Во мраке бесконечной ночи

Свою дальнейшую жизнь Лилия представлял смутно. Жизнь вне пределов службы – жизнь бедного калеки. Пуста, бессмысленна и не способна закрыть образовавшуюся брешь в груди. У Лилии выбили почву из под ног, заставив грубо удариться головой до темноты в глазах, не позволяющей шевельнуться. Некуда было идти, не к кому было идти: всё будет связано с замком, былыми днями. Всё было так близко, так привычно, но так далеко и незнакомо. К Баулу не пойти, в таверне не спрятаться. Столица – ад, в котором каждая улица нашептывала о прошлом. Но Лилия ушёл незаметно так же, как и вернулся после самой страшной и долгой ночи. Он оставил в разрушенном замке Роз всё, что было – даже частичку себя. Пробираясь сквозь чащу леса, Лилия повторял и повторял в голове тот хаос, в котором он остался один вместе с яйцом Маленоа. С ещё нерожденным, но таким горемычным дитя. Но больше Лилия вспоминал, как когда-то патрулировал эти леса и чащи. В них тоже осталась частица его души. Видимо, Лилия раздарил свою душу многому, оставив все до последней капли здесь, в лесах при столице. Иначе отчего такая пустота сейчас? Встреть он, наверное, вражеский патруль, то, может быть, сдался бы им позорно как пленник. Но он ушёл туда, где бои не велись. Врагов там не было. Да и никого не было. Долгое время Лилия был в одиночестве. Тишина, в которой пребывало его сознание, охватила весь мир вокруг, умертвив всё живое. Либо никаких звуков и не было вовсе. Тишина – лучший способ услышать свои мысли. Они были где-то далеко, слабо давая о себе знать. Либо Лилия слишком усиленно их от себя гнал. Но бессонными ночами, когда он находил себе приют – обычно какие-то таверны попадались на пути – они, его демоны, живущие внутри него самого, травили Лилию хлеще самой ужасной отравы. "Не справился", "не защитил", "предал" – шептали знакомые голоса, которыми мучила совесть. Лилия страдал, пытался оправдать себя, как подсудимый, которого всё же казнят. Но слов не находилось. Потому что он со всем был согласен. Стали мучить кошмары. Все об одном. Спал Лилия теперь беспокойно, как никогда не спал. Утром чувствовал себя хуже, чем вечером, когда ложился. Покой ему уже не снился. Во сне его кто-то гнал, как будто бешенные собаки пытались затравить. И чаще всего догоняли. Лилия пытался сбежать от самого себя, но это было чем-то невозможным. Невозможно перечеркнуть всё и не жалеть об этом. И не страдать от этого. В этом мире под холодным солнцем у него отобрали его место. А новое Лилия ещё не нашёл. И не искал. Тяжело проститься со старым. У него столько осталось. Столько мыслей, о которых остаётся только сожалеть. Маленоа и Леван умерли, Долина Шипов разрушена. А маленький нерождённый принц, будущий наследник разбитого государства, остался одинок. Он даже не родился, но уже вкусил одиночества и тоски. Теперь с ним не было никого, кто пëкся бы о нём и искренне любил. Лилия и об этом сожалел – он ведь поклялся Маленоа защищать её дитя. Даже здесь нарушил обещание. Тем, кто приносил клятву, а после нарушал её, следовало бы убить себя, но Лилия не находил на это сил. Чем дальше уходил от привычного мира, тем сильнее влекло назад, будто цепями сковали. Но возвращаться нельзя – таков приказ, а Лилия их никогда не нарушал. Шёл из города в город, пока дорога уводила его всё дальше из дворца. В каждый город, в который он входил, его никто не узнавал. Это и к лучшему, нечего суматохи наводить. К тому же, он теперь никто и ничто. Все знали о генерале Долины Шипов. О Лилии Ванруже не знал никто. Слышать порой слухи о себе довольно забавно. Особенно, когда не было сил остановить клеветника. Ещё ни разу не звучало слова правды. Лилия ни соглашался, ни отрицал. От него ничего и не требовали. Лишь оказывать участие на всякие бредни. Кивать, когда надо. Лилии дела нет, чему он там кивал. С тех пор, как всякий смысл перестал им быть, а он просто стал путником без конечной цели, Лилия пристрастился к выпивке. Раньше в свободное время – крайне редко, потому что и минуты свободной не выдавалось – мог посидеть с Баулом и слегка выпить. Но дела постоянно заставляли бежать, бежать, бежать, не останавливаясь. Теперь же ничего не занимало. Бежать нет смысла, ведь конечной цели нет. И всё своё время Лилия пытался избавиться от лишних мыслей. Ведь раздумие равнялось страданию. Но жить так дальше было нельзя, он понимал. Просто не понимал, что делать. Если существо появилось на этот свет, значит где-то было и его место в мире. Даже если со своего места гнали, то должен же где-то быть ещё один приют. Где-то в это мире, пускай даже не в Долине Шипов, должно быть место для отверженных. Лилия почти близок к тому, чтобы найти его, где можно будет забыться и начать сначала свою жизнь. Где никто не знает Лилии Ванружа и постыдной истории его падения в пропасть. Отверженный, изгнанный отщепенец – так унизительно для бывшего первого генерала. Так ли себя чувствовали все изгнанники? Или для Лилии это чувство особенно, ведь, в отличие от них, он хоть кем-то был. Лилия не знал, но знал бы, кто смог бы его понять – он помнил отщепенца, который так боролся за свою жизнь, будто она чего-нибудь стоила. Если бы она, конечно, сейчас была жива. Но Лилит точно была обречена на мучительную смерть: той, кто привык жить магией, без неё будет никак. Каждый вздох её был пронизан магией, а без неё она, как цветок, увяла. Но Лилия другой. Он привык надеяться только на себя самого. Ни на магию, ни на товарищей. Только он. И теперь он выберется с этого дна безнадёжности, даже если придётся выбиться из сил. Лилия сделает всё, чтобы жить спокойно, глубоко дыша, а не греться призрачное мечтой о спасении или другой жизни. Как и всякий другой раз, он сам себе поможет. Мир за Долиной Шипов огромен. Лилия читал о нём. Город Роз, страна Горячих Песков, Земля Героев – перед ним теперь был весь этот мир. В обмен на это всего-то нужно отказаться от старого. И Лилия, стиснув зубы, готов решиться на эту жертву. Иного не оставалось. Ему не доставало лишь знания, что это всё не зря и он не шагает в пропасть. До небольшого городка, откуда он сможет затеряться среди огромного множества разных людей и чужих жизней, с которыми Лилию совсем ничего не связывало, оставался день пути. Поэтому сегодняшнюю ночь он проводил в очередном захолустном городишке, пропитанном вонью. Лилия снова сидел среди других, слушая болтовню вокруг себя. Все равно уснуть не сможет. Мешки, которые залегли под его глазами слишком красноречиво говорили о его горе. Лилия теперь слушал, потому что чужие беды – пускай и самые незначительные – заставляли хоть сколько-то отвлечься. Но только среди слов и привычных рассказов о неурожае или неудачной торговли промелькнуло что-то новое. Лилия прислушался. Теперь уже серьёзно осмысляя каждую чужую фразу. Колдунья. Которая опять приходила в город и что-то покупала. Значит, скоро опять не будет ничего продаваться. И можно снова ожидать бед и неудач. Странный разговор, ведь о ведьмах Лилия не слышал давно. С тех пор, как он победил последнюю, и её отправили в ссылку – на медленную смерть, если откровенно, – то он ни о каких ведьмах больше не слышал. Либо, испугавшись, скрываться стали лучше, либо правда перевелись. Правда, потом раздалось имя – с чужих уст звучало, как имя прокаженной. И Лилию словно по голове огрели чем-то тяжёлым. Таких случайностей не бывало. В совпадения Ванруж не верил. Оставалось одно – она. Пока он думал, что Лилит давно умерла и стала позабытой частью его прошлой жизни, она была вполне живая и стала снова отщепенцем среди других. Теперь они друг другу гораздо ближе по статусу. И кажется, по пониманию друг друга. По крайней мере, Лилии теперь было ясно какого это: когда со всех сторон дно, кругом темно и беспросветно. Ни солнца, ни людей – совсем ничего живого рядом. Ты один надеешься, что судьба снова, если не улыбнётся, то хотя бы повернётся боком к тебе. У Лилии снова разболелась голова, а глаза болезненно заныли, будто их хотелось вырвать из глазниц вовсе – последствия бессонных ночей. Он не дослушал до конца какую-то глупую байку. Он знал и так, кто такая Лилит. Хотя за все эти годы все, что он помнил о ней – обозленные глаза и назойливый вопрос о снах палачей. Плохо спали палачи, Лилия теперь это уверенно мог ответить. Почему на следующее утро он, несобранный, почти болезненный – а ведь когда-то он мог пугать других, – побрёл в сторону леса, а не прочь из города? Сам не мог сказать точно. Лилия вошёл на территорию, которую местные жители отдали под длань правления пугающей их ведьмы (даже не зная, что никакая она уже не ведьма вовсе). То, что Лилит чувствовала себя здесь, как дома, не было даже сомнений. Правда, здесь тени деревьев не так склизки, как там, где она жила раньше, а ветер добрее и пробегал мимолетнее. Но здесь переплетения дорожек уводили, куда ни один разум не понимал. А сочный хвощ щекотал ноги, пока гнилой мох разваливался от твёрдых шагов. Лес мог давить, требуя чужаков удалиться. Но только Лилия тоже здесь как свой. Он не выказывал страха, не вслушивался в каждый звериный шорох. Он не дома, но и не случайно забредший путник. Лилия в мгновение стал натуральной, естественной частью леса. Что он искал здесь, среди деревьев, сложно сказать. Возможно, хоть какого-то понимания, которого ему так не недоставало. Лилия сам не совсем понимал, что же ему конкретно нужно. Просто увидеть. Хоть что-то. Даже никаких слов не нужно. Лилит ничего не скажет ему, кроме ядовитой желчи. Лилия просто увидит то, что считал давно сгнившим и умершим. И тогда станет ясно, что выжить можно даже, если всё тухнет безнадёжностью. Наверное, это ему нужно. Подтверждение, что если бросить вызов жизни, смерти, печали – то их можно обыграть. С трудностями, но всё же. Лилии этого достаточно. Никто не сказал, как её найти. Лилит, видимо, стала умнее – теперь никому не говорила, где она. Хотя в этот раз она и не скрывалась. Тогда за её жизнью шла смерть в лице королевской ищейки Ванружа. Теперь Лилия шёл по невидимым следам, которые за несколько столетий, впитались в лесной полог, чтобы увидеть эту жизнь. Жизнь, пробившуюся сквозь тернии невзгод. С востока леса тек ключ. Тоненький, едва приметный, но ниже по течению складывался в пруд. Место умиротворенное. Лилия присел, набирая в ладони воду и брызгая себе на лицо. Холод пробуждал хлеще любого иного средства. Со стороны – противоположной которой он пришёл – раздалось шуршание. Ещё совсем далеко и слабо, но Лилии было достаточно, чтобы услышать. В этот раз явно не полёвка копошилась в корнях. Шуршание складывалось в тихий звук ходьбы. Лилия не предполагал, а почти знал, кто шёл. Бесшумно ходить умели единицы, а поступь мягкая – значит, женская. Лилия быстро взлетел на дерево, прячась невысоко среди густой листвы. Она вплыла на поляну грозовым облаком, бросая привычно корзину под дерево, садясь рядом. Складки многослойных болотно-зеленых и чёрных юбок и лоскутов одежды заколыхались, показывая худые ноги. Лилит теперь гораздо больше стала походить на ведьму из страшной сказки: взлохмаченные, длинные волосы, лезущие во все стороны, крючковатый нос, слишком явно вырисовывающийся на худом лице. А ещё Лилия увидел её руки – видимо, скрывать их от скверны стало бесполезно. Да и не надобно. Лилит порылась в корзинке, вытаскивая тетрадь и угольный карандаш. Лилия видел, как она сгорбилась, подтянув к себе удобнее ноги. Каждое движение – движение живого. Поверить невозможно: Лилит как крыса, которая всегда остаётся живее всех живых и от которой невозможно избавиться. Судьба сыграла злую шутку, даровав ей долгую, но такую неказистую, жалкую жизнь. Хотя не Лилии теперь об этом твердить. Он свой жизненный путь прошёл лишь на половину. Столько всего ещё могло быть. Но всё привычное погрязло во мраке. Правда, теперь Лилия понимал кое-что: даже на обломках жизни прорастало что-то новое. Теперь просто нужно схватиться за это, чтобы не затеряться вновь в пасти безликого мира. Лилия ведь не один в мире скиталец. Раз справилась она – живущая вечно одна, без магии, но с ненавистью и с нескончаемым желанием жить, – то справится и он. В борьбе за жизнь Лилия прежде – и, видимо, ныне – никогда не принимал поражения. Теперь он гораздо лучше понимал Лилит, хотя ему казалось, будто он никогда её не поймёт. Когда читал её дневник, то ему казалось, что все мысли – бессмысленные стенания. И не ему об этом думать. Но только глупец зарекался. Оказавшись на дне пропасти, Лилии стала ясна её обреченная тоска. Когда назад пути не было, оставалось лишь жить с камнем обречённости на сердце – не хотелось ничего, кроме как взвыть от безысходности. Лилия понимал. Понимал, хотя не мог и не смел ничего сказать. Начать разговор, заявить о своём безмолвном присутствии – дикая глупость. Будто почувствовав чужака и его взгляд, Лилит обернулась. Резкий взмах волосами – и туда, где среди веток скрывался Лилия, глядело её серо-худое лицо. И снова злые – хотя скорее больше уставшие – чёрные глаза. Не будь Лилия так уверен в своём умении скрываться, подумал бы, что она его увидела. Но Лилит, пробежавшись глазами по ветвям и листьям, склонилась обратно над книгой. Возможно, это ощущение пристального взгляда, будто она жертва дикой охоты, ей знакомо. Иначе, почему Лилит беспокойно вжала голову в плечи, всё ещё оглядываясь. Но никого она так и не нашла. А Лилия так и не окликнул её. Время не то. Все разговоры для них пусты и бессмысленны. Лилия не нарушил вязкую, как болотная трязина, постоянную тишину её жалкой жизни. Уйти невозможно, пока не уйдёт она. Лилия после бесшумно её проводит, так и не выдав себя, но узнав в её походке всё невысказанное. Этих немых знаков ему достаточнее слов. Но ближайшие часы он проведёт здесь в сумраке своих мыслей. Может быть, ему стоило потерять всё. Отринуть – и физически и морально – старую жизнь, чтобы обрести что-то новое. Лилия выдохнул, и этот вздох подхватил и унёс ветер. Они теперь похожи – такие же свободные и неприкаянные. Раз свершилось, значит, было предначертано. А Лилия не в силах воевать только с судьбой – это сражение он всегда проиграет. Значит оставалось покориться. Отступать очень трудно, признавать бессилие – ещё труднее. Но сейчас в тишине Лилия перенимал чужое смирение, иногда поглядывая на Лилит. Сегодня она его поразила. Тем, что была жива. И даже вполне неплоха, гораздо лучше, чем он её помнил в последний раз, когда её вели на казнь. Сила воли Лилит оказалась сильнее, чем он полагал. Даже забавно, что они так похожи. Лилия уйдёт. И в его жизни после снова наступет рассвет. Затем когда-нибудь снова придёт весна. Пускай пройдёт ни один век, но он сможет забыть. А главное – сможет перестать винить себя. Возможно, тогда Лилия ухватится за то, что сможет назвать счастьем. А пока он на дне. На дне и глядел на небеса, до которых ему уже не дорваться. Единственно, что абсолютно жалко, – что он так и не сдержал слово, данное Маленоа. И Лилия никогда не увидит её ребёнка. И это дитя никогда не узнаёт о нём. Они не увидят друг друга. Никогда. На земле, не зная о Лилии, но наверняка чувствуя кого-то незримого, беспокойно обняв ноги, сидела Лилит. Она на небеса уже давно не смотрела – путь туда ей закрыт. Поэтому она правила рутиной своего болота, ничего не меняя. Она-то твёрдо уверена, что тень её счастья неуловима и всё же, наверное, придумана её отчаявшимся воображением. Так, вдвоём они оказались по одну сторону баррикад против всего мира. Сами ещё смутно – или вовсе не понимали этого. Лилия не чувствовал, а Лилит не могла знать, как их линии жизни из параллельных превращались в пересекающиеся...