Полуликий Король

******

            Она практически выбилась из сил.             Словно сияющая падающая звезда посреди бескрайней космической пустоты, она летела, куда глаза глядят, и пыталась лишь не рухнуть камнем оземь, а всё, даже сам воздух, этому противилось. Будто бы запутавшись в ожившей штормовой туче, бьющей вокруг рубиновыми и аметистовыми молниями, она уворачивалась и отбивалась от то и дело набрасывающихся на неё фантомов — ободранных до мяса и костей человеческих и демонических образов, объятых клубами едкого дыма. Они бились об неё, как волны о борта корабля, пытались ухватиться когтями за белые крылья и вгрызться зубами в израненную девичью плоть, но она отбивалась. Ей было невыносимо больно и дышала она от натуги и усталости через раз, но пурпурное магическое пламя, зарождающееся в груди и высвобождаемое пасами рук, знало своё дело и сжигало призраков до тла.             Но вечно она так держаться не сможет, и, если ничего не предпринять, окружившая её мгла возьмëт своё. Единственным способом развеять ночной мрак всегда было зажечь свечу — и она перекрутилась юлой, чтобы остановиться и встретить грудью преследующий её вихрь кошмаров: лиловый огонь сорвался с ладоней потоком ядовитых змей, жадно проглатывающих или свирепо разрывающих на лоскуты демонов ради защиты хозяйки, а затем устремились в одну точку, чтобы собраться в маленькое, но невероятно жаркое Солнце.             Сияние пламени тут же выжгло из бытия наиболее яростные тени, а остальные трусливо отступили… Но то, что стояло за ними и направляло на неё, как цепных собак, никак не среагировало на зажжение новой звезды. Оно даже усмехнулось.             Свет распространялся всё дальше, приводя к упорядоченности и покою сам мир, обратившийся невообразимым хаосом теней и стенающих чёрных ветров — так ей показалось, но в действительности она лишь дала себе возможность разглядеть очертания живого мрака, что подобно каракатице тянул щупальца всюду, куда хватало взгляда. У этого существа было человеческое, но до безобразия искорёженное и иссушенное тело, словно собранное из кусочков своего же портрета, чадящие из глубины изломанной грудной клетки дым и копоть укрывали его, как посмертный саван, и тянулись вокруг подобиями подола и рукавов, как если бы вся окружающая реальность сама по себе являлась ему одеждой и плотью, а его лицо…             По щелчку кривых костлявых пальцев рукотворное светило сдуло чёрным ветром, взаправду домашнюю лучину, и не успело пройти мгновение, как он оказался перед ней, схватил рукой за шею и потянул вниз. Они летели очень долго, пока краем глаза белый ангел не заметила нарастающее сияние пламени: вся земля и море были поглощены живым пожаром, они сами стали им, кроме единственного каменного выступа, о который чудовище её и приложило. Она окропила его руку кровью, вырвавшейся изо рта, и одарила криком яркой, сводящей с ума боли, когда крылья обратились оборванными лоскутами, а позвоночник и рëбра заходили ходуном от силы удара.             Ему это явно понравилось, и Дьявол потянулся к её лицу другой рукой, а из ладони вырвалось множество багровых отростков, сложенных из жил и вен, чтобы…             И Друэлла резко распахнула глаза, чтобы увидеть уходящий высоко вверх потолок своих покоев.             Такие кошмары всегда проскакивали струнками безумия и обречëнности в её разуме, сбивая дыхание, учащая пульс едва ли не до удушья и остановки сердца, и эта ночь не стала исключением: ей понадобилось некоторое время, чтобы прийти в себя, пока стискивала зубы и цеплялась мëртвой хваткой за простыню в надежде хотя бы немного облегчить панический приступ. Её грудь вздымалась в такт обрывистому биению, аритмия отзывалась колющей болью в лопатках и в левой руке, словно бы та жила отдельной жизнью. И скончаться бы ей сейчас в собственной постели, если бы не ощущение того, как тонкий кожаный хвостик с навершием в форме наконечника стрелы крепко обвился вокруг правой ноги, а всё сокращающееся в конвульсиях тело оказалось заботливо укрыто перепонками крыльев, будто щëлковым одеялом. С очередным ударом сердца оно в миг сжалось, чтобы больше её не побеспокоить, приглушив даже бег крови во внутреннем ухе.             Четвëртая дочь Повелительницы Демонов и Падшего Героя, наследная принцесса Демонического Царства Маккай, покорительница королевств Веридии и Альватреза… Но сейчас она не была ни одним из этих имëн, и любой, кто осмелился бы на неё взглянуть в эту ночь, не узрел бы перед собой ничего иного, кроме напуганной юной девушки, смахивающей в лица слипшиеся от холодного пота копны седых волос и пытающейся закрыться крыльями от всего мира. Она бы не простила себе, если бы позволила хоть кому-то увидеть в настолько жалком состоянии — ни сёстрам, ни родителям, ни собственным телохранительницам, — и в такие моменты задавалась вопросом, смогла бы выказать перед любимым мужчиной подобную слабость, чтобы получить помощь хотя бы от него?             Возможно, если бы он имел хотя бы призрачные перспективы появиться.             В бытие представительницей гордой расы лилим, предводительниц рода суккубьего, ей была предначертана жизнь богини, к ногам которой падают великие державы и человеческие Герои, но постоянное планирование, забота о линиях снабжения, переговоры, деловые сделки и обустройство новых территорий по образу и подобию мечты своей и своей матери — всё это оставляло её не у дел любовных, а цепляться к мужьям своих же подчинëнных было ниже её достоинства. Быть может, если бы она отринула осторожность, сама вышла на поле боя и рискнула жизнью ради того, чтобы найти лишь только своего, единственного и несравненного, спутника сердца, то она бы его отыскала… Но как быть, если риск обернётся тем, что войска останутся без военачальника в её лице? Как простить себе слëзы матери и ярость отца, потерявших ещё одну дочь, и горе соратниц, чей идеал рассыпался во прах и пепел под ударом очередного легендарного клинка в руках «предречённого спасителя рода людского»?             — Не в этом тысячелетии. — ответила она своим упадническим мыслям и раскрыла рассечëнные кинжальными зрачками алые глаза.             Она снова стала собою, и, коснувшись не стопами, а лишь кончиками пальцев ковра, плавно слезла с кровати. Демоница развела руки в стороны, давая сведëнным от судороги мышцам и суставам почувствовать свободу, и глубоко вздохнула, чтобы позволить такому родному освежающе-сладкому воздуху заполнить лëгкие и выгнать оттуда затхлое дыхание. Вместе с тем, прогоняя ночной морок и наливаясь силой от простого пребывания в отчем гнезде, её кожа, побледневшая от измождения и истощённая сражением с воображаемым врагом в глубинах сновидений, вновь приобрела блестящий светло-лиловый оттенок, а многочисленные змеящиеся чëрные татуировки по всему телу зажглись фиолетовым заревом. Теперь не было бы ошибкой в эту безлунную и пасмурную ночь счесть светилом её саму, и Друэлла воспользовалась этой магией, чтобы заставить тени под ногами обрести объём, вздыбиться вверх и облепить руки, ноги и туловище, обретая вид пусть и неимоверно вульгарной, но всё же не лишëнной большей доли шарма одежды.             Этот чёрный корсет, казалось, не закрывал вообще ничего и не вполне очевидно, для чего нужен, ведь пышной груди или завидным ягодицам лилим было попросту не суждено обвиснуть или потерять в упругости, в отличие от человеческих женщин, однако демонесса давно для себя уяснила, что наличие подходящей «боевой комбинации» могло рассказать жаждущему стать её мужчине куда больше, нежели до пошлости банальная нагота. В любом случае, показывать ни свои втянутые розовые сосочки, ни девственную киску хоть кому-то вперёд него она не планировала, что, тем не менее, не распространялось ни на внутреннюю сторону богатого бюста, ни на плоский животик с этой небольшой милой впадинкой, ни на начисто выбритый лобок. Ей также всегда хотелось выглядеть немного выше и представительнее своей от природы хрупкой комплекции, так что она уже разучилась ходить на полную стопу, заставляя тени собираться в сапоги-чулки на высоком каблуке, а руки покрыли чëрные перчатки без ладоней, но с единственным креплением к указательным пальцам — она здраво рассудила, что неплохо бы смотрелось и на средних, но в таком случае если по какому-то «роковому стечению обстоятельств» неким «безмерно коварным злодеем» на её безымянный палец окажется «насильно» надето обручальное кольцо, то они будут друг другу мешаться и придëтся всё равно поменять имидж, хоть бы и так незначительно, а это бы значило разочаровать ненаглядного…             В общем, она до сих пор не потеряла надежду, что заслуживало хотя бы кивка понимания бедственного положения одной из принцесс демонического рода, правда ведь?             Но вместо того, чтобы жалеть себя, Друэлла вышла на балкон покоев и оглядела лежащий под ногами Баал-Берит — столицу империи матери. Возведëнный из чëрного камня и не единожды перестраиваемый по воле прежних Владык, этот город всегда представлял собой средоточие всей тьмы этого мира, ибо фундаментом ему служили кости и агония тех, кто не покорялся воле Повелителя Демонов, а надстройкам не было числа, из-за чего крепость представляла весьма устрашающее зрелище — во всяком случае, раньше. Взойдя на престол, новая королева первым делом распорядилась направить силы на то, чтобы спилить бесчëтные шипы и острые шпили, зарыть трупные ямы, разобрать эшафоты по досочкам и гвоздикам, снять с пик головы бунтовщиков против режима своего предшественника и придать этому всему хоть сколько-нибудь лицеприятный вид, чтобы подданные не боялись здесь жить, но стремились.             А стремиться ведь было кому и ради кого, потому что сейчас, втягивая носом интенсивные течения духовной силы и демонической энергии, вздымающиеся к небу вместе с потоками воздуха, Друэлла явственно почувствовала: этой ночью не спалось не только ей, и как минимум половина столицы предпочла заниматься делами, куда более приятными и куда менее спокойными, нежели сон. Словно барабанный бой, отбивали ритмичный такт два разгорячëнных сердца в одном из окон, в другом же обливался потом инкуб-скульптор, потерявший счёт часам в творческом угаре, ваяя в своей мастерской молотом и долотом из камня образ любящей жëнушки, что всё это время позировала ему и попросту отказывалась идти в кровать без любимого. Имелась в стане «сов» и подобная Друэлле, но несравнимо менее высокая по статусу синекожая дьяволица, что сидела в своей мелкой торговой конторе, перебирала бумаги, просматривала счета… И обливалась горячими слезами зависти, вынужденная подписывать очередной десяток прошений о «внезапном» декретном отпуске своих сотрудниц, кому улыбнулась удача найти суженных, а ей самой — пока что нет.             Именно ради всего этого и стоило идти тем путём, которым она и её семья шли до сих пор, и принцесса сложила руки под грудью, прикоснувшись когтистым пальцем к ямочке под поджатой нижней губой. Чего-то в этом пейзаже определëнно не хватало, но только чего?             Осознание пришло ей вместе с дыханием ветра, из-за которого девушке пришлось завести пряди чëлки за ухо, чтобы волосы не лезли в глаза, и она ткнула в небо щепоткой из большого, указательного и среднего пальцев. Начав движение от извилистой татуировки на ключице, по её руке поползла чëрная молния, обвилась вокруг предплечья, лизнула ладонь, сгрудилась на кончиках пальцев, словно кобра на изготовке броска, и сорвалась по направлению указующего перста хозяйки. Звука грома не было — лишь чириканье электрических разрядов, гудение воздуха от наполнившей его избыточной демонической силы и вид того, как в месте соприкосновения с заклинанием массив дождевых туч разошëлся в стороны и растворился, как его и не бывало. Теперь в иссиня-чëрном небе горели мириады далëких звëзд, что как двигались в полном одиночестве, так и собирались воедино, напоминая русло реки, пересекающее весь видимый небосвод, но одно светило выделялось на фоне всех остальных — словно выточенная из кварца луна, озаряющая мягким свечением вновь открывшуюся её взору землю. Лучи персикового света заиграли блеском по обсидиановым крепостным стенам и шпилям, по черепице скатных крыш и по стёклам окон, преломляясь и заливая комнаты домов и залы дворцов бархатным сиянием.             Теперь пылающий страстью мужчина мог в полной мере оценить, насколько прекрасна сладко стонущая под его напором хрупкая женщина, скульптор заметит хоть и мельчайшие, но непростительные и требующие исправления недочëты, случайно оставленные им на изваянии своей музы, а взгляд бедной руководительницы хотя бы не замылится на мокром месте, и она завершит начатое ради своих работниц, ведь не ей было им запрещать, хотя всё это изрядно бесило. Демоническая принцесса же, удовлетворившись делами рук своих, щëлкнула пальцами — и рядом с ней возник небольшой рунический круг, куда Друэлла засунула ладонь и достала оттуда крохотный гранëнный рубин. Это был записывающий дата-кристалл, в глубине которого она увидела отражение всей окружающей её красоты: теперь изображение можно было извлечь в любой момент объёмной панорамой, чтобы какой-нибудь живописец смог проявить свой талант и перенести это на картину, витраж или на целую фреску.             Завершив запись, демоница запрятала устройство обратно в печать, хлопком в ладоши развеяла её и уже было хотела попробовать снова уснуть в надежде на более приятные сновидения, однако ушей донëсся некий посторонний звук. Интенсивный, скрежещущий — и знакомый, идущий из глубины замка.             «Неужто опять?» — этого она не произнесла, но зычно выдохнула и опустила плечи. Нужно было выяснить, что в этот раз пошло не так.             Друэлле потребовалось немного времени, чтобы миновать пару этажей и пролётов, следуя на шум, и оказаться перед широкими деревянными дверьми. Аккуратно приоткрыв одну из створок, девушка просунула голову внутрь, чтобы лицезреть картину, что для многих показалась бы фантасмагоричной, но ей самой всё это виделось как никогда обыденным. Небольшой, не отличающийся какими-то особыми изысками в интерьере, этот зал напоминал собой каморку подмастерья, заставленную мольбертами с накрытыми от посторонних глаз картинами, тумбочками с баночками старой высохшей краски и инструментами самого разного артистического назначения. Звук же исходил из центра помещения, где расположился станок с осевым механизмом, за которым на раскладной табуретке работала женщина.             Её длинные серебристые волосы были собраны за спину несколькими завязками по всей длине, чтобы случайно не намотаться на бешено вращающийся точильный камень, приводимый в движение её ступней, беспрестанно нажимающей на стартовую педаль, в то время как обеими руками та держала и направляла подвижный металлический штатив с прикреплённым к нему крохотным изумрудом. Нижнюю часть лица было не разглядеть из-за скрывающей косынки, как и верхнюю — из-за плотных столярных очков, защищающих глаза от того, чтобы в них попала кристаллическая пыль, что сейчас вместо этого плотным слоем оседала на уже порядком потëртых стëклах. Сама дама была облачена в прозрачно-чëрный облегающий пеньюар под рабочим фартуком, исполосованным застаревшими мазками краски и масла, а длинные белые крылья сложены за спиной так, что под волосами не разглядеть, однако на схожесть мастерицы с демонической принцессой указывали два тонких рога из слоновой кости, зигзагом идущие от макушки назад, а также характерные тату, просвечивающие сквозь тонкую, едва ли ощутимую при прикосновении ткань.             Несколько отшлифовав зелëный камень, она стëрла большим пальцем полоску крошки с очков, подняла указательный вверх и крутанула им у виска. В этот момент возле штатива образовалась круглая магическая печать из твëрдого голубого света и плюнула в камешек струйкой воды, смыв пылевой налëт и смочив каменную кромку. Она продолжала делать такие жесты правой рукой, счищая с изумруда стружку водой под давлением, а левой перемещала драгоценность под разными углами, стачивая неказистые проплешины и грани, чтобы минут через десять остановить станок и, стянув с лица уже изрядно заляпанные грязью очки, полюбоваться на результат поистине искусной огранки.             — Снова решила отобрать у своих ювелиров работу и пощеголять умениями перед подданными? — улыбнулась Друэлла, но не тому, что особа её статуса занималась такими вещами, а тому, как та вздрогнула при виде отражения лилим в изумруде.             Как обычно, она была слишком беспечна, даже не заметив появления принцессы.             — Ох, родная, когда ты…?! — серебровласка было возмутилась, но тут же догадалась о причине появления здесь дочери и виновато кивнула. — Прости. Похоже, я тебя разбудила…             — Ничего, мам, это не из-за тебя, просто дурные сны.             — Вот как? — Фианна развязала косынку и сняла ткань с лица.             — Меня больше волнует, почему ты сама не в постели в такой час? Только не говори, что вы с отцом опять разругались, ведь в таком случае…             — Нет-нет, что ты, конечно же мы не…! — женщина помахала руками в знак отрицания, но девушка посмотрела на неё, как на нашкодившего котëнка и приподняла бровь, явственно дав матери понять, что её-то она может не пытаться обмануть. — Н-ну да, мы поругались. Я не захотела уступать, а он вспылил и ушёл в другую часть замка, это где-то на неделю, а я, сама знаешь, не могу уснуть не в его объятиях. Просто не получается. Наверное, старческая избалованность.             — Как же с вами со всеми тяжело.             Решив не оставлять матерь в гордом одиночестве, Друэлла вытянула её из каморки, навела им обеим чая на травах и усадила за столик на балконе, чтобы успокоить нервы и докопаться до сути вопроса. Многие, она могла поклясться, представляли общение лилим с Повелительницей Монстров чем-то непомерно эпическим и пафосным, как если бы одна стояла на колене перед троном другой и докладывала об успехах с низко опущенной головой и приложив руку к сердцу в знак верности, но всё обстояло в действительности так, как выглядело в эту пору: мать с дочерью просто наслаждались ночным бризом, тëплым чаем и секретничали о своём, о чём другим слышать не следовало хотя бы из вежливости.             — «Полуликая тень», говоришь? — обеспокоилась златоглазая демонесса, а чëрный камень в колье у неё на груди сверкнул лиловым блеском.— «Из мрака и огня»?             — Да, одна часть лица у него была похожа на сплетëнный из пламени череп, — она закрыла левый глаз ладонью. — А другая будто бы из дыма от этого зарева. И я ничего не могла сделать, никак увернуться или защититься. Всегда так больно…             — И ты видишь это каждую ночь? С каких пор и почему раньше мне не рассказала?!             — Не каждую, просто иногда, когда на душе отчего-то неспокойно. — Друэлла прикоснулась кулачком к солнечному сплетению от давящего чувства. — А когда началось… Наверное, лет пять назад, точнее не скажу, не припомню. Этот кошмар всегда начинается сам по себе, как если бы в наказание за что-то, в чём провинилась, но сама не знаю, а потом тает на утро, что я даже не могу точно сказать, видела его этой ночью или уже неделю назад. Я чувствую, как грань между сном и явью сначала стирается, потом крепчает, и снова, и снова, и снова.             Принцесса посмотрела на задумавшуюся королеву и перебрала большими пальцами друг об друга на кромке чашки.             — Думаешь, я начинаю сходить с ума?             — Это не безумие, родная, а, быть может, предсказание?             — Я не умею прорицать, мама. В противном случае, я бы уже обуздала эту силу и обратила нам во благо, ты меня знаешь.             — Не всякий дар можно использовать, как того захочешь, Друэлла. Уж поверь мне, я знаю.             — Ты тоже видишь нечто подобное? — удивилась она.             — В своё время я более предчувствовала, нежели видела во снах подобно тебе, и порою это сильно мне помогало, пока я взбиралась на престол Маккая. Сновидения — это отражение нашего разума, наши мечты и страхи, но если ты никогда в жизни не видела никого, кто был бы хоть отдалëнно похож на эту тень, то и твои видения — это не кошмары, а, вполне возможно, доставшаяся тебе от меня по наследству способность ко взлому.             — «Взлому»?             — Когда провидцы и сказители грëз пытаются узреть прошлое, настоящее или будущее, при этом по-настоящему общаясь с силами судьбы, то они либо «отмыкают» замки на книгах пока ещё не написанных историй, либо им намеренно дают «подсмотреть» ради того, чтобы всё пошло, как должно.             — Ты веришь в судьбу? Вот уж никогда бы не подумала.             — А как ещё объяснить то, что я повстречала Иссея? Или родила тебя? — она иронично улыбнулась, чем смутила кровоглазку. — Или ты думаешь, что без хотя бы толики удачи и помощи со стороны чего-то настолько, с первого взгляда, абстрактного, я бы заняла трон Повелителя Демонов? Чтобы такой рядовой суккуб-перебежчик, как я — да пробилась сквозь генералов лорда Трэн-Крома? Архидьяволов, способных испивать целые моря и заслонять звёзды по щелчку пальцев? Или того хуже — свергла его самого, инкарна Тьмы на земле и обещанного нам Маршалла Апокалипсиса, чьë правление заняло лишь десять лет, но продлись оно хотя бы на день дольше — и всему пришëл бы конец? Нет, Друэлла, нет уж.             Она покачала головой, поглаживая края фарфоровой чашки.             — Что-то такое определëнно есть. Что-то подсказывало мне, как лучше направить команду Героев, чтобы они добились победы и спасли всех нас от холодного небытия. Что-то сподвигло меня пойти по стопам твоего деда и пролить кровь единиц, чтобы жизни миллионов стали хоть немного светлее. Что-то подсказало твоему отцу не опускать занесëнный над моей головой меч, когда он уже был готов, и…             — Я поняла. Всё хорошо. — она прикоснулась пальцами к руке матери, чем будто бы вывела ту из видений ужасающего прошлого.             Верно, ради этого они с ней и боролись. Чтобы опасности, которым сумасброды на подобии прежнего Владыки Демонов были готовы подвергнуть самих себя и весь мир на поживу своей ненависти, более никогда не имели места ни здесь, ни где-либо ещё. Чтобы простой девчушке с хиленькими белыми крылышками, лишь желающей найти свою место в непростой жизни, не пришлось вонзать ножи в спины своих друзей и товарищей, обманывать и манипулировать врагами и взваливать на себя столь тяжкую ношу, к которой её не располагала сама природа. И чтобы доказать самому миру, что отец Фианны и дедушка Друэллы, когда-то заступивший своему вожаку дорогу из нежелания проливать кровь жителей человеческой деревни и поплатившийся за это смертью на зубах собственных собратьев, был единственным, кто среди всех остальных тогда поступил правильно.             — Не думала, что ты так хорошо умеешь философствовать, чтобы рассуждать о судьбе и предназначении.             — Ох, так ты заметила! — тут же раздухарилась мать, посчитав это похвалой. — Скоро ведь должна быть моя первая лекция, так что я тренируюсь формулировать мысли более объëмно, чтобы заставить слушателей хоть немного поразмышлять над услышанным.             — «Лекция»?             — Это была идея твоего отца: «Имперский Университет Естественных Наук». Здесь, в Баал-Берите. По его словам, это учреждение должно стать храмом не религии, но познания, где молодые перспективные инкубы, а также мамоно без царя в голове смогли бы проявить интерес к археологии, архитектуре, астрономии, ботанике, математике, животноводству, коммерческому делу, литературе и даже к той же философии. Ты не представляешь, насколько я загорелась этой мыслью! Я даже уже отдала распоряжение на составление строительного плана, чтобы академия выглядела именно тем, чем должна стать — символом грядущего будущего и…!             — П-похоже, вы все действительно настроены серьëзно. — Друэлла глубоко вздохнула. — Дай-ка угадаю: а причиной, по которой вы с ним поругались, былооооо…             — Потому что он против того, чтобы я была в преподавательском составе, представляешь?             — И я полностью его в этом поддерживаю! — выпалила она, а за спиной Фианны словно бы весь мир разбился осколками стекла от подобного кинжала под ребро.             — К-как ты можешь… Ты же моя дочь и должна быть на моей стороне…             — А ты, позволь уж тебе напомнить, Повелительница Мамоно. Даже если тебе скучно сидеть в тронном зале и подписывать распоряжения — это не повод всё оставлять и заниматься не пойми чем, будто бы кроме тебя достойных наставников не наберётся. Не сходи с ума, прошу тебя.             — Теперь понятно, почему у меня до сих пор нет внуков от тебя: ты ужасающе злобная вредина, Друэлла, и ни у одного мужчины в мире на тебя терпения не хватит. — постукала она указательными пальцами друг об друга и надула щëчки, и пришëл черёд дочери услышать «звон стекла» за спиной.             — Кх… Кх… Кх… Это здесь не причём, знаешь ли! Не моя вина, что ты такая ветренная, и тебе меня не задеть! — девушка сложила руки под грудью и отвернула голову, а сама чуть ли не рыдала от обиды. — Ты не педагог и никогда им не станешь.             — Это мы ещё посмотрим, хах. Если хочешь, можешь прийти на церемонию открытия и послушать мою приветственную речь для первого курса, я буду блистать! — было возгордилась она, но осеклась, когда лилим ударила руками об стол, что даже чашки с блюдцами подпрыгнули на месте.             — Если ты так сделаешь — весь Баал-Берит и окрестности опустеют, потому что все соберутся в зале для церемонии, они же в тебе души не чают! Как вы хотите там всех разместить?             — Это не проблема, если просто сделать само здание таким, чтобы все уместились, разве нет?             — Ты же понимаешь, что ради этого придëтся сделать сам университет размером с несколько кварталов — при том, что это совершенно избыточно, вы столько студентов не наберëте, у нас по известным тебе причинам не всё так хорошо с добычей строительных материалов, так ещё и сотни горожан придëтся выселить ради такой масштабной стройки. Ты об этом подумала? Или хочешь, чтобы твой «символ будущего для демонического народа» стоял где-то на болоте, на отшибе? Не сходи с ума, мама, повторяю тебе. Такие важные проекты лучше будет отдать Вальбурге — она-то, в отличие от нас с тобою, дипломированный градостроитель и логист, ей и будет лучше знать, как сделать по уму.             И Фианне не нашлось, что возразить. На самом деле, ей было попросту страшно перечить сейчас своей четвёртой дочери, когда та настолько побагровела от праведного гнева и глядела сверху-вниз на родительницу, которая с каждым последующим доводом всё сильнее вдавливала шею в плечи. Теперь посторонний наблюдатель не смог бы понять, кто кого был старше и кто кого вообще должен отчитывать.             — И-извини, доченька, ты права. Я просто хотела попробовать что-то новое, хотя бы на самом первом уроке. Подумала, что мой жизненный опыт поможет кому-нибудь из юных мамоно в полной мере осознать, в чём на самом деле состоит наша задача… Не хотела тебя огорчать всем этим.             — И ты прости, я зря вспылила. — она вновь уселась за стол и принялась восстанавливать дыхание. — У меня и в мыслях не было тебя в чём-то ограничивать… Просто постарайся хотя бы не так сильно увлекаться. Ты безмерно любишь каждого из нас — отца, нас с сёстрами, наших подданных, — и в этом нет ничего плохого, но нужно знать меру. Это ведь было первым, чему ты меня учила, помнишь? И теперь хочешь показать остальным, что не знаешь собственных уроков? Ты их императрица, так веди себя соответственно, хотя бы ради нас.             И на балконе воцарилась тишина. Друэлла уже сказала всё, что хотела, а Фианна лишь смотрела на неё и поражалась той мощью, что всё это время росла внутри столь юного тела и сейчас вырвалась наружу. Так рокотала сила подлинной Королевы Тьмы, которой в дочери теплилось несравнимо больше, нежели в ней самой.             — Ладно. Я тебя послушаюсь, но и ты постарайся ко мне прислушаться, хорошо?             — М?             — Я ведь не ради красного словца с тобою о судьбе заговорила, Друэлла. Мне кажется, ты не просто так это всё видишь, а существует серьëзная опасность твоей жизни.             — Что я столкнусь с таким чудовищным противником, которому не смогу противостоять?             — Только если это — не метафора каких-то глобальных событий, и если допустишь, чтобы вы с этой тенью стали врагами. Я не питаю иллюзий, что оно — нечто милое и дружелюбное, от всего этого веет запахом прежних Тëмных Лордов, что были до меня, но вполне может статься так, что тебе выпадет шанс изменить сценарий сна наяву, если сделаешь всё правильно. А я помогу тебе всем, что необходимо.             — Тогда… Мне следует найти его и переманить на нашу сторону?             — Не «переманить», а «договориться», дочь моя. — с особой сталью в голосе сказала Фианна, отчего белокрылая демоница даже вздрогнула. — Не форсировать, как ты любишь, а вдуматься в своё положение, навести справки, присмотреться и попытаться понять, что он есть такое, чем дышит, чего хочет, и чем ты могла ему не угодить. Едва ли столь тёмная и зловещая сила будет на стороне культа Верховной Богини — вполне возможно, что он им враг почище нашего, и стоит плясать уже от этого.             — Хорошо-хорошо, я поняла. Так и сделаю, раз уж…             — Друэлла. — она посмотрела на неё уставшим взглядом, полным скорби, чем стряхнула с девушки спесь. — Будь предельно осторожна. Наамы больше нет, и мы с отцом не переживëм, если потеряем ещё и тебя. Прислушайся ко мне, хотя бы на этот раз.             От этих слов принцесса Демонического Царства утеряла всю свою былую твëрдость и уверенность, обретя облик растерянной маленькой девочки, в одиночестве бредущей на войну. Иначе и быть не могло, ведь мать упомянула свою старшую дочь, что уже была не с ними. Этим женщина попыталась донести до неё одну простую мысль: дети — всегда тяжкий крест и величайшее сокровище для своих родителей, и не может быть для родителя ничего более тяжкого, нежели слышать о злом роке, поджидающем своего ребëнка за следующим поворотом             — Спасибо, что не стала прятать от меня свои кошмары, родная. Нам стоит ещё рассказать отцу, может и он чего посоветует полезного.             — Вы же с ним разошлись по разным спальням, забыла?             — Он тебя, своего маленького лучезарного ангелочка, любит больше, нежели меня, старого ворчливого суккуба, так что помоги мне, пожалуйста. Я с ним спорить не умею.             — Сто лет вы уже с ним вместе, пора бы хоть иногда проявлять характер.             — Вот найдëшь себе мужа, на которого не сможешь и за тысячу лет наглядеться — тогда мы вместе посмотрим, какой у тебя тогда будет характер.             «Вот ведь ведьма сердобольная.» — заключила Друэлла, а сама краем глаза заметила, как камень на груди матери вновь блеснул пурпуром.             Это было странное украшение, в высшей мере странное.

******

            — У меня сейчас мозги оплавятся и через уши вытекут. — запричитала Ризлетт и оттянула воротник рабочей рубашки.             Она и так сняла перчатки и белый фрак, чтобы окончательно не словить тепловой удар, но даже так сочащийся изо всех пор пот пропитал белоснежную ткань, заставив плотно налипнуть на кожу и на чëрный корсет. Стоял самый разгар летнего дня, на небе не было ни единого облачка, и даже искажëнный под солнцепëком воздух застыл в полном штиле, так что открытое окно никоим образом не способствовало проветриванию кабинета Грансурга, где сейчас они с Ризе занимались бумажной работой. Но если сестра реагировала на ослепительный солнечный свет и пекло, словно ночной вурдалак, и готова была воспламениться на ровном месте, то её брата это всё едва ли трогало. Его одежда также промокла до нитки, а лоб и руки блестели от пота, только он так с ума не сходил, полностью поглощëнный работой.             — Извини, я задумался и забыл взболтать «морозилку». Сейчас исправлю.             С этими словами юноша подхватил трость, положенную на край стола, и слегка стукнул одним из концов по небольшой стальной коробке, подвешенной в левом от него углу потолка; следом, из продолговатых прорезей в переднем щитке ящика повалил жиденький белëсый пар, а Ризлетт прикрыла глаза от ощущения блаженной прохлады и даже вздрогнула от прошедших по коже мурашек.             — Видишь? Иногда и «двуличные фрики» бывают полезны, когда нужно облегчить жизнь, да хотя бы и так. — усмехнулся брюнет, а блондинка поëжилась.             — Я же извинилась, так сколько ещё ты будешь меня этим изводить?             — Бесконечно. Мы же семья, и изводить тебя — моя пожизненная обязанность. Мне это не нравится, но увы, здесь от меня ничего не зависит!             — И мне стоит попросить прощения у Ханикатта за те слова, хотя он их даже не слышал?             — Ему не нужно это слышать, чтобы увидеть в твоих глазах презрение и недоверие. Не утруждайся извинениями, он всё равно их не примет. Вообще, если так задуматься, то тебя не любит никто, Ризе: ни рабочие, ни прислуга, ни гвардейцы, ни…             — А какое мне до них должно быть дело, если единственный, чья любовь для меня важна, сейчас надо мною так бесстыдно издевается и встаëт на чью угодно сторону, кроме моей?             — Ну прости уж. Хочешь посидеть у меня на коленях, чтобы я тебя утешил и поругал того бесчувственного чурбана, что не ценит свою любимую сестрëнку?             Он определëнно надеялся ещё над ней поглумиться, но девушка в ответ лишь согласно кивнула, встала с кушетки, подошла к нему слева и присела, хоть и не на колено Грана, а на подлокотник его кресла, заодно улëгшись щекой на его макушку.             — Ризе, я весь потный, сальный и липкий.             — А ещё ароматный, мягкий и такой беззащитный.             — Тебе разве самой не жарко?             — «Морозилка» только-только заработала, так что нет. Наоборот, так мы с тобою хотя бы не замёрзнем, полностью мокрые. — слегка улыбнулась она и прикоснулась ладонью к его подбородку.             Сейчас она напоминала собой скорее мягкое одеяло, нежели сестру, решившую поставить своего наглого младшего братца на место, а Грансург сначала поджал нижнюю губу, затем прищурил глаза с мыслью её как-нибудь скинуть с себя, но вспомнил, насколько та может быть настырной, когда дело касается объятий или иных приставаний к нему. Выдохнув от безысходности, но взял очередной пергамент и вчитался в содержимое.             — Ха-а-ах, — глухо протянул парень и задумался. — Интересно, настанет ли когда-нибудь тот момент, когда я не буду хотеть рассмеяться этому убожеству в лицо?             — Плохие новости?             — Это королевский указ о созыве дополнительных войск к северо-восточной границе. С момента захвата королевства Веридия армией Повелителя Демонов, у нас с Маккаем образовалась общая граница на нашем юго-востоке, и неплохо было бы укрепить фронт в этом месте, но мы вместо этого решили вспомнить территориальные дрязги с Вашнааром и предложить возвратить утерянные нами пять веков назад две-три провинции.             — А поскольку король Мальдерик на такие требования не согласится даже под давлением собственного духовенства, то «вежливо просить» его мы будем по-старинке. — констатировала Ризлетт и освободила личное пространство Грансурга, чтобы вернуться на диван.             — Здесь никакой загадки быть не может. Согласно адресованному конкретно нам приложению к указу, с Драквальда требуется тысяча пикенеров, двести лучников, десяток тяжëлых кавалеристов, и пищи, чтобы всё это прокормить в течение двух-трëх месяцев войны, не считая недель марша такого легиона от нас до самой восточной границы. Либо же, если не сможем набрать столько солдат, и образуется недостача по живой силе — обеспечить доставку амуниции и продовольствия в двойном размере от первоначально озвученных, чтобы корона сама снарядила и прокормила своих призывников за наш счёт.             — Стало быть, будем собирать экспедиционный корпус в Вашнаар? Кто знает, быть может и нам дадут чем там поживиться…             — Мы, как и остальные западные и южные земли, находимся на плохом счету что у престола, что у Церкви, сама прекрасно понимаешь, так что о возмещении хотя бы элементарных издержек за участие в войне, не говоря уже о выгоде, можем даже не мечтать. Я распоряжусь, чтобы квартирмейстеры заготовили по две тысячи пик и щитов, четыре сотни луков, двадцать комплектов простеньких рыцарских лат и соответствующее всему этому непотребству количество кожаной брони, стрел и хлеба. Лошади — тоже «живая сила», так что могут рассчитывать от нас только на поводья, сëдла и подковы, чтобы запрягать собственных кобыл… Или коров, кто на чём сражаться горазд.             — Это огромное количество снаряжения, брат мой. Уверен, что нам стоит допускать такие материальные потери? Всё это нам вряд ли вернут по окончании вторжения, не так ли?             — Несущественно. Они могут всем этим металлом и дублëной кожей хоть обожраться в преддверии зимы, но куда большей потерей будет посылать хотя бы десяток наших людей на эту клоунаду, Ризе. Пшеницу можно вырастить, хлеб — испечь, железо — добыть, оружие — выковать, но каждый поставленный в строй солдат — это десятки лет жизненного опыта, рабочие руки, вышколенные умения, отработанные навыки и, потенциально, полезные мысли. Потеряешь одного такого — и сотней подобных его не заменишь.             Юноша остановился и посмотрел на сестру, что всё это время ловила каждое его слово, записывая где-то у себя в уме, а затем опустил глаза на пергамент с указом и взялся за перо, чтобы написать ответ.             — В общем, «одна душа другой не стоит», и ни одного драквальдца я не отправлю ловить шеей вашнаарские стрелы и болты, просто чтобы эта жвачная скотина в короне ещё сильнее разжирела на ресурсах, которые хочет отобрать у соседа. С нашей же стороны всё по букве закона: образовавшаяся недостача компенсируется материально, а предел такого «бартера» не оговорен. Основной вопрос заключается лишь в том, что обоз, отправленный в Кзавир, ещё не вернулся, но даже с ним у нас не хватит повозок для доставки всего…             Ризе, уже вернувшаяся к просмотру документов, остановилась и посмотрела на Грансурга, обеспокоившись тем, что он внезапно замолчал на середине мысли — и лишь затем, чтобы увидеть, как тот широко и беззвучно зевает.             — Ты выглядишь очень уставшим, Гран. Ещё даже не обед, а у тебя уже мешки под глазами и язык заплетается.             — Вшо в паряуке, оооооох, — попытался он отмахнуться, когда ещё не закончил свой сладкий зевок. — Извини, всё в порядке.             — Мне кажется, тебе стоит хорошенько отдохнуть от всего этого. Я скажу Дарике и Тодеушу, чтобы взяли тебя в охапку и отвезли в Нортэм: посидишь в кресле-качалке, почитаешь свои любимые книжки и сказки о Тысячелетии Огня, поиграешься с Кэсси и Римом, поедите шашлыка на природе. Как тебе?             — Не искушай меня своими ленными посулами. У меня ещё много работы, и…             — И я позабочусь обо всём, пока тебя не будет. Брат мой, прошу, отдохни. Прислушайся к словам своей матери и теперь к моим — ты так окончательно зачахнешь, а этого позволить я не могу.             Он хотел было что-то возразить, но осëкся при взгляде на то, как серебровласка в кои-то веке решила показать характер и проявить сестринскую любовь не послушанием и обожанием, а материнской твëрдой рукой. Иногда и такое было необходимо.             — Ладно, как скажешь.             — Спасибо, это очень для меня важно.             Грансург не стал обманывать сестру, поскольку глубоко ценил её заботу, не хотел лишний раз проверять на прочность её чувства к нему, да и сам ощущал некоторую выжатость от своих ежедневных распорядительских обязанностей, так что послушно позволил возлюбленной гувернантке и верному телохранителю отвезти себя на виллу рядом с деревушкой Нортэм, расположенной на опушке леса, огораживающего графство от баронства своего деда по материнской линии. Правда вот, носить себя на руках, как бывало в те времена, когда был ещё маленьким ребëнком или уже после получения тяжких увечий, юноша им не разрешил, и даже пришлось хорошенько огреть обоих своих «нянек» по лбам, чтобы отбиться от такой чрезмерной заботы.             Теперь же он сидел на заросшем мхом бревне, упокоив подбородок на набалдашнике трости, и разглядывал украшение на своём правом указательном пальце. То был фамильный перстень рода Карштайн с гранëнным обсидианом, который, как поговаривали, передавался от отца к сыну ещё в те времена, когда они сами были королями здешних полей, лесов, рек и гор, до узурпации власти династией Лескатье и культом Верховной Богини. Хотя… «Королями» ли? Кажется, это слово пришло с севера и с востока вместе с чумой этой ложной религии, заменив собой нечто более точное и самобытное, чтобы уровнять каждого под чуждый стандарт. «Кайзер» — так величали Вороньих Лордов тех далëких времëн и могли бы назвать вновь, если бы Боги рассудили спор о власти в пользу тех, кто был этого достоин, а не тех, кем было легче управлять.             — Разве мы были плохими правителями? — иронично улыбнулся Грансург при взгляде на персиковое закатное небо с лениво тянущимися по нему облаками, тень от одного из которых как раз накрыла юного графа и одинокое деревце, растущее посреди травянистого моря. — Похоже, времена тогда просто сложились не лучшим образом, что эта саранча, которых вы называете своими последователями, смогла нас обгрызть и низвести до уровня грязи под ногами. И вы довольны всем этим? Довольны тем количеством смертей, которые ждут вашу паству, чтобы мы смогли утолить свою боль, жажду крови и сообщить душам предков при встрече, что наш род обрëл величие, которое им никогда и не снилось? Вы же умеете зреть в будущее, верно? Оно вами пишется, если верить сказаниям, так почему дали родиться мне, моему отцу, дедушке Маннфреду и всем тем, кто лелеет мечту однажды лишить вас того, чего лишили вы нас? Я жду ответа.             Но было тихо. На самом деле, он не знал, с кем пытался сейчас наладить диалог, и не питал особой надежды на то, что какая-нибудь белокурая женщина в тоге разгневается, зачерпнëт в охапку грозовые облака, чтобы вытянуть их в искрящуюся молнию и испепелить его на месте — в противном случае, он так легко бы не прикрыл глаза и не расставил руки в стороны, обозначая себя в качестве мишени.             Быть может, под ногами зарвавшегося человечка должна разойтись земля, и из пылающей бездны появиться множество костлявых рук, что ухватятся за и без того поломанную ногу и утащат в адское пекло, где будут терзать эту горделивую жестокую душонку всю оставшуюся вечность? Вряд ли, потому что он даже слегка наклонился, насколько позволяла конструкция шины, и прикоснулся ладонью к тëплой волнующейся от ветра траве, чтобы уловить ожидаемые вибрации землетрясения. Снова тихо.             Или рядом должна была подсесть материализовавшаяся из пустоты молодая девушка, что попыталась бы убедить многострадального мальчишку в том, что все его невзгоды и успехи — суть испытание его стойкости для чего-то по-настоящему великого, ради чего ей и её божественным хозяевам приходится лишь наблюдать свысока, не вмешиваясь в дела земные? Что ж, сейчас он был один — разве что маленькая божья коровка выползла из дупла брëвнышка, разделила панцирь надвое, взмахнула крылышками и умчалась по ветру.             Или же все эти «Богини Любви», «Богини Войны» и иже с ними являлись всего лишь метафорами, третьеплановыми персонажами фольклора и не более, потому что от природы тупому и суеверному человечеству попросту не обойтись без признания себя овечьим стадом, которому жизнь была бы не мила без пастуха, а особо предприимчивые бараны просто всем этим пользовались? Похоже, что так.             — Не знаю, если честно, говорил ли кто-нибудь подобные слова до меня, а если и говорил, то оставили ли вы его после такого в живых за наглость, но посчитаю себя первооткрывателем, не против? Вы — кучка никчëмных, сопливых детей, и нет в вас ничего настолько «великого» или «непостижимого для человеческого ума», чтобы вы при всей своей силе вели себя подобным образом. Вы внушаете нам свою власть, так будьте же за нас в ответе, рассудите нас по справедливости, поступайте, как Боги, а не как… — он задумался. — Не могу подобрать слово, чтобы не прослыть грубияном. Не важно. Надеюсь, мы друг друга поняли? Давайте, покажите себя. Подайте знак, объясните, к чему это всё — и я соглашусь, не стану возражать. Я всё сверну или, наоборот, ускорю, если это целиком и полностью ваш хитрый план, где я — всего-навсего винтик, но должен крутиться, чтобы всё остальное тоже не остановилось. Я пойму… Попытаюсь, по крайней мере. Пожалуйста, мне это нужно, всего-навсего это. Прямо! Сейчас!             Хриплый крик, словно приказ самому небосводу, поднялся к облакам, но тут же затерялся в шелесте листвы и ветра, а Грансург сорвался на утробный кашель и сложился на бревне чуть ли не вдвое. Именно сейчас он не был достаточно силëн, чтобы спокойно перенести даже такое незначительное, на первый взгляд, раздражение носоглотки, а обглоданное огнём лицо и перебитая нога являлись лишь поверхностными ранами, в то время как лежащие внутри увечья вылились в то, что он в своём приступе окропил мох и траву обрывистой дорожкой густой тëмной жидкости и, кажется, кусочками плоти.             В конце концов, выбившись из сил настолько, чтобы не удержаться на своей импровизированной лежанке и сползти на землю, он был бы не прочь хоть немного поспать в таком положении, пусть и с сочащимися изо рта и носа струйками крови и желтоватого гноя, но хотя бы ласкаемый мягким вечерним бризом, однако откуда-то издалека послышался обеспокоенный лай. Затем его лица коснулись два холодных и мокрых носа, а висок и шею стали старательно лизать шершавые слюнявые языки.             — Римус, Кассандра… Хах, Дарика уже приготовила ужин и послала за мною вас? Славненько. Может, вы мне и подняться поможете?             Он слабо улыбнулся собственной шутке и уже хотел сам напрячь руки, дабы хотя бы перевести себя в сидячее положение, на что громоздкие гончии поднырнули под хилое тельце и аккуратно поставили Карштайна на ноги, заодно обойдя его с обоих боков и дав опереться о свои спины, как о поручни.             — Ну, хоть кто-то меня слушает и слышит. Спасибо вам, маленькие.             Даже просто стоя на четвереньках, эти «маленькие» макушками были ему едва ли не по грудь, так что граф спокойно на них облокотился, и они втроём неспешно поковыляли в сторону виллы, пока Римус держал в зубах трость драгоценного хозяина.             Грансург уже понял, что никому там наверху он был не нужен, кто из них мог бы его отчитать, покарать или хотя бы расслышать, так что решил вернуться к делам мирским… В то время как в недостижимой глазу вышине мелькнули две звёзды — белая, а следом чëрная, — чтобы тут же исчезнуть, не оставив даже блика на бескрайней земле под собою. Это не было знамением для просящего ответов юноши, как не было и природным явлением, что бросилось бы в глаза и дало пищу для размышлений иному астрологу, решившему понаблюдать за небом не глубокой ночью, а ранним вечером. То было отражением отчаянной борьбы извечных противоположных сил, прорвавшееся в материальный мир сквозь вуаль на пересечении двух иных измерений.             Здесь, в сотканном из чëрного клубящегося дыма и лоснящихся белоснежных облаков пространстве обменялись ударами две сущности. Обе они имели облик молодых девушек неземной, совершенно неописуемой красоты, однако если одна была словно соткана из мягкого живого сияния и светлой человеческой мысли, то другая сочилась непреодолимой плотской страстью и желанием, явно довольная горячим ощущением пурпурной крови, стëкшей по уголку рта из собственной разбитой верхней губы.             — Недурственно, Джибриль… Я бы даже сказала: «Браво, сестрëнка!». Ты хотя бы научилась драться за столько-то столетий, я тобою горжусь! — воплощение порока стëрло подтëк со своего лица и вынесло на обозрение ей и себе самой указательный палец, измазанный в жидкой лиловой тьме.             — Ты сама меня вынудила. Я просила тебя отступиться, умоляла, а ты…             — Га-ха-ха-ха-ха-хах! Я тебя лишь немного потаскала за волосы, как в детстве, а ты уже в слëзы? Беру назад слова похвалы, прости меня. Глупо было ожидать от законодательницы, вроде тебя, пыла и решимости вершительницы. — рассмеялась брюнетка и перебрала безымянным пальцем и мизинцем левой руки между собой, с которых капало горячее золото.             При виде этого её противница поджала губы от боли и схватилась за плечо, рассечëнное поперёк небрежным и неглубоким разрезом бритвенных когтей. «Небрежным» лишь по той причине, что одна сестра не хотела оставить калекой другую или причинять ей страданий больше, нежели было необходимо, чтобы та послушно убралась с дороги. Тем не менее, образ ангельской чистоты не собирался просто так отступать — и из-за её спины в разные стороны ударило бесчëтное количество щупалец из серебряного света, которые изломались под тупыми и острыми углами во множестве мест и устремились в атаку на падшую соратницу. Последняя, впрочем, не планировала стоять столбом и ждать расправы, так что и её облегающее платье, сотканное из вещественных теней, разошлось множеством лоскутов, что приобрели на концах образы чёрных змеиных, волчьих и драконьих морд на длинных вьющихся шеях и раскрыли сегментированные пасти с хелицерами в ожидании богатого пира.             Небесный свет выжигал при прикосновении инфернальную темноту, а та, в свою очередь, пожирала руки из божественной благодати, как морской прибой съедал песчаное побережье. Эта битва сама по себе стала подобием беспрестанного, волнообразного процесса смены дня и ночи, а кому-то это даже могло напомнить дыхание или биение сердца, но лишь до тех пока, пока кипящее сумрачное бытие вокруг них не содрогнулось и затихло. В какой-то момент хищная тень всё же пробилась сквозь плотный заслон солнечных лучей и уже готова была вцепиться зубами в белоснежную плоть, чтобы вырвать розовласой девушке глотку, но остановилась и тут же рассеялась снопом иссиня-чëрных вороньих перьев по беззвучному приказу своей же госпожи. Уже смирившаяся с тем, что ей не удастся увернуться, ангелесса отвернула голову, но ничего не последовало, а когда обратила взгляд на падшую — увидела смертный ужас на запыхавшемся лице старшей сестры и в этих малиновых глазах от того, что та сейчас чуть было не натворила.             — Отступись, Азалия. У тебя кишка тонка меня убить, а я не отойду, при том, что нарушить Пакт стремитесь только вы с матерью.             — Тск, вот ведь засранка.             Раны на их телах, стоило обеим успокоиться, зажили сами собой, как и кровь впиталась под кожу, но если белокрылая осталась при своём, то чернокрылая закатила глаза от кратковременного блаженства, ведь по её венам заструилась ангельская кровь, богатая чистейшей духовной силы. Впрочем, попав в кровоток тела, до самого основания осквернëнного, святая энергия сразу же окрасилась в цвета ночи и утратила свои свойства; удовольствие хоть и было ярким, но не настолько, чтобы безрассудно желать ради него боли и слëз разрываемой на лоскутки родственницы.             — Вопрос здесь не в том, что к нему рвусь я, а в том, почему я должна выполнять за тебя твою работу. Он многого добился, многое потерял, ко многому стремится — так неужели не заслуживает хотя бы ласковой улыбки от тех, для кого он значит больше всего на свете? От тебя и от меня. Когда ты успела стать настолько чëрствой, Бри?             — Будь я в своём праве, то поступала бы по-иному, но такова воля Верховной Богини.             — Мне откровенно по барабану на то, чего там надобно этой писклявой избалованной выскочке, сама знаешь. Уризен больно много на себя берëт для той, кто уселась в директорское кресло лишь потому, что остальным, более достойным, было лениво, страшно или неинтересно брать на себя такую ответственность, когда мать ушла на пенсию. Хоть и зовëте нас «падшими», но с учётом того, кому служу я, а чьим капризам потакаешь ты — предательницами и уродами в семье являетесь именно вы, Джибриль. Разве я не права?             Ангелесса не ответила, но опустила взгляд, чтобы обдумать услышанное. Улучив эту прореху в защите праведной души, тëмная очертила ладонью круг — и облачный пух с грозовой тучей вытянулись вместе в дугу, а затем в кольцо, посреди которого девушки увидели, словно в окно, как рослый чëрный рыцарь аккуратно принимает своего хромого господина у поддержавших его собак, и как обеспокоенная служанка вытирает ему лицо и маску, измазанные в собственной крови и отходах внутренних нагноений.             — Посмотри на этого мальчика. Он бредëт с завязанными глазами, он до смерти растерян, он боится за столькие близкие ему души, он так ослаб, на нём лежит такое бремя чужих ожиданий, он пережил столько боли. Верно, он не великий художник, чтобы заслужить себе собственного ангелочка-музу, он и не пророченный спаситель, чтобы разделить поле великой битвы, а после неë и ложе с верной валькирией, но разве он не заслужил хотя бы ответов на свои вопросы? Ты же не такая, ты не…             — Я сама всё это знаю, без твоих нравоучений!             И Азалия увидела её взгляд. Эти небесно-голубые глаза выражали не непреклонность судьи, уже уставшей пересматривать один и тот же приговор. Не выражали они и гнева или ненависти к словам перебежчицы прямо перед собою.             Вовсе нет, это был затравленный взгляд ангела-хранителя, что как и тогда чувствовала, так и до сих пор ощущает ту агонию, ужас и отчаяние связанного с нею душой маленького ребëнка, побывавшего в Преисподней — не за свои грехи, но за то, что просто родился тем, кем родился, и в то время, в какое ему было уготовано жить. И при виде этого выражения лица сестры падшая подняла голову, расплывшись в ироничной улыбке и спрятав алые глаза за копной смолянистых волос.             — Понятно. Действительно, как тут не понять? Забавная шутка, мне нравится. Знаешь, Бри, что за смертный грех лежит у тебя за душой? Трëм этим тупорылым курицам попросту не хватает мозгов, чтобы прекратить жрать, когда уже сыты, если не отобрать у них миску с кормом — а ты не можешь это сделать, потому что слишком сильно их любишь. Вы не захотели разжечь в его сердце пламя Героя, всему научить и объяснить его предназначение, чтобы наполнить жизнь смыслом, а вместо этого решили из-под палки взрастить себе изодранного до крови и обезумевшего от голода цепного пса? Что, таким до одури остервенелым сучкам, как Уризен, Самаэль и Микаэлла, настолько некомфортно от постоянной течки, что невмоготу подставиться уже под кобеля, который хорошенько их отдерëт и обрюхатит? Он же до них рано или поздно доберëтся, когда закончит с «великими свершениями», ради которых вы его пытаетесь использовать, не даст ведь себя просто списать, как отработанный товар, и что тогда? Вы с сёстрами просто будете смотреть за всем этим траходромом и с улыбкой шликать друг дружке?             — Ты сказала достаточно того, что я и так прекрасно понимаю, Азалия. У меня свои распоряжения, у тебя — свои, но если вы с матерью решите нарушить договор между Богами — я вас остановлю.             С этими словами Архангел Джибриль развела руки, а хлопья белых перьев и облаков собрались в десятки, если не сотни пик из твёрдого света, обращëнные лишь в одну точку — сердце падшей сестры. При виде этого последняя дëрнула уголками тонких алых губ, а её воплощение начало рассыпаться кучкой чëрного пепла и выдуваться поднявшимся ветром прочь, дабы вернуться в Пандемониум и доложить создательнице о неудаче их дерзкой попытки хоть немного смухлевать.             — На сей раз ничья, Бри, но только пока что. Я буду прилежно ожидать своего часа, но прошу учесть: если пойму, что вы сами лезете к нему вперёд нас, то Пакту конец. Нимб над головой — ещё не сигил праведности и не ключ ко всем дверям, а что же до тебя, самая справедливая и честная из нас всех… — брюнетка ехидно ухмыльнулась. — Я передам маме, чтобы приготовила для тебя покои в Сумрачной Базилике. Скоро ты к нам присоединишься, когда терпеть боль и вожделение уже иссякнут силы.             Азалия испарилась, как клубок дыма, а Джибриль посмотрела в обзорный портал, всё также показывающий предназначенного для ужасных дел человека. Ему предстояло жизни ещё стольких оборвать, иссушить столько морей, погасить столько звёзд и судеб… Но был ли то его собственный выбор, или же всё просто устроили так, чтобы он решился для себя пойти именно по этому пути? Она знала ответ на этот вопрос, и от осознания собственной причастности к подобному кошмару сердце в груди кололо, словно веером игл. Девушка потянулась рукой к его отражению, чтобы прикоснуться к плечу и подарить то, чего тот хотел — доказательства смысла в собственном существовании, — но изображение лишь расплылось рябью на водной глади и растворилось, оставив ангела в полном одиночестве посреди света и теней.             В её голове тут же отозвался воспоминаниями разговор с сёстрами, одна из которых, как обычно, восседала на престоле посреди колоссальных размеров алебастрового тронного зала, а по обе руки от неё стояли две другие, что подобно чëртикам сидели у неё на плечах и нашëптывали какие угодно советы и решения, но только не те, что соответствовали их изначальному предназначению. Защитники обратились заговорщиками, а судьи пали до уровня воров.             — Разве это настолько необходимо?! — возразила тогда девушка, пытаясь достучаться до голоса разума в этих порабощëнных алчностью, гордыней и жестокостью головах.             — А у тебя есть альтернативное решение, сестрица? Любопытно было бы послушать. — надменно улыбнулась Микаэлла, наматывая вьющуюся прядь пшеничных волос на палец и присев над подлокотник трона.             — Я…!             — «Сама воспитаешь из него Героя, что остановит надвигающуюся на всех нас тьму»? Ты падëшь, Джибриль, а вместе с твоей неудачей прахом обратится всë известное нам бытие, ты это понимаешь? Или хочешь сказать, что одна на короткое время осчастливленная твоей заботой душа стоит души целого мира? Ты ещё более эгоистична и незрела, чем о тебе можно подумать. Какое разочарование. — Самаэль поправила прямоугольные очки-половинка, сверкнувшие презрительным отблеском.             Розовласая старшая ангелесса не ответила, но встретилась взглядами с двумя холодными и безразличными янтарными глазами Уризен.             — Я хорошо тебя понимаю и во многом с тобою согласна… Но не в этот раз. Ты и сама прекрасно осознаешь, в каком бедственном положении все оказались, но самостоятельно справиться с этой проблемой не сможем ни мы, ни мать, ни Хель, ни кто-либо ещё — лишь тот, кого ты так рьяно хочешь сбить с, по всей видимости, единственно-верного пути. Истинные Короли Тьмы пробуждаются и набираются сил, нынешней дефективной Повелительнице Демонов их не сдержать, нам — тоже, но одного из них можно использовать, если подëргать за правильные ниточки и направить в нужное русло. Легендарные мечи куются жаром пламени, ударами молота и холодной водой, сестра моя, а не сладкими словами любви и нежными объятиями в спальне — и будь уверена, этим клинком мы вернём мир к тому времени, когда всё работало без поломок и ещё не погрузилось в такую анархию. Надеюсь, ты поняла ответственность, что лежит в том числе и на твоих плечах?             Девушка развеяла морок воспоминаний и воззрилась на людской мир под собой. Ей не нужна была магия пространств, чтобы видеть Грансурга Карштайна даже через сотни миль также ясно, как если бы она стояла за спиной и заглядывала тому через плечо. Ей не нужно было вселяться в его тело, чтобы ощутить вкус ужина и то невыносимое горение в грудной клетке, что ощущал он сейчас после своего разговора с небесами. В какой-то момент оно успокоится, заменив боль чувством слабости — и всё это Джибриль тоже почувствует.             И от осознания уже собственной беспомощности по её щекам потекли два ручейка жидкого золота. Забавно, если учесть, что золотая у ангелов лишь кровь… Выходит, что сейчас она плакала именно ею?

******

            Уже как пару часов наступила мгла, и полотно грозовых туч застлало собою небо, так что ни звёзды, ни лунный свет не могли пробиться сквозь покров и осветить ночной лес, но её это не особо волновало.             В этой кромешной темноте, где каждый неосторожный шаг грозил болезненными последствиями, она видела всё так же ясно и чëтко, как днём, чтобы не сбавлять хода ни перед торчащими из земли корешками деревьев, ни перед зарослями густого кустарника, ни перед оврагом, который в один высокий и грациозный прыжок преодолела и побежала дальше. Она могла бы завязать свои продолговатые заострённые уши, чтобы в них не задувал встречный ветер, который на такой скорости было ощущать просто физически больно, но в таком случае она бы не смогла уловить чириканье электричества за спиной и увернуться за мгновение до того, как сгусток белой молнии прожëг ей затылок насквозь. Но девушка всё же избежала смерти, в очередной раз, и прищурилась, чтобы увидеть, как впереди заканчивается дорога — дальше лежал лишь обрыв, ведущий в глубокую лесную речушку, а до другого выступа было слишком далеко. Её уже порядком уставшим и отнимающимся ногам, рассечëнным в нескольких местах касательными попаданиями арбалетных болтов и магических игл, такое расстояние было не преодолеть, но повернуть в сторону, чтобы найти брод, означало замедлиться и дать своему преследователю наконец себя поймать, а этого она позволить не могла, так что новый прыжок та сделала не чтобы перепрыгнуть, а чтобы войти в воду было легче.             Ей не составило труда даже при погружении услышать где-то наверху ржание одëрнутой лошади и ругательства всадника, в ком такой же уверенности бросаться в реку не было даже близко. Ему-то как раз придëтся поискать место, где можно будет перебраться и не убить при этом собственного скакуна, а ей осталось лишь дать течению унести себя вниз по реке; иллюзий, что инквизитор перед лицом такой преграды вовсе сдастся и повернëт назад, в ней не теплилось, но поднимать голову из воды всё же не стоило, пока они не потеряют друг друга из виду, так что Примере оставалось лишь набрать в лёгкие побольше воздуха и маневрировать, чтобы течение не размозжило её об очередной булыжник.             Через какое-то время она вновь бежала по лесу, уже по ту сторону реки, но от былой прыти не осталось и следа: девушка слишком устала и оголодала за неделю почти беспрестанной погони и до костей промёрзла от такого ночного купания, так что перегнать лошадь уже не сумела бы, но благо, что ни ржания, ни выстрелов, ни заклинаний над её головой более не раздавалось. Она также не знала, к худу это было или к добру, но лесная полоса закончилась, и беглянка опëрлась рукой о последний ствол дерева на своём пути, чтобы узреть, как редкие просветы в сумрачном небе озаряют движущимися пятнами лунного света травяные луга, небольшую деревушку у дороги и стоящую неподалёку виллу какого-то богатого мещанина.             Пройти по лëгкому пути и скрыться где-то в селении, хотя бы в сыром подвале, казалось верным решением, к тому же там можно было своровать чего-нибудь из погребов, о чём едва ли не членораздельными словами молил желудок, не видавший ни хлебной крошки уже пару дней. Но затем еë, уже сделавшую шаг в сторону деревни, словно ознобом ударило, и девушка будто бы наяву оказалась посреди родного пылающего селения, чтобы снова увидеть, как…             — Нет! — выкрикнула она такой низкой мысли, чем развеяла наваждение, и, прихватив ладонью левое ушибленное плечо, побрела в сторону имения.             Богатые никогда не заметят пропажу пары-тройки ломотей хлеба и голоднее от этого не станут, а инквизитор, когда снова встанет на хвост — быть может задержится, выясняя отношения с каким-нибудь жирным виконтом, к владению которого приведут кровавые следа, что она оставляет за собой сквозь истëртые до дыр сапоги. Благородная мысль, да только каменное ограждение, показавшееся издалека не таким уж серьëзным препятствием, вблизи предстало перед ней какой-то крепостной стеной, которую та, тем не менее, решила перелезть, хватаясь стëртыми пальцами за выступающие камни. Ей достало сил забраться наверх, хватило и ловкости, чтобы приземлиться на четвереньки во двор… Но не хватило скрытности, чтобы не привлечь к себе внимание двух просто неимоверно здоровых собак, что сейчас смотрели на неё, как оголодавшие лисицы на пойманную полевую мышку.             Раздался истеричный лай, следом за коим послышалось лошадиное ржание, на что её вытянутые ушки дëрнулись назад, а в следующее мгновение, стоило ей обернуться — лужайки коснулась первая пара копыт, и её преследователь уже таращился на неё одним целым глазом из-под широкополой шляпы.             — Похоже, наши «кошки-мышки» завершились закономерным итогом, полукровка? Больше некуда бежать.             При виде его мерзкой злорадной улыбки её накрыло паническим ужасом, и девушка было дëрнулась от него прочь, позабыв про собак, но они тут же напомнили о себе протяжным рычанием, также сделав по шагу вперëд.             — Прошу прощения за то, что прерываю, по всей видимости, некий судебный процесс, но не мог бы кто-нибудь из присутствующих ответить мне на вопрос: «Что вы все забыли на моём дачном участке?» — раздался хриплый голос, и Примера увидела, как между псами встало двое людей.             Один из них был рыцарем в устрашающей чёрной броне, поверх которой носил серый балахон, а второй, которому и принадлежали слова, выглядел сутулым, невыспавшимся и растрепанным молодым человеком примерно её же возраста, на правой стороне чьего лица висела неказистая маска. Он смотрелся чуть ли не настолько же жалко, как и сама Примера, но всё же что-то подсказало ей, что вместо жирного виконта она залезла на участок его сынка или племянника.             — Я уполномоченный судья Святой Инквизиции Янник Ворфейн, а эта грязная тварь — полуэльфийка, за которой гонюсь от самого Варитта. Назовись, уродец!             Брюнет смерил его понурым взглядом и при других обстоятельствах, как показалось девушке, по всей форме отчитал бы одноглазого нахала за то, как надо спрашивать имя у того, на чью землю ступил без приглашения.             — Грансург Карштайн, граф этих земель, Ваша Честь. Прошу прощения, если воспрепятствовал вашей работе по поимке полукровки, но всё же было бы не вежливо не поприветствовать столь досточтимого сира в своих…             — Довольно болтовни! Скажи этому болвану рядом, чтобы сломал ей ноги, и отдайте вырожденку мне. Быть может, я так и отмечу вас в отчёте, и получите награду за помощь.             Она тут же резко посмотрела на молодого графа, но былой лояльности в его взгляде к всаднику не было — лишь терпение. То самое терпение, с которым комнатный паук наблюдает за запутавшейся в сетях мушкой, которой вот-вот можно будет отобедать. Рыцарь же даже ухом её повёл.             — Конечно, судья, сию же минуту. Но прежде позвольте заметить этот нездоровый румянец на вашем лице: не страдаете ли вы аллергией на драквальдских ротвейлеров? Я слышал, что их шерсть и слюна — очень агрессивные раздражители.             Говоря всё это без эмоций в голосе, юноша почëсывал между лопатками своим собакам, а те прямо на глазах разъярялись и, без преувеличений, набирали в массе. Они и так были крупными и откормленными, и в росте не прибавили, но вместо этого отдельные части их тел стали скачкообразно раздвигаться и разрастаться, как если бы кости пытались дать больше места увеличивающимся внутренним органам, карие глаза налились кровью, засветившись в темноте, а из клыкастых пастей повалил жаркий пар. Теперь и беглянка и следователь могли отчётливо наблюдать, как бугрились стальные мышцы животных и перемежались с артериями и венами, просвечивающими сквозь чёрную кожу и шерсть струйками раскалëнного до красна металла.             — Что это за…? — было ужаснулся инквизитор, но остаток фразы застрял в горле вместе с арбалетным болтом, вонзившемся в кадык почти навылет.             От подобного, схватившись за шею, мужчина не совладал с центром тяжести, и его потянуло назад, вместе с тем дернув на себя поводья, а блондинка упала на живот, лишь бы не попасть под удар копытами.             — Приятного аппетита. — слегка улыбнулся Карштайн, и мутанты сорвались с места со скоростью далеко за пределами возможного для настолько массивных тварей.             Эльфийку, наблюдавшую за тем, как недолгая жизнь проносится перед глазами от их рывка в её сторону, они полностью проигнорировали, и пока один в прыжке вцепился бритвенными клыками и когтями в тушу беснующейся лошади, другая тварь обежала их по дуге и вгрызлась в череп инквизитору, отчаянно пытающемуся не захлебнуться в собственной крови и пересилить боль от сломанной в результате падения ноги. Скакун рухнул оземь и на истошно визжащего мужчину через мгновение после того, как послышался смачный и влажный хруст лошадиного хребта, так что обе жертвы более не сопротивлялись, став лишь кусками сырого мяса для двух сверх-хищников.             — Полагаю, аллергия всё же имеет место быть… Прискорбно. Нужно как можно быстрее оказать медицинскую помощь, Ваша Честь, иначе лицо и носоглотка могут очень сильно опухнуть. — с особым цинизмом Грансург дëрнул плечами и посмотрел на своих «маленьких». — Кассандра, Римус, не нужно так спешить. Я ведь разрешил вам этот ночной перекус вопреки диете, но если вы ещё и подавитесь этими объедками, то что мне прикажете тогда делать?             Быть может, ей, переполненной ужасом и адреналином, просто это почудилось, но в ответ на его замечание чудовища будто бы присмирели и в действительности поумерили разыгравшийся аппетит, принявшись не рвать тела на куски, но с довольным урчанием обгладывать, а брюнет напротив неё стал говорить подошедшей к ним смуглой горничной с арбалетом в руках что-то про «меткость» и благодарить за такое «прекрасное зрелище». Дальнейшие же пару часов для девушки прошли, как в наркотическом сне, когда по приказу полулицего его страж аккуратно подхватил полукровку на руки и отнёс в дом, после чего горничная, Дарика, стянула с неё протëртые до дыр и чудом не развалившиеся сапоги и принялась обрабатывать стëртые в кровь ступни каким-то целебным снадобьем. Боль от этого была просто адской, и каждый миг сей пытки девушка боролась с желанием оттолкнуть от себя ухаживающую за ней служанку и бежать хотя бы на руках или ползком прочь, да только инстинкт самосохранения не позволил забыть о стоящем рядом тёмным рыцаре ни на мгновение… Как и о пирующих на заднем дворе монстрах, которым явно не составило бы труда по свисту хозяина отвлечься от позднего ужина, догнять беглянку и загрызть уже её.             Так что всё, что ей оставалось — это плакать в страдании и бессилии, закрыв лицо предплечьем одной руки, а другой вцепившись в край дивана, пока Дарика не закончила и не перевязала многострадальные ноги. После этого жар в ступнях не исчез, но значительно ослаб, и она хотя бы вернула возможность говорить, а не только мученически мычать и пищать. Впрочем, делать этого красавица пока не планировала, потому что каждый раз, когда набиралась смелости открыть рот — сидящий на противоположном диване юноша с тростью выгибал бровь и сам чуть размыкал губы, явственно давая понять, что сейчас возьмёт слово, и лучше бы ей заткнуться и слушать.             Но он ничем так и не обмолвился, как и она, и такая ситуация повторилась ещё два или три раза, пока брюнет, видимо, вдоль не наигравшись со своей пленницей в гляделки, наконец не изрëк:             — В вас было столько уверенности, когда вы со своим безвременно почившим товарищем вторглись в мои владения, а теперь заставляете меня ждать, пока собираетесь с мыслями, госпожа? Как бесцеремонно. — поцыкал он языком и покачал головой, чем испугал её, но тут же показал ироничную и довольную улыбку, заставив девушку смутиться.             — П-п… Прошу прощения, милорд, я не… — она пыталась как можно осторожнее подбирать слова. — Я не хотела ничего дурного. Не думала, что здесь кто-то есть, иначе…             — Иначе вы бы не решились перелезть через забор в поисках еды или укрытия от преследования? Полагаю, если бы мы уехали восвояси ещё днём — вам бы не было так совестно подставлять мою виллу под инквизиторские факела? Действительно, никто бы не пострадал.             Она вогнала шею в плечи от такой, в общем-то, справедливой недружелюбности, на что молодой человек прикрыл глаза.             — Могу я узнать, кто вы такая и почему во всём случившемся возникла необходимость?             — Я… Мои родители дали мне имя Примера, и я родом из деревушки, что в провинции Варитт. Это на северо-востоке Лескатии.             — Это очень далеко отсюда, более чем в неделе пешком, через всë королевство. И чем же я обязан вашему визиту?             — Милорд, уверяю вас, у меня и в мыслях не было приводить его сюда! Я лишь держала путь на юг, надеялась пересечь границу и запутывала следы, как только могла…! — было распалилась она, но он поднял руку с тростью и показал большой, указательный и средний пальцы в просьбе сбавить тембр голоса. — Простите.             — Уж не хотите ли вы мне сказать, госпожа Примера, что собственным ходом, в одиночку, быть может никогда ранее не выходя дальше окрестностей родного селения, и, по всей видимости, без лошади осилили такой сложный и долгий путь, при этом уступив своему преследователю в погоне лишь сейчас?             Повисла тишина, разорвать которую она решила кивком в тот момент, когда поняла, что вопрос не риторический и требует хотя бы такого простого ответа.             — Поразительное упорство и сноровка. Лишь предположу, что дома вы были талантливым следопытом или охотником…             — «Была». — она опустила глаза, а Карштайн снова упокоил подбородок на воронью голову трости.             — Судя по словам судьи и по этим милым заострённым ушкам, ваша мать или бабушка была эльфом, а отец — человеком. В ином случае не вижу смысла паре из двух представителей чужой расы селиться в Теократии… Хотя жить здесь — и без того не лучший план, будем честны. Предположу также, что до недавнего времени вы и ваши родители вполне успешно скрывали свою тайну от местных, однако что-то случилось — и вот вы здесь. Я прав?             — Они сожгли их. Всех. — выпалила Примера с особой ненавистью в голосе, но не сказать, чтобы её собеседника это удивило. — Жители деревни, староста… Они знали, кто мы, но всё же держали всё в тайне, потому что мама была умелой целительницей, отец владел мельницей, а я постоянно приносила туши опасных зверей, чтобы те не жрали крестьянских детей… Нас бы даже не заметили, и все бы остались живы, если бы не…             Окончить фразу ей не дал ком в горле и предательски дрожащие губы, что она даже закрыла рот ладонью, будто бы сдерживая рвотный позыв. Было очевидно, что дальнейший рассказ потребует от неё огромных сил, чего сейчас не имелось, а насиловать тяжкими воспоминаниями бедную бродяжку у юного графа желания не было.             — Господин, — Дарика поднялась с колен, удерживая небольшой чан с холодной водой, перемешенной с кровью за время перевязки. — Прошу прощения, если отвлекаю.             — Хочешь узнать, что делать с «отходами»? — в ответ на что гувернантка кивнула. — Всё как обычно. Пускай Римус и Кассандра доужинают, оставшееся сожгите, а пепел размешайте с водой и отдайте садовнику. Клубника от такого удобрения должна выйти просто отменной.             — Сказать господину Вернану закатать несколько банок клубничного варенья на зиму?             — Ты уже знаешь ответ на этот вопрос~ — промурлыкал брюнет и вернулся вниманием к блондинке. — Что же, ваша ситуация мне ясна. На самом деле, я бы удивился, если бы Святая Инквизиция сработала как-то иначе, нежели запытали всех причастных и сожгли на костре, они никогда не разочаровывают в своей методичности. Только вот это необычно, что по итогу мои малыши пируют только одним судьëй.             — Их было четверо, остальных троих я убила по пути сюда. — в её словах и взгляде пылали пренебрежение и отвращение, а в зрачках фиолетовых глаз он смог бы увидеть даже картины расправы над каждым из них, запечатлëнные отныне в самой душе девушки.             — Поразительные навыки, как и воля к жизни! — восхитился он, а она вышла из своих мыслей при звуке одобрительных хлопков в ладоши. — Я многое слышал об эльфийском боевом и магическом мастерстве, но самому живого представителя вашего племени воочию увидеть не поводилось. Скажите, госпожа Примера, какая у вас ведущая рука?             — Рука? Это, эм, правая, сир.             — Отлично. — кивнул он и посмотрел себе за плечо. — Капитан Морнвальд, будьте добры и избавьте нашу уважаемую гостью от её языка и правой кисти.             Она по началу даже не полностью осознала сказанное им — настолько безобидно и повседневно был отдан жестокий приказ, но тут же вжалась в спинку софы, когда воин, всё это время разжигавший камин, достал из него раскалëнную кочергу и выпрямился. В его немигающем взгляде тоже не имелось к ней враждебности — лишь желание исполнить приказ.             — П-п-подождите, прошу!             — Как вы, должно быть, знаете, противление Инквизиции, уж не говоря о преднамеренном убийстве одного из них — это страшное преступление, которое я сейчас и совершил. Будет весьма опрометчиво оставлять свидетеля такого бесчинства с возможностью об этом рассказать или написать, вам так не кажется?             Она уже не смогла бы убежать. Ноги слишком болели и, замотанные в тугие бинты, вряд ли теперь хоть куда-то позволили бы ей двинуться… Однако рыцарь остановился, следуя жесту хозяина.             — Хотя нет, я передумал. То, что меня от моих ран не согласилась бы излечить ни одна монахиня, ещё не значит, что и безрукую немую беспризорницу они бы обошли стороной. Но даже если нет — у нелюдей исцеляющий фактор куда сильнее, нежели у людей, плюсом ещё и магия, которой «умелая целительница» могла легко обучить свою дочь, так что гарантии молчания тают на глазах. Пожалуй, от вас стоит просто избавиться, без изысков.             Тодеуш схватил её за шею и приблизил к лицу железку, вид которой воспалился в разуме остроухой новым воспоминанием окружившего отчий дом огня. И при виде это она отпустила руку рыцаря, послушно прикрыв глаза.             — Я снова передумал. — послышался голос Грансурга, а Примера, с опаской посмотрев перед собой, увидела, что кочергу Морнвальд отвёл в сторону в ожидании вердикта мастера. — Ответьте мне на такой вопрос, пожалуйста: «Ради чего вы бежали?».             — Ради… чего бежала?             — Преодолеть такой путь и одолеть трёх инквизиторов — это подвиг, достойный обученного Героя, но вы здесь, как сами сказали, лишь потому, что бежали на юг, куда глаза глядят. Вы надеялись добраться до Альватреза, своей исторической родины? Было бы занятно, если бы вы оказались королевский кровей и…             — Я не знаю, каких я кровей, но если моя мать принадлежала к дворянству тех земель, то я была ошибкой.             — Хм.             — Если бы… Если бы она не повстречала моего отца, если бы не вышла за него замуж и не родила меня — осталась бы жива! Все бы остались живы! — по её щекам потекли слëзы, а длинные волосы начали выцветать, словно несуществующий ветер сдувал с них золотую пыльцу, открывая глазу будто бы сплетëнные из луговых трав нити. — …ни к кому я не бежала, не искала защиты. Меня некому защищать, ни такую, как я.             — Так зачем же вы бежали, не щадя себя, если остались в одиночку в этом огромном холодном мире, но при этом с таким смирением сейчас принимаете смерть?             Она не ответила. Возможно, у неё изначально был какой-то поверхностный план, звучащий как «Просто выживи! Выживи, несмотря ни на что!», но он позабылся сейчас, когда её спасли от когтей преследователей, и она сама не смогла бы вспомнить или объяснить, почему решила ему следовать. Возможно, в ней, несмотря на суть израненного и загнанного в угол зверя, зародилась надежда на то, что этот юноша в половинчатой маске, носящий её явно не просто так, сможет ей помочь, раз уж помог до этого. А возможно, что она просто устала бороться и пришло время закрыть глаза, чтобы больше не мучиться.             — Хорошо, раз уж не можете дать мне ответа на простой вопрос — я отвечу за вас, госпожа Примера. Вам стоит набраться сил к завтрашнему соревнованию, так что скажу Дарике, чтобы приготовила что-нибудь сытное.             Он повёл взглядом, а Морнвальд безмолвно кивнул, отпустил девушку и направился на кухню, чтобы сообщить служанке желание графа.             — Вы… Вы меня пощадите?             — Это не пощада, просто я не привык разбрасываться хорошими возможностями. Мне пока трудновато поверить в то, что восемнадцатилетняя «дочка мельника и эльфийской целительницы» способна хоть в худшей, хоть в лучшей своей форме совершить все те подвиги, что вы мне о себе рассказали, так почему бы нам в этом не убедиться? Удовлетворите меня завтрашним утром — и я подумаю над тем, чтобы дать вам нечто куда большее, нежели просто жизнь беглой полукровки посреди ненавидящей её страны.             — У-удовлетворить?! — запаниковала девушка.

******

            — Так вот, что вы имели в виду под «удовлетворить»… — задумчиво проговорила Примера, рассматривая вложенный ей в руки лук из чёрного дерева высочайшей работы.             — Я вас разочаровал тем, что не стал обряжать в занавески и требовать исполнить передо мною танец живота? Мне не с руки тратить своë время и рисковать очередным конфликтом с Орденом просто ради того, чтобы обзавестись наложницей, пусть и настолько диковинной и грациозной, извините. — беззлобно усмехнулся Грансург и указал раскрытой ладонью в сторону леса. — Видите там в роще трёх воробьëв?             И девушка прищурилась, поправив плотный капюшон накидки, в которую оделась по указке графа подальше от чужих глаз. Действительно, на тенистых ветвях сидели ещё сонные этим ранним утром птички, и Примера уже поняла, что от неё требуется, так что принялась испытывать лук, чтобы попривыкнуть к новшеству — и обнаружила, что он неимоверно жëсткий и упрямый. Раньше ей никогда не приходилось так напрягаться, чтобы просто оттянуть тетиву, но такая нагрузка для неё оказалась по плечу благодаря тому, что ей подарили несколько часов спокойного сна и щедро накормили.             — Пять стрел вам на них хватит? — поинтересовался он, и Морнвальд раскрыл ладонь с означенным количеством снарядов.             — Вполне. — девушка кивнула и зарядила первую стрелу.             Казалось бы, после всего пережитого она должна была потерять сноровку в стрелковом деле, однако руки её дрожали не от неуверенности или усталости, а от жëсткости самого оружия, стремившегося прийти в состояние покоя вопреки желанию новой владелицы. Он будто бы обладал собственной волей и испытывал отвращение к Примере, что она успешно уловила, но лишь прикрыла один глаз, чтобы сосредоточиться на предполагаемой траектории полёта стрелы.             Первый снаряд сорвался с тетивы согласно её воле с такой стремительностью и остервенелостью, что зеленовласка даже удивилась, и устремился куда-то в чащу, даже не оцарапав три взбаламученные пернатые мишени. Она не стала отвлекаться, чтобы оценить реакцию брюнета на её промах, и зарядила вторую стрелу… Что также пролетела мимо.             — Дать вам ещё попыток? — произнёс он с лёгким сарказмом в голосе, отчего лучница сильнее нахмурила брови, пока целилась третьей стрелой.             На этот раз мишень была поражена: от силы попадания первому воробью отсекло голову, и тот, так и не поняв случившегося, рухнул оземь двумя отдельными кусочками. До него было не менее сотни метров, а до второго и третьего — и того больше, ведь они испугались и вспорхнули прочь.             Грансург, всё это время наблюдавший за действом через линзы украшенного золотой вязью монокуляра, даже дëрнул плечами от того, как неожиданно второго воробья прямо в полëте размололо в облачко перьев и крови. Третий же успел набрать скорость — и только лишь затем, чтобы быть застреленным в спину, когда поднявшийся ветер сам изогнул траекторию пущенной, казалось, совсем в ином направлении стрелы.             Девушка опустила лук и посмотрела на юношу:             — Посмотрим, куда попали две первые стрелы?             От этих слов Карштайн и Морнвальд переглянулись и направились за ней, но если Грансург просто неторопливо шëл, опираясь на трость, то лучнице рыцарь подставил плечо и помог доковылять до рощи. Они не считали шаги, но по ощущениям преодолели вдвое большее расстояние, чем было до первого воробья, то есть пару сотен метров от позиции стрельбы, и увидели, как стрела вонзилась в ствол дерева, а на плоской части стального наконечника лежала половинка гусеницы; вторая валялась где-то в траве.             — Впечатляет. — кивнул Карштайн и уже хотел похлопать, но она указала пальцем куда-то в сторону.             Туда, где ещё в метрах десяти дальше снаряд воткнулся в землю под острым углом, а на древко были нанизаны три опавших с дерева листка.             — Что ж, в нашем соревновании победили вы, госпожа Примера.             — Но… — она посмотрела на чёрный лук, а затем на него. — Я ведь стреляла одна.             — Так и состязаться вам предстояло не со мной и не с капитаном. Видите ли, в данный момент мои солдаты нуждаются в квалифицированном и умелом инструкторе по стрельбе, так что я хотел бы нанять вас себе в этом качестве. Судя по моим наблюдениям, арбалет, в отличие от лука, не требует такой же обученности и сноровки, что делает его проще в обращении, но заряжать механизм несоизмеримо дольше, а выигрыш в бронебойности и дальности незначителен. Хороший же лучник способен при должном умении и везении перестрелять целый кавалерийский отряд, в то время как арбалетчику на такое рассчитывать — смерти подобно. И прямо сейчас я нашëл себе отличного лучника и готов многое ей пожаловать: одежду, пищу, кров, укрытие, работу на достойных условиях и новую жизнь, ведь в противном случае… — он с трудом достал стрелу из земли и посмотрел на удивлëнную красавицу. — В общем, мне кажется, что я кристально-чисто изложил ту самую «цель», о которой вы не смогли мне вчера сказать. Быть может, вы её никогда не подразумевали, но альтернативы у вас нет.             Пытаясь осмыслить услышанное, при взгляде в его серый и красный глаза до неё дошло: сейчас она соревновалась с самой Смертью, и если бы показала хотя бы на каплю менее впечатляющий результат, то…             — Каков ответ?             — Я согласна. — тихо, но достаточно ясно проговорила полуэльфийка, опустив глаза. — Другого выбора у меня всë равно нет.             — Мне жизнь тоже не предоставляла вариантов, каким из себя быть и к чему стремиться, увы. «Делай или умри» — это не выбор, а принуждение. — он постукал пальцем по маске на лице и положил обе руки на навершие трости. — У вас имеются какие-нибудь требования или условия на новом месте?             При этих словах девушка посмотрела на графа, но не увидела во взгляде вызова, сарказма или издëвки — он действительно собирался дать всё, что бы она не спросила.             — Извините за дерзость, но… Боюсь, что я не сумею научить ваших людей тому, что знаю.             — Сомневаетесь в своих педагогических способностях?             — Н-не в этом дело! Я и мне подобные, мы управляемая с луком, клинком и магией, словно бы это часть нас, это приходит само собой, но люди ведь не такие. Если вы надеетесь, что кто-то из ваших лучников сможет так же, как я сейчас… — и она осеклась, когда заметила, что не перед тем юношей дала волю собственному самомнению. — Простите!             — Что ж, я и не рассчитываю на то, что они сумеют дотянуться до вашего уровня, это было бы глупо.             — А? — она выгнула брови.             — Если у человека есть недостижимый идеал в той же сфере, где работает он сам, то в стремлении встать с ним наравне или превзойти этот человек вырастет сам над собой. Куда лучше, нежели учиться у того, кто хуже тебя или с кем вы одинаковы, не так?             — А… Д-да, думаю, что так.             — Я буду разочарован, если вы станете их щадить и сюсюкать, госпожа Примера. Пускай они вас ненавидят, пускай завидуют и встают поздней ночью, чтобы уйти в лес и выместить свой гнев, вонзая стрелу в крадущуюся среди кустарника лисицу, представляя на её месте вас. Эти навыки и злоба понадобятся, чтобы выжить в предстоящих сражениях.             Он направился в сторону виллы, а Морнвальд вновь подхватил зеленовласку на руки и пошёл за своим лордом.             — К слову, — будто бы вспомнил брюнет. — Раз уж ваш способ с магической маскировкой показал свою несостоятельность в деле сокрытия от глаз инквизиторов, то попробуем другую методу. Как вы относитесь к небольшой пластической хирургии?