Полуликий Король

*******

            — Знаешь, Хелен, это, конечно, твоё решение и вовсе не моё дело, но банальное желание поговорить с покойным мужем — такая себе мотивация нарушать «божие законы» и пятнать свою душу причастностью к запретным искусствам. Так недолго и до мракопоклонничества докатиться, а подобная участь явно не подходит даме благородных кровей и не столь давно ставшей вдовой матери изувеченного ребёнка. Не думаешь, что… — с широкой улыбкой продолжала нудно декламировать Мирианна, усевшись на край стола, перекинув ногу на ногу и крутя в руке выбеленный череп того, кого они сегодня собираются вызвать на разговор из загробного мира, пока её раздражённым выкриком не прервала мать Грансурга.             — Ты можешь заткнуться хотя бы на секунду, ведьма?!             — Такие выражения достопочтенной матроне тоже едва ли позволительны, ха-хах!             Она продолжала изливаться сарказмом и искренним удовольствием от того, что действует девочке на нервы, в то время как сама Карштайн, решив для себя как можно меньше нервов тратить на эту потаскуху и сосредоточиться на том, для чего училась у неё же некромантии несколько тяжких лет, продолжила начатые около часа назад приготовления: посреди пола, освобождённого прислугой от мебели и дорогого ковра, она сосредоточенно чертила мелом пиктограммы и панеглифы, складывающиеся в несколько окружностей, как окольцовывающие, так и заходящие друг на друга.             Хелена не являлась настоящей колдуньей, чтобы расчерчивать такие сложные формулы по щелчку пальцев или выжигать их прямо на полу одним лишь дуновением мистической силы, однако, как и все люди, обладала духовной энергией, которую можно было использовать для бытового волшебства, если заучить правильные слова и пасы руками. В ней никогда не теплилось желания обучаться искусству заклятия мёртвых для каких-либо масштабных свершений, вроде создания армии нежити или наведения моровых поветрий, да и попросту не хватило бы объёма и качества маны на нечто подобное, но всё же некоторый потенциал для таких примитивных и относительно простых ритуалов, как спиритический сеанс с призывом души покойного супруга, в ней имелся, а поскольку главным компонентом и основой удачного призыва служили останки, то дело в значительной мере упрощалось. После казни, королевская власть «милостиво» отправила отсечённую голову главы семейства гонцом в родное гнездо, но было то безвкусной насмешкой или же застилающей глаза гордыней — уже не столь важно. Настоящая же важность заключалась в следующих нескольких часах, которые, как она надеялась, они с мужем сумеют использовать с толком.             На улице уже царила глубокая ночь, но все окна в кабинете завесили в три слоя, чтобы зеленовато-белое сияние, начавшее проступать сквозь начертанные линии в знак успешного начала ритуала, не просачивалось за пределы особняка и не было так заметно. Стерев капли пота со лба, Хелена принялась бережно зажигать расставленные в специальном порядке свечи, которые затем, одна за другой, начали окрашиваться из желтоватого огнива в белый цвет.             «Чтобы при сотворении чёрной магии потоки энергии создавали такую мягкую и уютную атмосферу… Да ты прирождённая ведунья, Хелен. Возможно, если бы ты родилась в другой семье и в другое время, то и твои способности смогли бы развиться куда сильнее и шире. Пути судьбы неисповедимы.» — всерьёз задумалась Мирианна, а затем слезла со стола, чтобы помочь своей вынужденной ученицей.             Когда все приготовления были завершены, а формальности соблюдены — воздух завибрировал в такт с ритмичным песнопением, которым залилась леди Карштайн, и из глазниц и ноздрей расположенного по центру круга черепа начали распространяться струйки эфемерного белёсого тумана. Переплетаясь между собой на манер пряжи, где спицами служило усилие воли прикрывшей глаза Хелены, дымка стала обретать человеческий образ, всё больше наполняясь чертами того, кого та хотела призвать. Мирианна же, наблюдавшая за всем со стороны и следящая за правильной последовательностью инкантаций, воочию убедилась в том, что граф Вольфганг Карштайн действительно откликнулся на зов: тот же плотный чёрный камзол, те же начищенные сапоги до колен, те же небрежные локоны тёмных волос и та же самая щетина двухнедельной давности.             Отца Грансурга нельзя было назвать рослым богатырём, он больше времени уделял канцелярской работе и своим управленческим обязанностям, нежели боевой подготовке или навыкам владения мечом, однако широкие плечи, волевой подбородок и стать умудрённого возрастом состоятельного мужчины у него было не отнять, а одежда успешно скрывала под собой некоторую рельефность рук, спинных и грудных мышц — всё то, на что они обе, Хелена и Мирианна, могли налюбоваться холодными вечерами. Был в его уже окончательно материализовавшемся образе и новый, весьма заметный элемент: просвечивающая бледно-зелёным светом сквозь ткань воротника линия поперёк горла, что для стороннего наблюдателя могла бы показаться обычной татуировкой. Это было отражением причины его гибели, и если бы смерть наступила, например, от удара копьём в сердце, то посредине груди виднелось бы если уж не живописное сквозное отверстие, то, по крайней мере, заметная отметина.             В какой-то момент свечение некротических энергий поубавило в интенсивности, сигнализируя о том, что обряд прошёл более чем успешно, и разлучённые смертью супруги одновременно раскрыли глаза. Карштайн-старший редко когда терял лицо, даже в незнакомой обстановке и с незавидной комбинацией карт на руках, однако сейчас, растерянно осматривая родные полки, шкафы и картины, он выглядел потерявшимся в столичном городе деревенским мальчиком, пока не встретился взглядом со своей женой, по чьим щекам и подбородку потекли слёзы, а веки покраснели от влаги.             — Хелен? Ты умерла…? — слетел с обветренных губ самый, с его точки зрения, закономерный вопрос, на что она подалась вперёд и заключила его в объятия.             — Нет, дорогой, пока ещё нет! Я так скучала… — и носом зарылась в его грудь.             Мирианну удивил сам факт того, что это у неё получилось его коснуться, а у него получилось ответить ей взаимностью и столь же крепко обнять, ведь ритуал призыва, к которому они столько готовились, предназначался для общения с бесплотной душой, но никак не для физического взаимодействия с полностью овеществлённым призраком. Подобное было возможно, но для такого заклинания в качестве медиума должен использоваться прах, куда большее количество костей, нежели один-единственный череп, или хотя бы одежда — хоть что-то, чему магия была бы способна придать форму устойчивого каркаса. Она была уверена, что формулу подобрала верную, так в чём же дело?             Впрочем, этим вопросом можно было задаться и попозже, ведь если этих голубков предоставить самим себе, то они и в постель таким ходом запрыгнуть могут на радостях, а до тех пор, пока либо Вольфганг не возродится полноценной нежитью, либо пока сама Хелена не откинет копыта и не воссоединится с ним на той стороне, это всё будет выглядеть не особо красиво. С этой мыслью и хитрой ухмылкой она незаметно проскользнула к ним и положила руки на талии уже обоим, отчего женщина вздрогнула, а мужчина отпрыгнул с визгом, как кот от водных брызг.             — Даже не подозреваю, чего уже мёртвому бояться при встрече с живыми, Вольфганг? Ты будто бы саму Смерть во второй раз повстречал~ — пропела она, а он, рухнув навзничь, принялся отряхиваться, словно нематериальный дух имел возможность запачкаться в материальной пыли.             — М-м-м-м-ми-мирианна, и ты здесь?!             — Да, я знаю, я незабываема. — залилась она похвальбой и посмотрела на бывшего любовника. — Не стоит так заикаться при виде меня, будто бы я тебе хоть как-то в прошлом навредила, любимый. Между прочим, твоя благоверная не сумела бы призвать тебя из Хельхейма без моих наставлений.             — «Призвать»? — он, наконец, поднялся на ноги и вновь осмотрелся. — Значит, это всё не сон?             — Нет, дорогой, это всё более чем реально. И ты — реален. — Хелена со счастливой улыбкой взяла его за руку и немного погуляла большим пальцем по костяшкам, чтобы вновь напомнить ему о тепле и мягкости своих рук.             — Ты уж извини, Вольфи, я бы могла вызвать тебя на разговор с семьёй за пару движений пальцами, но Хелен запретила мне вмешиваться в это дело. Твоя безутешная жена против того, чтобы «какая-то бесстыжая шлюха» игралась с душой её любимого человека, так что потребовалось время, дабы её всему обучить и проконтролировать ход ритуала. Мало ли она бы подхватила некротическую схизму, в чём-то сильно напортачив.             Осознав ими сказанное, он положил вторую руку на ладони жены и произнёс:             — Спасибо, что всегда помогаешь моей семье, Мирианна. Я сожалею, что дал тебе тогда ложные надежды, и из-за меня вы с Хелен, наверное, никогда уже не помиритесь.             Услышав эти крайне нехарактерные для него слова, ведьма аж дёрнулась на месте и расцепила руки, вместе с тем широко распахнув глаза. Реакция Хелены оказалась абсолютно зеркальной, и они переглянулись между собой, а затем в унисон изрекли:             — Кто ты такой и что сделал с Вольфгангом Карштайном?             — Я понимаю, что в своей земной жизни никогда и ни перед кем не извинялся, но это действительно я. Мне бы хотелось ещё попросить прощения перед детьми, но… — опустил он глаза в выражении искренней досады, но его прервал деревянный скрип, а когда все втроём обернулись, то увидели Ризлетт и Грансурга, закрывающих за собой дверь. — Вы…             — Здравствуй, отец. — с почтением поклонилась девушка, а когда выпрямилась, то перед Вольфом предстала не жизнерадостная и милая девчушка, какой запомнил свою дочь, а хладнокровная женщина с выдержкой урождённого аристократа, которая при общении с кем бы то ни было даже перчатки для рукопожатия не снимет.             Твёрдый и пронзительный взгляд серых глаз и отчего-то поседевшие волосы, а от маслянисто-чёрных, наследуемой черты рода Карштайн, осталась лишь парочка густых локонов — всё это рождало в голове Вольфганга недоумение и серьёзные вопросы касаемо сложившейся судьбы их семейства… Но по сравнению с внешним видом Грансурга это казалось праздным любопытством. Любопытный и деловитый мальчик обратился в забитого, мрачного и истощённого тяжкой жизнью старика, опирающегося на трость и, наверняка, не без причины скрывающего правую часть лица за маской. А этот взгляд…             — Сколько времени прошло с тех пор, как меня не стало?             — Пять лет. — ответил хриплым голосом его сын, и даже этот звук полоснул по душе призрака струной сомнений и осознания жутких перемен.             Вольфу потребовалось немало времени, чтобы выслушать и осознать всё то, что произошло от часа его казни и до нынешней ночи, и не будь его слегка просвечивающая кожа и без того бледной, то побелела бы, как слоновая кость.             — Что же я натворил?             — До самого своего конца ты делал всё правильно, отец, это я должен просить у тебя прощения. — слегка улыбнулся Карштайн-младший и почтительно поклонился, опираясь на трость.             — За что?             — За то, что, возлагая свои мечты и мечты наших предков на своего сына, ты положился не на того человека.             — Грансург… — тихонько произнесла Хелена в попытке возразить.             — Также, я бы хотел извиниться, что и я сам доверился не той, кому следовало, а ценой за ошибку оказалась твоя гибель и наше падение. Я был слишком ослеплён своей глупостью и гордыней, не видел всей картины и даже не подозревал обо всех последствиях, что постигнут нас в итоге.             — Моя смерть — не твоя вина, сын мой. Прямо сейчас, услышав от вас всё то, чему свидетелем не стал, и оглядываясь назад, я понимаю, что разрушил жизни всей своей семьи. Я завязал на тебе слишком много узлов и даже не подумал, что ты можешь это не потянуть. Прости меня, я не думал, что…             — А ты сильно изменился за всё это время. — вдруг подметил Грансург, и его раскаяние сменилось некоторым пренебрежением. — Когда мама обучалась некромантии для призыва нашего отца, я ожидал, что в конце концов предстану пред всё тем же волевым и невероятно эгоцентричным человеком, каким тебя запомнил, но по факту… Не стану скрывать своего разочарования. Неужели пребывание в Царстве Мёртвых настолько кардинально меняет взгляды на мир?             — Это… — мужчина даже немного замешкался. — Хоть вы и говорите о нескольких годах, но там, под землёй, время течёт иначе. Я скитался по холодным пустошам Хельхейма достаточно долго, чтобы в голову стали лезть мысли, которые раньше к себе никогда не подпустил бы, мои эго и цинизм бы просто мне не позволили. Смерть настигнет каждого из живущих, рано или поздно, но когда она приходит, то все твои богатства, власть и амбиции так и остаются на земле, их тяжесть теперь падает на кого-то другого, а у самого тебя не остаётся ничего, кроме воспоминаний, радостей и сожалений.             — Ты понял, что упустил из виду нечто важное? — поинтересовался юноша.             — Не «нечто», а всё. Всю свою жизнь. — он стыдливо опустил глаза. — Я не проявлял должной любви к твоей матери, рассматривая её лишь в качестве подписи в договоре о сотрудничестве с её семьёй, я так сильно ранил её каждый раз, когда предпочитал объятия продажных женщин в борделе или собственной придворной чародейки её объятиям, хотя она всегда была рядом. Рождение твоей сестры всегда было для меня порочащей мою репутацию неприятностью, а в тебе самом я всегда видел просто инструмент, который предстояло отладить и использовать по назначению. И всё это было ошибкой! Я променял простые радости жизни, дружбу, семейные узы и счастье своей семьи и своё собственное на пустые мечты о величии, упоение ненавистью и блеск золота. Простите меня, все вы…             — Стало быть, ты говоришь, что всё, чему ты меня учил, чем мучил и на мечтаниях о чём растил — лишь чепуха, принятая жалким смертным человеком за нечто значимое?             — Смерть всё расставляет по своим местам, Грансург.             — Говоришь так, будто имеешь о ней хоть какое-то представление, старик. — усмехнулся он, а Вольфганг удивлённо поднял глаза на сына. — Человек, которого я звал отцом, был воплощением собственных амбиций и жажды власти, средоточием прогресса и наплевательского отношения к трудностям в жизни. Ты вводил реформы для лучшей производительности наших предприятий и увеличения достатка людей, набирал кредиты, которые даже не тратил, но которые завязали наши с банкирами дороги в крепкий узел, плёл интриги и прокладывал сети нашего влияния даже на другие континенты, в итоге оставив всё это в наследство мне, как твои родители — тебе в своё время, и теперь говоришь об «ошибках»? Оказывается, одиночество и безделье способны превратить даже величественного короля в дрожащий студень.             — Грансург, прекрати! Это же твой отец, вы столько времени не виделись, и…!             — И именно поэтому я всё это говорю. — осадил он Хелену жестоким взглядом. — Вольфганг Карштайн, ты всегда мнил себя невесть кем, даже когда всё, что от тебя требовалось — это не допустить развала планов предшествующих поколений, и всегда за жестокостью и алчностью скрывал страх того, что эта цепь закончится не на тебе, а в историю ты войдёшь лишь в качестве ещё одного звена. Так оно в итоге и случилось: не довелось тебе примерить королевскую мантию, потанцевать на царских балах и посмотреть с вершины мира на тех, кем тебе довелось бы править. «Он всегда был всего лишь очередным графом из рода Карштайн, навеки им и останется» — запись в истории о себе, которую ты бы не пережил, если бы увидел в летописи, не так ли?             — Ты абсолютно прав, Гран, так оно всегда и было, но…             — Но именно эти низменные желания, эта мелочность и эта тщательно маскируемая никчёмность делали тебя моим отцом. — слова, которые удивили всех присутствующих. — Какими бы недостатками ты не был поглощён и каких бы целей не добивался, но ты из них состоял, они являлись скелетом, мышцами, кожей твоей души и тем, чем я восхищался и вдохновлялся. Наблюдая за твоей жадностью, я вырабатывал собственные стремления, а испытывая на себе твою гордыню — определился со способами их достижения, но теперь, когда тебе удалось выкроить себе немного времени для отдыха в забвении и, как утверждаешь, «осознать свои ошибки» — ты потерял себя.             Он принялся ослаблять завязки маски, а когда снял её, чтобы показать ему более чем убедительный аргумент своей точки зрения, то увидел, что Вольфганг уже даже не пытается что-то пискнуть.             — Ты лишился головы и вот уже как пять лет обретаешься среди покойников, ты испытал смерть всего лишь единожды, но всё так же не знаешь о ней ничего. — и он показал четыре пальца с намёком на то, кто же из них двоих ведёт этот счёт. — А я знаю, и куда лучше твоего. Не смерть расставляет всё по местам, а жизнь, и можешь мне поверить: я ей в этом помогу. Подожди немного, и я отправлю к тебе на постой десятки и сотни тысяч человеческих душ, чтобы они тоже сумели вдоволь порефлексировать и осознать свою вину передо мной, перед тобой и перед Драквальдом.             — Ты намерился продолжить эту войну? — в ответ он получил утвердительный кивок, пока Ризе помогала брату нацепить маску обратно. — А что, если жертвами твоего буйства станут Вильмарина или Франциска?             Этот вопрос для Грансурга стал явной неожиданностью, потому как едва ли его отец стал бы в такой момент вспоминать про дочерей двух своих прижизненных заклятых врагов, даже если они когда-то были близки с их семьёй. Впрочем, вскоре лицо юноши вернуло выражение прежней холодной жестокости.             — Ты спрашиваешь, что насчёт них? А какое мне до них должно быть дело? Носкрим была обычной случайностью в моей жизни, отец, а случайности, если им не удаëтся тебя убить, на будущее учитываются, чтобы в дальнейшем не мешали. Теперь я её учëл и больше не допущу.             — Похоже, ты всё для себя решил.             — У меня выдалось предостаточно времени, пока лежал полудохлой тушей в кровати и пытался прийти в себя, чтобы о многом поразмышлять и многое переосмыслить. Когда-нибудь я тоже встречу свой конец, и тогда хотелось бы самостоятельно ощутить то, что заставило тебя сдаться и забыть себя, но до тех пор я собираюсь наделать столько «ошибок», что в Хельхейме для их последствий закончится место. Было приятно снова с тобой повидаться, отец.             На этих словах он развернулся и при поддержке Ризлетт поковылял восвояси. Сияние ритуала начало понемногу ослабеть, что обозначило собой постепенно истощающийся запас маны, вложенный в заклятье, однако ни у Хелены, ни у Мирианны не возникло мысли попробовать подпитать печать напрямую — они видели то опустошение, коим теперь полнился взгляд призрака, Вольфганг получил от этого разговора куда больше боли, чем облегчения или радости от встречи с семьёй, слова сына распалили чувство вины до масштабов лесного пожара, будущего в маленькой духовной оболочке, и образ мужчины рассыпался туманной взвесью.             — Он…             — Он вернулся туда, откуда мы его так беспардонно вытянули. — кивнула заклинательница и взяла в руки череп бывшего любовника. — Ритуал призыва, если пожелаешь, можно совершать сколько угодно раз… Однако, я полагаю, ты уже и сама поняла, что сейчас лучше их обоих оставить в покое.             — Я знала, что так будет. — помрачнела Хелена.             — Да и я знала.             — Нет, я не об этом. Вольфганг никогда не проявлял себя настоящим отцом для Грансурга или Ризлетт. Он всегда требовал от них большего, чем они могли на тот момент ему предоставить, и я понимаю, что таким образом он, быть может, пытался дать им мотивацию стать лучше, чем был он сам, возможно так и должен себя вести аристократ, воспитывающий достойных наследников, но… — графиня тяжело вздохнула, а её мысль подхватила Мирианна.             — Но порой им нужен был не граф Драквальдский, строящий планы о господстве в Лескатии, а отец, который хотя бы иногда хвалил их и давал понять, что они хоть что-то для него значат? Ты чувствуешь то же самое прямо сейчас по отношению к своей матери, верно, Хелен?             Она выгнула брови от удивления столь точным словам и посмотрела на колдунью, а та сложила руки под грудью, наблюдая за дверью в кабинет.             — Не нужно на меня так смотреть, будто я живу с начала времён и никогда не сталкивалась с подобными проблемами. Довольно сложно расти сиротой, удочерённой старой лесной ведьмой, которая учит тебя самой мерзкой и сложной магии и грозится сварить свою ученицу на ужин за каждый просчёт. Выросла ли я благодаря её муштре той, кого много лет почитали в звании Героя Запретных Искусств? Конечно, это во многом благодаря ей. Признательна ли я своей матери за такую жестокость и считаю ли, что всё это стоило того? Вовсе нет, и твой сын ощущает сейчас то же самое. Он сильнее Вольфганга во многих аспектах, уязвимость и страдания его только закалили, и не сумела сломить даже смерть, но Грансург всё ещё человек, кто бы как иначе не считал, и пока не проживёт достаточно долго, набравшись мудрости и опыта — так и продолжит считать отца препятствием, которое необходимо лишь переступить.             — И сколько ему жить с этой болью?             — Мне уже более двух сотен лет, но о моём отношении к матери ты уже услышала.             — Мирианна… Спасибо, что помогла нам снова увидеться. Едва ли я смогла бы сама с этим справиться. — смущённо проговорила она, и пришёл черед волшебнице удивляться.             — Ну… Всегда пожалуйста… Наверное. Если понадобится магическая помощь или просто житейский совет — не стесняйся.             — Я знаю, насколько это расходится с тем, что только что сказала, но не могла бы ты в следующий раз оставить нас с Вольфгангом наедине? Мы с ним не поговорили ещё о многом, о чём мне хотелось бы, а при вас с детьми мне неловко…             — Конечно-конечно, не беспокойся об этом. Наши с твоим мужем чувства друг к другу были обычным любопытством и зудом между бёдер, так что у меня нет желания более рушить вашу идиллию. Тем более, зачем мне старый мёртвый маразматик, когда здесь под рукой его красавец-наследник с вот таким болтищем? — рассмеялась она и направилась к себе, в то время как за спиной послышалось обозлённое и искреннее «Какая же ты сука!!!».             Удовлетворённая такой реакцией, Мирианна усмехнулась, а затем несколько поникла. По правде говоря, весёлого в сегодняшнем дне до уныния мало, да ещё и сам Грансург, как ей виделось, захочет серьёзно поговорить со своей придворной ведьмой на тему того, что не следует беспокоить мёртвых без нужды, и отчитает. С этой мыслью она направилась в его кабинет, однако нагнала брата с сестрой в коридоре, когда те остановились, чтобы позволить ему в очередной раз отдышаться.             — Мирианна.             — Простите, что я всё это затеяла. Но в свою защиту хочу заметить, что вы оба и так знали о наших с Хеленой прикладных занятиях, я даже сама, помнится, об это рассказала, а вы никак не отреагировали, так что…!             — Если ты думала, что мне захочется тебя отчитать, то ты ошиблась. Благодаря вашему с матерью ведьмовству мне удалось высказаться отцу лично, а не его надгробному камню или портрету… Мне это было нужно не в меньшей степени, чем ей.             — Оу! Славно. — обрадовалась она и подхватила своего юного господина за второй локоть, чтобы подсобить Ризлетт.             — Мирианна… — он остановился и сложил обе ладони на набалдашнике трости.             — Хм?             — В том, что взгляды моего отца настолько кардинально переменились, действительно виновато обыкновенное осознание тщетности бытия, или же при попадании в Хельхейм имеют место иные обстоятельства?             — Что ж, — женщина задумалась. — В Нижнем Мире безраздельно властвует Хель, Матерь Жизни и Смерти, а подобные ей божества — это существа небывалого могущества, практически концепции бытия во плоти… Однако, после гибели в её владения попадают не только люди и животные, но и мамоно с инкубами, которые с недавних пор несут на себе печать воли нынешней Повелительницы Монстров. Весьма «специфической» воли, как вы знаете, которая стремится изменять окружающую действительность под себя. Вместе с этими сущностями туда в огромных количествах просачивается и демоническая энергия, что распространяется подобно трупному яду в закрытом пруде, куда бросили гниющее тело; из-за этого многие из её слуг и дочерей, будь то дворяне из числа вихтов, предвестницы-банши или мрачные жнецы, сами преображаются в мамоно, что способствует изрядному смягчению «условий заключения».             — Стало быть…             — Я не утверждаю, что сама Хель тоже обратилась в мамоно, и потому загробная жизнь превратилась в тропический курорт, но она по сути никогда и не строила из себя злобную и мстительную богиню. Её суд справедливо относится к тем, кто вёл себя достойно, и обрекает на вечные муки тех, кто запятнал руки грехом выше всякой меры, это должны быть поистине вопиющие злодеяния, а твой отец… Если взвешивать всю его жизнь, то он — не рыба, не мясо. Для подобных ему людей, а таких среди нас большинство, предусмотрена вечность в Чистилище, между вечным покоем и вечным отчаянием, но если он раскается, а Хель это услышит и примет, то ему будет даровано куда лучшее посмертие.             — Он был недостаточно хорошим человеком, чтобы попасть в райские кущи на Небесах, но и за банальную алчность и внутреннюю злобу его наказывать неправильно, стало быть так?             — В общих чертах. — она согласно кивнула и тут же встретилась с язвительной усмешкой.             — Не стоит ли нам немного поэкспериментировать с этим «божьим порядком»?             — Брат? — обеспокоилась уже Ризлетт.

*******

            — Помнишь, о чём мы с тобой говорили тогда, в Альсаре? — тихим шёпотом поинтересовалась Элеонора ван Мирсланд у рядом идущей Сигрид.             — «Не привлекать к себе внимания и как можно дальше стоять от лорда Монцерата, когда тот раскроет рот», госпожа. Я повторяла это, как молитву, всю дорогу сюда. — кивнула она и поплотнее натянула треуголку на глаза, чтобы спрятать их от взора нескольких облачённых в тёмно-алую броню рыцарей, что встретили их делегацию у ворот Молоха, столицы королевства Карастэн, и ныне сопровождали по просторному коридору, ведущему в тронный зал.             Познер в свободное время изучала историю Ордена Верховной Богини, чтобы находить язык со своими товарищами по ремеслу и учиться на уроках прошлого, и прекрасно помнила, что за время своего существования карастэнцы заработали репутацию яростных воинов, безжалостных убийц и охотников на чудовищ, не мудрено, что многие подвиги своих предков те захотели бы увековечить в архитектуре и культуре, на колонах и гобеленах, но, по мнению Сигрид, сделано это было настолько гротескно, что сейчас, проходя мимо этих «произведений искусства», ей требовались титанические усилия ради того, чтобы оставить колготки сухими. Вытесанные из гранита черепа и кости, сцены кровавых расправ над людьми и нелюдями руками воинов, закованных в багровую броню, и даже останки драконов, великанов и неназываемых, неизвестных девушке тварей, развешенные по стенам и постаментам, будто чучела убитых на охоте оленей и медведей… Если и существовало где-то на свете сердце тьмы и логово зла, то лежало оно явно не в Маккае, обращённом его нынешней Повелительницей в цветущий сад для мамоно и инкубов.              А в то время, пока Познер пыталась держать себя в руках, а идущая рядом ван Мирсланд подбадривала ещё совсем юную девчушку на столь выдающийся подвиг, остальные инквизиторы следовали по стопам своего златокудрого предводителя, и последний, судя по всему, даже не понимал, где они сейчас находятся и как следует держать нос, оттого ничего и не боялся. Он был уверен, что идёт на аудиенцию с очередной глупенькой принцесской, и не побрезговал презрительно скривиться, когда предстал перед огромными парадными дверьми, также украшенными любимой символикой местных и очередным значимым для них историческим событием — как древний король, возвысившись над одним из Владык Демонов, пронзает его голову и сердце копьём, пригвождая к горе трупов, на которой они и сражались.             — Какая безвкусица. — хмыкнул он, а двое стражников, что принялись открывать двери, неодобрительным или скорее даже лютым взглядом одарили судью и продолжили отпирать для него проход.             Антураж зала не особо отличался от всего остального в царском дворце, а из-за пасмурной погоды, готовящейся вот-вот разразиться громом и ливнем, даже огромные окна во всю левую стену, ведущие на балконные площадки, не прибавляли помещению освещённости. День был в самом своём зените, так что зажжением лампадок и люстр никто не озаботился, что позволило воцариться здесь полумраку; в такой обстановке изголовье королевского трона, выполненного в виде извивающегося и тянущегося ввысь дракона, казалось ещё более обширным и агрессивным, чем можно было подумать при нормальном освещении, а из тени, отбрасываемой мордой ящера на сам престол, на визитёров уставилась пара красных лучин. По крайней мере, вновь прибывшим они показались налитыми кровью огоньками, в то время как самой Вильгельмине Харкер часто говорили, что её глаза — насыщенно-карие.             — Полагаю, вы — те самые следователи, принять которых просили высокие чины вашей Церкви?             — Это и ваша Церковь, ведь, если не забыли, карастэнцы присягнули на верность идеалам Верховной Богини после того, как были покорены и приведены к согласию. — с самозабвенным самодовольством кольнул Монцерат, и в этот же момент, будто в знак протеста его словам, всю залу озарила вспышка молнии, ударившей за окном где-то в небе, а инквизиторы сумели увидеть лицо Багровой Королевы.             Её Величество Харкер выглядела невероятно красивой женщиной, которой с виду не дашь и четвёртый десяток, с блестящими нитями золотистых волос, собранными в длинных хвост за спиной, и об её реальном возрасте напоминало лишь несколько небольших морщинок под изрядно прищуренными орлиными глазами и на изломе презрительно выгнутых скул на уголках рта. Вопреки ожиданиям церковных судей, привычных к обществу разодетых вельмож и торговцев, стремящихся навесить на себя всё своё богатство, на Колосажательнице было надето не шикарное платье для дипломатических переговоров или соблазнительная тога, а комплект выверенной и перетянутой ремнями брони из дублёной кожи местами коричневого, а местами грязно-красного цвета… И что-то в хаотичности и неравномерности последнего оттенка подсказывало Сигрид, что это не дизайнерское решение, а запёкшиеся следы чьей-то крови и, возможно, внутренностей, которые вычистить либо забыли, либо уже не пытаются.             Королева сидела на троне, перекинув ногу на ногу и сложив пальцы в замок на колене, а по прищуру и снисходительной ухмылке можно было с уверенностью сказать: умудрённая опытом и изрядно потасканная постоянным насилием женщина терпеливо наблюдает за бесящимся непоседливым ребёнком.             — Конечно, как я могла забыть…             — Тарвус де ла Фэнн Монцерат, к вашим услугам, Ваше Величество! — громогласно продекламировал блондин и, в широком жесте приложив ладонь к сердцу, поклонился, но явно не с тем почтением, которое следует, будучи нежеланным гостем, проявлять к безраздельной хозяйке этих мест. — Рассказы о вас не передают всей красоты и стати, и я счастлив, что мне довелось встретиться с такой славной воительницей лично.             Сигрид от такого стыдного позёрства захотелось закусить все пять пальцев на руке и начать их грызть из-за волнения, но её бегающий из стороны в сторону взгляд поймала Элеонора и жестом повторила: «Успокойся, пожалуйста».             — Насколько я знаю, — продолжила Вильгельмина, словно бы и не заметив ни его сарказма, ни факта перебивания своей мысли. — Вас отправили сюда, за сотни лиг от дома, чтобы расследовать недавнее появление в наших краях эльфийской лазутчицы и одного из ваших товарищей?             — Верно, миледи. — кивнул Тарвус, никак не поменявшись в лице. — Как предводитель нашей поисковой группы, я бы хотел просить вас выделить нам небольшой контингент рыцарей, чтобы с их помощью мы сумели изловить наглую нелюдь.             — Не вижу в этом особого смысла. — слегка дёрнула она плечами, а юноша дёрнул бровями.             — Вы отказываетесь содействовать Святой Инквизиции и её уполномоченным представителям в нашем деле? Вы же в курсе, что это даёт нам основание подозревать вас в содействии врагам Ордена?             В ответ на этот вопрос или, скорее, угрозу и попытку принудить к сотрудничеству женщина расцепила руки, потянулась одной из них за правый подлокотник и достала из сокрытой в тени корзинки нечто лохматое, что затем подняла на уровень своей груди, чтобы им было лучше разглядеть. То была голова одноглазого мужчины, чья шея оказалась пробита стрелой так, словно бы его застрелили из лука в горло в упор, а половина лица откусана и обглодана чьими-то голодными челюстями.             — Это…?! — опешил Монцерат, когда к его ногам подкатилась небрежно отброшенная Харкер головешка.             — На следующий день после того, как ваше руководство связалось со мною по поводу этих ваших игр в догонялки, наши воины уже притащили мне два тела, чьи владельцы были настолько глупы, чтобы нарушить мои границы. Можете «это» опознать?             — Это сэр Янник Ворфейн, Ваше Величество. — отозвалась Элеонора, приложив руку к сердцу и в глубоком почтении встав на колени рядом со своим командиром; Сигрид, будучи от неё по левое плечо, повторила за госпожой. — Он был в составе группы, расследующей подозрительную деятельность нелюдей в лесах близ деревушки Варрит, и, судя по всему, единственный, кому удалось догнать лазутчицу, несмотря на то, что пришлось пересечь границу Лескатии и Карастэна. Мы просим за него прощения…             — Заткнись, ван Мирсланд! — даже сорвался на фальцет Тарвус и указал пальцем на останки. — Что с ним случилось?! Почему его голова отсечена от тела и настолько обглодана? Эльфы ведь таким не занимаются!             Мина, к кому было адресовано это истеричное негодование, неспешно поднялась с трона и начала спускаться по ступенькам. Вместе с тем, из её сжатого кулака в обе стороны заструились тоненькие усики алой субстанции, что затем перекрутились между собой и образовали форму копья, кое воительница беззаботно закинула на плечо и продолжила цокать сапогами по граниту.             — Мои слуги использовали для погони охотничьих гончих, первым они нашли уже остывшее тело вашего коллеги, которое, так уж получилось, слегка обглодали, а затем настигли и загрызли вашу беглянку. Я посчитала это слишком жестоким — отнимать у малышей заслуженную добычу, так что мы отсекли голову ему, тело скормили собакам, а от эльфийки остались лишь кончики ушей, им они уже пришлись не по вкусу. — с этими словами она достала из набедренного подсумка означенную продолговатую ушную раковину, определённо принадлежавшую представителю многострадального лесного народца. — Можете забрать эти объедки в качестве доказательства успешно выполненной миссии и проваливать к своих хозяевам.             — Да как ты смеешь, наглая сука?! — взорвался блондин, что даже вены на руках и над бровями вздулись. — Ты осквернила останки доблестно погибшего судьи Святой Инквизиции, уполномоченного представителя орденской власти! Никто никуда не пойдёт, пока не будет установлен факт вашей непричастности к его смер…!             Но не успел он излить свой словесный понос полностью, как Вильгельмина точным и молниеносным броском копья пробила ему глотку, и мужчина завалился на спину, изрыгая поток неразборчивых хлюпаний вперемешку с кровавой отрыжкой. Сама же королева даже не остановилась, для неё такой бросок оказался не более, чем взмахом руки наотмашь, и она вальяжно подошла к задыхающемуся Монцерату.             — А я и не тебе давала разрешение на возвращение в Лескатию, причёсанный пудель. — улыбнулась она и, схватившись обеими руками за древко, с поразительной резкостью вывернула пику, будто рычаг вагонетки.             От силы поворота хрящи между позвонками разорвались, как и шейные мышцы с плотью, а когда Харкер потянула на себя копье — оторванная голова чуть подпрыгнула и покатилась по плитке, оставляя дорожку крови. Остальные инквизиторы от подобного зрелища отшатнулись и потянулись за оружием, в то время как дрожащие от страха Элеонора и Сигрид поспешили встать на колени и склонили головы в надежде на то, что их крики не раздадутся в унисон с пытающимися сопротивляться коллегами. Они слышали сдавленные хрипы, ощущали, как на волосы, спину и руки брызжет нечто склизкое и горячее и видели боковым зрением падающие тела людей, то пронзённые насквозь в нескольких местах, то зверско рассечённые пополам; череда убийств оборвалась также внезапно, как и началась, и женщины почувствовали, как над ними нависла зловещая багряная тень.             — Я не привыкла обрывать жизни тех, кто даже не собирается за них сражаться. Так же как и не привыкла давить ползающих под ногами слизняков, так что поднимайтесь и встретьте свою судьбу достойно, инквизиторы.             — П-по сравнению с могуществом Вашего Величества любой противник покажется слизняком, о который жалко даже марать подошву! — начала пресмыкаться Познер, отчего Вильгельмина не преминула наступить ей на затылок, ещё плотнее прижав щекой к полу.             — Прошу Вас, моя королева, у нас и в мыслях не было намерения каким-либо образом оскорбить Вас или обидеть. — подала голос ван Мирсланд, обратив на себя её внимание. — Мы с моей подопечной отправлялись сюда в полной уверенности, что славные воины Карастэна не испытывают нужды в нашей помощи или надзоре и сами справятся с нарушителями. Мы лишь хотели попросить вас отдать нам то, что от них осталось, дабы Его Преосвященство был спокоен.             — Звучит не очень убедительно, если вспомнить всё то, чему я свидетельницей сейчас стала.             — Господин Монцерат, ныне покойный, был назначен лидером нашей команды и не особо разбирался в этикете. Мы бы не хотели говорить о нём плохо, но вы сами всё видели и слышали, моя госпожа. Мы напоминали ему, но…             — Вы знали, что подобным вам собакам здесь не рады, но всё равно отважились прийти. Почему бы мне не посчитать это вызовом?             — Потому что таков был поступивший нам приказ, и наш долг — следовать ему, даже если это означает непременный риск.             — «Верность долгу», да? — задумчиво протянула Харкер и сняла ногу с головы Сигрид. — Поднимитесь.             В этот раз приказ прозвучал на усталом выдохе от женщины, позволившей себе повернуться к ним спиной, так что следовательницы не решились противиться и встали на ноги. Вокруг них разлилось целое озеро крови, по полу были разбросаны конечности, тела, выпущенные наружу внутренности и отсечённые головы, но сама Колосажательница смотрела на этот кажущийся ужас, как на рутину — ровно как и окружающий их королевский караул.             — Я не хочу оставлять своих гончих без ужина, так что голову этого, как его там…             — Господина Ворфейна, Ваше Величество.             — Его голову я брошу в псарню, а вам должно хватить и этих кусочков.             — Лорду Монцерату стоило лучше подбирать выражения и соглашаться на то, что дают. — кивнула Элеонора, а Мина отдала подошедшей Сигрид отгрызенные эльфийские уши. — Разрешите ли нам забрать и тела наших соратников, чтобы мы таким образом донесли послание от вас по поводу отношения народа Карастэна к беспокойству со стороны нашей организации и всего остального Ордена?             — Извольте.             Судьи решили не искушать Госпожу Судьбу сверх необходимого, так что самостоятельно и как можно расторопнее сложили на лошадей их бывших наездников и поскакали прочь из этого филиала Ада на земле. Дорога от Молоха до Альсара, как и наоборот, грозилась занять пару недель, за это время их одежды и личные вещи успеют до ниточки пропитаться трупным смрадом от новообрëтенного груза… Но Познер была счастлива, что столица осталась далеко за спиной, а над ухом больше не курлыкал тот напыщенный златокудрый индюк, чью тупорылую голову она сложила в сумку и прикрепила к его лошади.             — Госпожа Элеонора, — обратилась она к наставнице. — Полагаю, всё прошло в соответствии с вашими расчётами?             — Более чем, Сигрид, но если быть честной, то я, похоже, истратила на эту авантюру всю свою удачу на ближайшие лет пять! — рассмеялась женщина, хотя это смотрелось более нервным срывом, нежели искренним ликованием.             — Вы не были уверены, что мы останемся живы?             — Именно. Бедолага Тарвус выполнил всё, что от него требовалось, допустил каждую ошибку, чтобы исключить своё выживание, однако на наши с тобою жизни кто-то определённо подбросил игральные кости — и выпали шестёрки. Мы легко могли оказаться на их месте. — она дёрнула головой на бредущих за ними лошадей.             — Госпожа Элеонора, не сочтите моё невежество грубостью, но мне не очень понятно: почему Её Величество Харкер с такой лёгкостью может грубить, калечить или убивать нас, членов Святой Инквизиции, её солдаты, по всей видимости, тоже в праве на это, и всё выглядит так, словно бы само собой разумеется?             — В твоём любопытстве нет ничего преступного, Сигрид. Преступно здесь только то, что мы допускаем твою и твоего поколения неосведомлённость в данном вопросе. Видишь ли в чëм дело, — она схватилась рукой за ключицу и принялась разминать изрядно затëкшие суставы. — С самого своего возникновения и по наши дни королевство Карастэн являлось нацией воинов, чья культура никогда не была близка нашей и едва ли найдёт с нами точки соприкосновения в будущем. Они верят в иных божеств, нежели мы, ведут куда более славную и кровавую историю, нежели у хоть какой-то другой страны под сенью Ордена Верховной Богини, по-иному смотрят на мир и чтят отличные от наших ценности и законы — и всё это в прошлом не раз становилось причиной войн, в которых мы, если смотреть объективно, постоянно терпели страшные потери и позорные поражения.             — Но даже не смотря на это, — девушка вскинула поводья и поравнялась с наставницей. — В последней войне мы сумели их одолеть и присоединить к владениям Ордена… Верно?             — Не верь всему, что написано, дорогая. Каждый карастэнский кровопускатель — это закалённый в горниле ветеран и опьянëнный кровью берсерк, что стоит в бою сотню обученных лескатийских солдат, а каждый их Чемпион-мясник намотает на свой фламберг кишки десятерых наших богоизбранных Героев, прежде чем сам отдаст Карминовому Дракону душу. Мы пришли к ним в не самые лучшие для их народа времена и предложили забыть старые распри, чтобы вместе построить для человечества лучшее будущее, с их согласием между нами был заключён военный союз, однако теперь это с подачи наших властей преподносится, как доблестная победа и принуждение к повиновению. Фатальное заблуждение, значительно укоротившее чью-то жизнь, ха-ха-хах!             На этих словах Сигрид посмотрела на обезглавленное тело Монцерата и потёрла собственную шею.             — Стало быть то, что в Карастэне не жалуют инквизиторов…             — Это следствие того, что многие из нас верят в собственную же пропаганду. Ты прекрасно знаешь, как мы привыкли себя вести на подконтрольных территориях и как относимся к простому народу и к местным властям, а карастэнцы такое терпеть не намерены. Их не интересуют заповеди нашей религии или требования нашего духовенства, однако им не нравится, когда мы пытаемся вымогать у кого-то из них деньги, обвинять в ереси или тащить на костёр, будь то даже обычный пахарь или лавочник, так что после пары таких прецедентов, когда мы попытались навести свои порядки — они всё это жестоко пресекли. С тех пор их законом Святая Инквизиция признана преступной организацией, чьи члены приговорены к казни на месте, и наше здесь пребывание без санкции Багровой Королевы — смерти подобно. Теперь твой страх перед этой страной должен приобрести большую рациональность, не так ли?             — Вы правы. — кивнула она и задумалась. — Вы так много знаете о здешних обычаях и истории, госпожа. Получается, это не первое ваше задание в Карастэне?             — На самом деле первое.             — Э? Но вы ведь так уверенно держали себя в разговоре с королевой…             — Это была чистая импровизация, Сигрид, я просто вспомнила, что им больше всего нравится, а чего эти варвары терпеть не могут. Если бы мы до прибытия в Молох не остановились на том постоялом дворе, чтобы справить нужду — я бы обделалась прямо в тронном зале. Мой тебе совет: если когда-нибудь соберёшься сюда вернуться, по заданию или просто нелёгкая занесёт — лучше смени одежду на что-то менее вызывающее и не попадайся на глаза любому, кто напоминает видом солдата. Тебе ни с одним из ни не тягаться, только раззадоришь.             — Надеюсь, что в жизни больше не придётся!