Полуликий Король

*******

            — Смотри не поранься, Ария. — холодно кольнула Ризлетт и пропустила в сантиметре от мочки левого уха блеснувшую кромку лезвия.             Этим выпадом Джерек хотела лишь слегка очертить на лице соперницы царапину, чтобы показать свою способность сражаться с той наравне. Однако же, стоило ей завершить движение и сдвинуться на шаг назад, чтобы не получить в ответ одним из кинжалов под сочленение кирасы, как на глаза попалась подлетевшая в воздух прядь еë же собственных чëрных волос, отсечëнная молниеносным ударом тонкого клинка; вместе с тем на правой щеке открылась неглубокая горизонтальная рана, и лишь за ощущением резкой пылающей боли на лице Ариадна заметила, что Ризлетт занесла стилет за плечо, завершая режущий удар.             Глаза сводной сестры лорда Карштайна не выражали заинтересованности в этом небольшом спарринге, но самой Арии это показалось лишь обманным манëвром: мало кто мог в горячке боя подавить гневные гримасы и отмести импульсы, и то, что у седовласой девушки перед ней это получалось, говорило не о скуке, а о сосредоточенности и готовности уподобиться кобре в новом броске. От ощущения такой подавляющей ауры и спокойствия своего противника, сердце мечницы же, наоборот, забилось, как сумасшедшее, а голову не покидала мысль, что бросить оружие было бы самым мудрым решением…             — Хаааааааа! — тем не менее, желание сражения превозмогло резко обострившийся инстинкт самосохранения, и Ария двинулась напролом.             Занеся меч за голову, она совершила весьма предсказуемый удар сверху-вниз, который Ризлетт с лëгким вздохом парировала, мгновенно сменив хват стилета с обычного на обратный, соприкоснувшись плоскими частями клинков и отведя в сторону. Несмотря на хрупкое, на первый взгляд, телосложение и аристократическую выдержку, грубой физической силы в Ризе было немерено, поэтому ей не составило труда подавить настолько полновесную атаку… Попутно с этим отклоняя голову назад и совершая укол вторым ножом.             Ариадна изначально не делала основную ставку на очевидно провальный удар, и, стоило еë оппоненту парировать, тут же оторвала пальцы левой руки от рукоятки и ударила латной рукавицей наотмашь. Не отклонись Ризлетт назад — определëнно получила бы по носу, но и этот финт являлся обманкой, призванной скрыть удар коленом ей под дых. Вторая уловка тоже не сработала, и брюнетка пала ниц, держась за пронзённое болью второе колено, куда в небольшой зазор слегка кольнула Ризе в качестве противомеры.             — Гх!             — У тебя хорошее тактическое мышление, Ария, но то, как примеривалась глазами перед ударом, тебя выдало. А вот твоя напарница слишком уж громко дышит.             С этими словами Ризлетт отклонилась назад, выставив над головой стилеты крест-накрест — на этот блок она поймала древко алебарды, отклонила в сторону и резко запрокинула голову. Послышался матерный крик, а когда девушка обернулась, то увидела наëмницу Мерсе Даскарос, также павшую перед ней на колени и держащуюся за кровоточащий нос.             — Будь мы в настоящем бою — я бы тебя и второго глаза лишила. — сказала она, обведя бровь наймитки остриëм клинка.             — Я знаю, как было бы в настоящем бою! Спасибо уж… — она резко дëрнула нос с характерным хрустом, вправляя хрящ. — Но знаешь, в настоящем бою тебя бы уже стрелами утыкали, как игольницу, пока ты фехтуешь и ждёшь удара, чтобы на него ответить.             Ризе покрутила кинжалы в руках и вогнала в параллельные ножны за поясницей, а затем протянула ей ладонь. Мерсе приняла помощь, но сразу же дëрнула руку блондинки на себя и занесла кулак, чтобы вмазать той в отместку за своë лицо. Ризлетт же, без проблем предугадав такой исход, поймала еë кулак и с силой сжала так, что костяшки затрещали; с другой ладонью случилось то же самое, и вот Даскарос уже стояла с распростëртыми руками и морщилась от того, как ей переминают пястные косточки.             — Ну что?             — С-сдаюсь, сдаюсь!             В следующий же момент Ариадна, более-менее унявшая боль в колене и захотевшая выпрямиться, чтобы продолжить спарринг, обнаружила себя под Мерсе, которую Ризе перебросила через бедро и обрушила на Джерек.             — Охххххх…             — Вставайте. Грансург попросил оценить ваши навыки, но я пока не увидела чего-то стоящего, за что он бы вообще решил обратить на вас внимание. Теперь покажите мне свою рукопашную технику. — кивнула она и принялась расстëгивать пиджак, дабы не порвать его и не слишком сильно вспотеть.             Тем временем Дарика поставила на стол перед своим господином блюдце с печеньем и налила в чашку немного чëрного чая, чтобы молодому графу было комфортнее наблюдать за сим представлением, сидя в беседке. Этот день раздался довольно-таки пасмурным и ветренным, горничная беспокоилась на счёт того, как бы не сверкнула молния и не начался ливень, и одновременно с этим задавалась вопросом о целесообразности драки Ризлетт против двух воительниц. Сестра её господина, без сомнений, доминировала даже в кулачном бою, хоть и не так явно, как на мечах, но ей его интерес к этому оставался неведом.             — Благодарю, Дарика. Посидишь со мною? — отхлебнул он, а девушка устроилась по правую руку. — Занятный сегодня денёк, не так ли?             — В такое ненастье, милорд, я бы советовала вам вернуться в поместье. Наверняка их тренировка будет видна и из остеклённой веранды.             — Но в таком случае я не смогу ничего толком прочувствовать.             — А? — недоумевала она, а затем пошатнулась от порыва ветра, ударившего сбоку.             После этого стул, на котором та сидела, слегка подпрыгнул, и служанка обратила взгляд обеспокоенных янтарных глаз туда, откуда исходили толчки. Ариадна и Ризлетт обменивались жестокими ударами, словно два сражающихся не на жизнь, а на смерть мордоворота в бойцовской яме, и каждый раз, когда Джерек понимала, что не сможет уклониться от очередного хука — выставляла блок скрещенными руками или встречала стальной кулак своим. Именно тяжесть этих клинчей порождала ударные волны, заставляющие землю под ними расходиться кругами, как водную гладь, а стёкла в поместье стонали, будто под гнётом тайфуна.             — Чудовищно. Почему они должны заниматься этим здесь?             — Потому что наш дом окружён ритуалами Мирианны, которые гасят бо́льшую часть ударной мощи. Схватись они где-либо ещë — вчерашние толчки бы повторились.             — Да мне кажется, что уже!             — Не беспокойся, если вдруг начнëтся землетрясение, то я тебя прикрою.             Они продолжили наблюдать за развернувшейся пьяной дракой, пока, в конце концов, стоять не осталась только одна. Ризлетт одержала победу, однако в некоторых местах на белоснежной коже выступали синяки, с уголка рта струился кровавый ручеёк от разбитой алой губы; Мерсе и Ария же напоминали паштет, ведь элементы их брони в некоторых местах смотрелись весьма сильно смятыми, а на самих девушках живого места не осталось. Тем не менее, когда Ризе наклонилась, чтобы поднять с травы свою верхнюю одежду, краем глаза она зацепилась за то, что соперницы пришли в движение — теперь они более напоминали ходячих мертвецов и уже точно не могли продолжать бой, но всë же нашли в себе силы, чтобы подняться.             — Хм, это уже что-то. — даже усмехнулась она, а затем обратила взгляд на Грансурга, похлопавшего в ладоши.             Граф не одарил их аплодисментами, а подал сигнал к завершению и подозвал к себе, в ответ на что Ризлетт подставила плечо Ариадне, которая из-за раненного колена и увечий до беседки даже не добралась бы. Даскарос последовала еë примеру, и вся троица поковыляла к Карштайну.             — Когда я попросил вас продемонстрировать свои способности, я, признаться честно, не подозревал, что вы все подойдёте к этому с таким рвением. Что бы я делал, если бы кто-то сегодня остался калекой?             — И, тем не менее, не остановил нас. Если ты хотел, чтобы я потренировала твоих телохранительниц, то мог бы пояснить, в чëм конкретно.             — Ты говоришь так, будто тебе не было весело, Ризе.             — Ничего подобного. — попыталась она опровергнуть слова брата, но тот не ошибся в своëм предположении.             — Вы говорите «телохранительницы»? — закряхтела Мерсе, присаживаясь на скамейку. — Разве охраной графа Карштайна занимаются не командующий Шнайдер и тот жуткий безмолвный тип? Да и у вас целая когорта отборных воинов…             — Капитан Морнвальд сейчас на важном задании, а Рудигеру я решил устроить личную жизнь и ненадолго отдал его в сильные женские руки. Эти двое слишком полезны и быстро затупятся, если просто держать их в будках. — пояснил он, а у наëмницы чуть ли отсутствующий глаз сквозь повязку не проступил: чтобы еë бывший учитель, да проявил внимание ко всяким любовным делишкам…             — Благодарю за вашу заботу, милорд. — поклонилась Ария. — Хоть я с детства и постигаю рыцарское дело, но мне явно не хватает опыта и боевых навыков. Мой брат куда искуснее меня в обращении с мечом, а леди Резлетт непредсказуема и жестока, поэтому думаю, что я многому смогла бы у неë научиться.             — Приятно слышать. А что насчëт тебя, Ризе? Как оцениваешь их способности? Несколько подумав, девушка вымолвила:             — Средние, по сравнению со мною, конечно же. Имеются недочëты, явно не уровень Тодеуша, Рудигера или мой, но на голову выше любого лескатийского рыцаря. Поэтому, полагаю, какой бы из них снова не явился в наши владения — Даскарос и Джерек разделают их, как свиные туши на крючьях.             Грансург перевëл внимание на взгляды девушек и увидел в них удивление. По сути, Ризлетт отделала их, словно уличных бандитов, но сама же признала, что невзрачными они кажутся лишь на её фоне, в то время как их фактическая планка — пределы человеческих возможностей.             Удовлетворëнный сложившейся оценкой, он согласно кивнул:             — Стало быть, за твою безопасность я впредь могу быть спокоен.             — М? — не поняла она, как и Мерсе с Арией.             — Я не особо часто покидаю резиденцию, ещë реже оказываюсь в местах, где у меня имеются недоброжелатели, поэтому, даже если Морнвальд и Шнайдер отсутствуют, здесь есть те, кому меня защитить. Чего не скажешь о тебе, Ризе. Ты постоянно куда-то пропадаешь, что не может меня не настораживать.             — Грансург, я… — белокурая красавица порывалась возразить, но младший брат лишь показал ладонь, чего хватило, чтобы прикрыть ей рот.             — Я не требую от тебя отчëтности, потому что убеждëн: моя строгая и неприступная старшая сестрëнка меня никогда бы не подвела. Ограничивать твою свободу мне тоже не хочется, ты уже взрослая девочка, так что вольна заниматься тем, чего душа желает… Но не забывай, что в тебе тоже течëт кровь нашего рода, ты не менее ценна для нашего наследия, нежели я, поэтому тебе полагается охрана — хотя бы эти двое.             Ризлетт снова посмотрела на Ариадну с Мерсе и уже пожалела о своих недавних словах. Знала бы, чем похвалы обернутся — пропесочила бы тех по полной программе.             — Но я ведь гарнизонный инструктор, нет? — напомнила одноглазая наймитка.             — Уже нет. Прежний контракт я расторгаю и предлагаю новый, оплата в полтора раза больше.             — Дайте в два раза больше — и я буду сообщать вам обо всëм, чем занимается ваша обожаемая сестрица, граф.             — Обойдусь. Сколько времени она проводит в вечернем туалете — еë личное дело.             — Ну, попытаться-то стоило! — Мерсе разочарованно цыкнула языком, но полуторный оклад есть полуторный оклад.             — Ты не передумаешь?             — Ризе, порой ты переходишь некоторые границы в опеке надо мной, моя же забота о тебе в рамках приличий. Если со мною что-то случится — нашу фамилию будешь нести уже ты, все мои дела останутся за тобою, так что тебе требуется хотя бы титульная свита. Да и кроме того…             — Что? — насторожилась она.             — Встаëт вопрос с твоей социализацией. Я никогда не видел, чтобы ты обращалась с кем-то обходительно или хотя бы по-дружески, даже когда мы были детьми, твоë отношение к окружающим до сих пор оставляет желать лучшего, хотя ты сильна, умна и красива собою. Начни общаться с людьми своего возраста, для начала. — уничижительно стегнул Грансург, а затем обратил внимание на подошедшего к ним рыцаря. — Да-да?             — Простите за беспокойство, мой лорд, однако ко двору прибыла инквизитор Сигрид Познер. — воин почтительно поклонился. — У неё при себе официальное письмо о назначении, а сама она требует аудиенции.             — «Требует», говоришь? — юноша прикрыл веки и устроился в кресле поудобнее. — Проводите её сюда, нам с ней есть о чём поговорить за чашечкой чая.             Гвардеец кивнул и откланялся, а через несколько минут появился на лужайке, сопровождая молодую девушку. Облачённая в чёрный корсет поверх белой рабочей рубашки, с характерной накидкой на плечах, приталенной юбкой и жокейскими туфлями, следовательница сверкала пронзительными фиалковыми глазами, попутно придерживая треуголку, чтобы ту не унесло ветром при ходьбе. Через пышную грудь был перекинут тугой ремень сумки, за которую Сигрид держалась уже второй рукой, создавая впечатление скорее спешащего по делам посыльного, нежели представителя этой специфической и зловещей ветви орденской власти.             Заметив, что глаза аристократа скачут по её телу, словно возбуждённые кролики по вольеру, Познер незаметно ухмыльнулась и выпрямила спину. По её мнению, он был не более, чем очередным избалованным вельможей, чьё наказание в прошлом, по всей видимости, превратило его в жалкого калеку, способного вести себя смело лишь с теми, кто слабее него или кто ещё не распознал его жалкую душонку. Таким будет легко помыкать…             — Грансург Карштайн, граф Драквальдский, я полагаю? — без какого-либо реверанса начала она разговор, даже не заметив, что взгляд человека в половинчатой маске был не столько похотливым, сколько насмешливым.             Действительно, окружению Грана было кристально ясно, что он еле-еле сдерживал смешок, словно от какой-то хорошей шутки, засмеяться в голос от которой было бы стыдно.             — Верно, Ваша Честь, это я. Чем могу быть признателен за столь неожиданный визит? Если мне не изменяет память, некоторое время назад вы держали путь через мои земли в Карастэн, но лично мы с вами так и не пересеклись. Надеюсь, Её Величество тепло приняла вашу благочестивую процессию?             — Не сомневайтесь: для Святой Инквизиции все двери открыты.             Под крышей газебо ветер дул куда слабее, поэтому она отпустила шляпу и, достав из сумки свëрнутый в трубочку пергамент под восковой печатью, протянула юноше. Тот потянулся, чтобы принять документ, но не успел коснуться, как следовательница оттянула донесение на себя; повисла неловкая пауза, и Сигрид вновь протянула приказ, чтобы вновь не позволить графу его забрать. По еë самодовольному и безразличному виду стало понятно, что общаться с сидячим графом она не намерена, а если тот хочет хоть какого-то равенства, то ему следует оторвать пятую точку от кресла и с почтением принять церковный указ.             Младший Карштайн с трудом поднялся на ноги, опираясь на трость и помощь обеспокоенной Дарики, и, наконец, удостоился чести ознакомиться с содержимым пергамента. Это было официальное назначение Познер на должность аудитора с расширенными полномочиями над всей провинцией и конкретно над Грансургом… Но пока брюнет читал, а Сигрид с брезгливостью осматривала убранство этой лужайки, за еë спиной зрело жуткое, кровожадное зло.             Взбешëнная такой наглостью со стороны какой-то ушлой церковной собаки, Ариадна бы уже вскочила и свернула той шею, но за плечо еë довольно крепко держала и не давала подняться с лавочки Ризлетт, в чьих серых глазах горело желание куда более жестокого и беспринципного насилия, которое следовало учинить над Сигрид. Даже Мерсе, уж насколько та не испытывала симпатии к графу Карштайну, с неодобрением смотрела в затылок синевласой суки, проявившей неуважение не столько к аристократической персоне, сколько к еë нанимателю. Глумление над инвалидностью Грансурга тоже не могло остаться безнаказанным в глазах девушек и сулило Познер далеко не одну сломанную кость в теле.             — Понятно, — он отдал листок служанке. — Стало быть, в целях поддержания общественного порядка в развернувшееся военное время, Орден Верховной Богини решил усилить надзор над высокими чинами на местах. Соглашусь, судье Монкада не помешает помощь столь доблестной коллеги. Что ж, Ваша Честь, я бы мог предоставить свою резиденцию в качестве места квартирования на время вашего нахождения в Драквальде, я всегда рад добрым гостям.             — Знаменитое драквальдское гостеприимство, да? Благодарю, лорд Карштайн, однако мне бы хотелось начать свой аудит с условий жизни менее привилегированной прослойки населения, из первых рук, как говорится.             — Хотите заявиться в какую-нибудь гостиницу и воспользоваться своим положением, чтобы вас заселили, прислуживали и кормили бесплатно, Ваша Честь? Боюсь, что это невозможно. — он слегка дëрнул бровью и улыбнулся.             — И почему же? — еë вопрос прозвучал с некоторой долей угрозы.             — Ну, начнëм с того, что безвозмездность идëт вразрез с укладом жизни любого драквальдца, и ни один из нас со спокойной совестью еë ни проявит, ни потерпит в свою сторону. Хотите жить здесь — придëтся работать на благо того, под чьей крышей живёте.             — Ваши обычаи меня не интересуют, и…             — Вторая причина — мои люди с большим предубеждением относятся к представителям Орденского Кредо и многие воспринимают наше нахождение в составе Теократии за историческую ошибку. Предубеждение столь велико, что если вы, госпожа Познер, решите в свойственной вам манере напрячь какого-нибудь местного сапожника — в скором времени на прилавке появится пара-другая туфель из дублëной человеческой кожи, заявитесь в гостиницу — в каком-нибудь пирожке очередной посетитель обнаружит прядь ваших прекрасных волос, зуб или глаз, а далее в том же духе. Мы не людоеды, но инквизиторов и священников здесь не терпят.             — Да что ты себе позволяешь?!             Сигрид взбеленилась от его слов и холодного взгляда, смотрящего словно на мелкую и попусту тявкающую собачку, а в следующий миг Ризлетт схватила еë за шею, заломала руку за спину и с силой впечатала лицом в стол. Это была не спонтанная вспышка гнева, а реакция на поданный братом сигнал глазами и бровями; Ария также верно интерпретировала желание господина, и, когда Ризе подняла Сигрид — впечатала латную рукавицу последней в живот. Мерсе же, поймав настроение, удостоила инквизиторшу смачным ударом коленом по лицу, вообще выкинув ту на траву.             — Не знаю, в каких вольерах выводят этих бесчестных крыс, но я всегда мечтала вот так отделать инквизитора, благодарю за возможность, Ваша Светлость! — Даскарос счастливо улыбнулась Грансургу, в ответ на что тот учтиво кивнул. — Но что теперь с ней будем делать? Вы же не стали бы просто так лупцевать представителя Инквизиции без намерения её закопать, чтобы никто и никогда её больше не нашёл, да?             — О, не переживайте, у меня для каждого найдëтся свой подход. — граф дëрнул подбородком, а два подошедших гвардейца схватили провалившуюся в беспамятство следовательницу под руки и поволокли к особняку.

*******

            — Кмммм. — тихо простонала Сигрид и приоткрыла правый глаз.             Левый у неë оплыл смачным синяком и даже не открывался, одна из ноздрей сломанного носа была закупорена массой вязкой крови, а из-за разбитых опухших губ по всему лицу раздавалось горящее чувство, что еë хорошенько поводили головой по железной стиральной доске.             Девушка чувствовала спиной холодную каменную стену, а мысками — пол по собою, но всë же будто парила в воздухе. Осмотревшись, она обнаружила себя не в цепях, как первоначально можно было подумать, а вместо этого запястья и лодыжки оказались заключены внутрь тёмно-фиолетовых лениво вращающихся магических печатей, что, в общем-то, не сильно отличалось от традиционных оков и колодок в застенках Инквизиции.             — Уже пришли в себя, Ваша Честь? Славно. Я думаю, у нас много тем для разговора с глазу на глаз. — раздался голос Грансурга, а Познер заметила его перед собой только сейчас.             Окружëнный настолько густыми тенями, что чёрная одежда буквально сливалась с окружающим мраком, оставляя видимыми лишь его ладони на оголовье трости, винного цвета рубашку под воротником пиджака и лицо, наполовину скрытое белой маской, теперь уже напоминающей фрагмент скалящегося черепа — пред пленной предстал совершенно иной человек, в чьих глазах и скулах читалось превосходство и предвкушение.             — Кх-кх-кх, как… Как не предусмотрительно с твоей стороны, Карштайн.             — И что же я не предусмотрел, позвольте узнать? — картинно удивился он и приложил ладонь к груди.             — Поднимать руку на уполномоченного представителя Инквизиции и демонстрировать, что из себя представляет тот сброд, что ты зовëшь своим народом. Стоит мне выбраться отсюда — Драквальд втопчут в грязь раз и навсегда… А не отпустить меня ты не можешь, если не хочешь подозрений в исчезновении инквизитора. Патовая ситуация, если не проявить благоразумие и не попытаться прийти со мною к согласию. — еë губы скривились в надменной улыбки в готовности торговаться на своих условиях.             — Хм, да, это было неблагоразумно с моей стороны. Вернее сказать, «было бы», не обладай я всеми сведениями, которыми не владеете вы.             — А?             — Видите ли, в последнее время представители Святой Инквизиции по всему континенту мрут, как мухи, парочка прикомандированных ко мне даже раскроили свои черепа о брусчатку прямо на моих глазах, убедительных контраргументов касаемо самоубийства до сих пор никто не выдвинул, а кого-то вообще медведи зимой задрали. В то же время, судья Монкада вполне жив и здоров, а ведь мы с ним хорошие друзья. Из всего этого я делаю вывод, что те ваши коллеги, кто находится со мною в плохих отношениях и мнит себя хозяевами в чужом доме, очень быстро и очень трагично прощаются с жизнью по какой-то «мистической» закономерности. Так что в ваших же интересах помолчать и позволить мне оградить вас от плохого и, несомненно, неминуемого конца.             — Ну хватит вам уже, у меня от этого милого общения изжога разыгралась. — послышалось старческое брюзжание, и из-за спины Грансурга вышла женщина в широкополой шляпе и в облегающем пурпурном платье со множеством открытых мест и завивающихся лоскутов.             — Извини, я просто хотел позлорадствовать над нашей гостьей, пока она ещë в своём уме. Одолжишь одну из своих склянок?             «Пока я ещë в своём уме? Что он задумал? Хочет опоить меня какой-то наркотой, чтобы…?» — в ответ еë мыслям, по лëгкому мановению руки Мирианны из воздуха возник фиал, наполненный кислотно-лиловой жидкостью.             — Что вы оба собрались…? — закончить вопрос ей не пришлось, ведь ударивший в нос и глотку приторный запах от откупоривания сосуда заставил залиться кашлем. — Ч-что это за дрянь?             — «Суккубус Нострум» моей особой выдержки, дорогуша. Довольно токсичный и насыщенный, правда Грансург это гложет, как сироп от кашля.             И, ради доказательства еë слов, сначала он капнул пару капель на серый гранитный пол перед собой, а затем сделал несколько глотков. Камень от соприкосновения с сывороткой начал шипеть и разошëлся в стороны паутинкой глубоких трещин, излучающих мягкое розоватое свечение; Карштайн же лишь глубоко вздохнул, словно бы с облегчением, его кожа на мгновение проступила сетями почерневших вен, но сразу вернулась в нормальное состояние.             Чародейка усмехнулась:             — Тебя моя стряпня обратит в мамоно, но попутно, вероятнее всего, разжижит до состояния бульона. Полуразумного и похотливого, но всë же бульона, а там хоть в шарик сворачивай и об стену бросай со скуки, хоть морозь и раскалывай в фруктовый лëд.             — М, я бы попробовал. — облизнулся он.             — Н-нет, погодите!             — Неужто у вас поубавилось гонору и пришло осознание своего положения, Ваша Честь? Никакой интриги, право-слово.             — Я признаю, я была не права, хорошо? Просто… Просто случившееся в Карастэне выбило меня из колеи, я увидела столько…             — «Столько смертей»? Мне стоило не малых трудов наладить отношения с Еë Величеством и убедить, что мы — не одни из вас, а теперь ещë и удержать еë, чтобы оставила мне хоть кого-то из вашей банды в живых. В конце концов, мне с самого начала нужен был ещë один ручной инквизитор, и епископ Носкрим любезно согласился предоставить столь прекрасный своей заурядностью экземпляр.             — Это…             — С самого начала, госпожа Познер, у вас не было никакого иного предназначения, кроме как попасть сюда и лишиться своей жизни. Печально, но факт: члены вашей организации презираемы всеми, кого не спроси, в некоторые места вам путь заказан, а когда вашему руководству хочется поглумиться или избавиться от слишком надоедливых кадров — они просто посылают вас нам на съедение.             — Но подождите, лорд Карштайн! — она принялась судорожно изворачиваться. — Эм, господин? Да, господин, точно! Я, я могут быть полезна и безо всяких зелий, верно же? Мамоно ведь глупые и никчëмные, они явно не понимают смысл того насилия и употребления полномочий, которыми могут пользоваться инквизиторы, вроде меня, ради своих… Эм, то есть, ради ваших целей.             — Кажется, из моих прошлых слов вы не вынесли ничего. — он покачал головой и принялся слегка болтать фиал. — Здесь, в Драквальде, живут другие люди, отличные от тех, кого вы привыкли мешать с грязью и принуждать к повиновению. У нас имеется отработанная система, и в ней нет места подобным вам паразитам, но мне нужен не очередной страж режима, а всего лишь рука, пишущая фиктивные, но убедительные доклады на пару с Луисом для вышестоящих. С этим справится и, как вы выразились, «глупая и никчëмная мамоно».             Мирианна поманила пальцем — и густая масса этой сжиженной демонической маны вытекла из сосуда снизу-вверх, разделилась на несколько «змеек» и плавно потекла по воздуху в сторону Сигрид. Девушка сжала зубы, как будто еë собирались выпороть, и завертела головой, но грустки «Суккубьего зелья» стали просачиваться в ушные раковины, ноздри и в рот, отчего она закатила глаза.             — Глумление над физическими ограничениями моего тела. Пренебрежение гостеприимством моей семьи. Явное намерение вмешиваться в уклад жизни моих людей своими омерзительными орденскими манерами. Я уже извлëк все необходимые знания о вас из нашей первой встречи и решил, что легче всего обратиться к этой методе, нежели к убеждению или подкупу.             Хоть Познер досталась лишь половина изначального содержимого пробирки, всего-то на три-четыре глотка, эффект не заставил себя ждать, и склеры еë выпученных испуганных глаз почернели, а ото рта по лицу поползли синеватые ветвистые разводы, будто от соприкосновения акварельной кисточки с мокрым куском бумаги. Последовав просьбе Грансурга, ведьма развеяла сковывающую магию, отчего инквизиторша пала на четвереньки и залилась утробным кашлем и рвотными позывами, попутно капая на землю собственными слюнями и соплями вперемешку с остатками сыворотки. Она разразилась мучительными всхлипами, послышались звуки переламывающихся и сращивающихся костей, кожа на спине начала бугриться, что было видно даже через одежду, а затем из правой лопатки, разрывая накидку, жилетку и рубаху, вырвалась новая конечность — некий чëрный отросток. По началу могло показаться, что это — нечто на подобии паучьей лапы, оплетëнной прозрачно-розовыми жилами или остатками мышц, но по факту это было ещё не до конца сформированное крыло, где между четырьмя длинными и тонкими пальцами виднелись перепонки, а последняя фаланга пятого пальца представляла собой крючковатый коготь.             Параллельно с этим из-под копны тëмно-синих волос над левым ухом проступил постепенно изгибающийся роговой нарост, а сама ушная раковина потихоньку вытягивалась на манер эльфийских ушек — распространëнная черта мамоно из семейства суккубов, а поскольку всë больше покрасневшей от боли и натуги кожи занималось насыщенным черничным оттенком, то не было сомнений, что Сигрид Познер обращалась именно в демонессу.             — Я знаю, что своими словами про расплавление в кисель ты просто хотела еë напугать, Мирианна, и мы с тобою уже испытывали мой сироп на других подобных образцах… Однако я впервые вижу, чтобы процесс протекал настолько нелицеприятно. Она как будто страдает?             — Потому что так оно и есть. Если загодя не принять некоторые меры или не обладать сопротивляемостью, как у тебя, то процесс заражения демонической маной необратим и, по обыкновению, безболезнен, даже в таких моментах, когда тело переживает значительные метаморфозы, вроде отращивания паучьей или лошадиной задницы. Мозг и сердце тоже перестраиваются: у кого-то следует лишь обострение или притупление отдельных черт характера, а кому-то и разум набекрень сворачивает, полностью извращая воззрения, жизненные стремления и мироощущение — здесь следует прямая зависимость от личности конкретной женщины. Можно сказать, что чем ты спокойнее и искреннее в прежней жизни, тем адекватнее и безобиднее из тебя мамоно, к какому бы виду ты теперь не принадлежала.             Она указала на извивающуюся в конвульсиях инквизиторшу:             — Пока она приходила в себя, я заглянула в память девочки и могу с уверенностью сказать, что ты выбрал наилучший способ «вербовки» для неë. Завистница, взяточника, клеветница, детоубийца, садистка, подстилка — в этой стерве нет ни единой оправдывающей черты, не было никакой нужды в стольких зверствах и предательствах, кроме как еë же собственные тëмные желания, сокрытые под маской прилежности и послушания. Такова еë истинная натура, а демоническая энергия, уж стоит отдать Фианне должное, насильно пробуждает наиболее положительные качества, но возводит их в ранг одержимости: если мамоно любит, то до гроба, а если защищает близких, то до последней капли крови, своей или врага.             — Стало быть, вот и причина столь жутких корч. — Карштайн положил обе ладони на набалдашник трости. — Подлость, алчность и кровожадность истинной натуры пытаются сопротивляться наплыву новых ощущений и инстинктов, что влечëт за собой дискомфорт. Будто бы два клинка сошлись в клинче, а агония — это искры, выбиваемые трением металла об металл.             — Да ты романтик, дорогой. — шепнула она ему на ухо, но Грансург стряхнул еë пальцы со своего плеча и принялся стягивать маску с лица.             — Любопытный способ пытки…             — Любопытный, но слишком уж ситуационный. Ты справедливо заметил, другие подопытные при монстрофикации вообще никак не мучались — это оттого, что людей с по-настоящему чëрной и беспросветной душой настолько же мало, как и искренних праведников, достойных статуса настоящего святого, в то время как в умах и сердцах абсолютного большинства властвуют полутона и собственные правды. Кроме того, сейчас мы с тобою наблюдаем за гибелью безапелляционной суки и еë перерождением в нечто, куда менее опасное для окружающих, но далеко не факт, что совершенный мудак при обращении в инкуба будет корчиться так же. На мужчин демоническая энергия действует иначе, нежели на женщин, и я не уверена, что при заражении невменяемый маньяк не превратится в маньяка гениального… Ты-то с тех пор стал просто невыносимым, а ведь был таким сладеньким лапочкой! Может, в том вина снадобий, что я тебе даю для облегчения протекания болезни?             — Очень смешно. — обиженно буркнул он в ответ на еë счастливую самодовольную улыбку, всучил маску в руки так, что женщина пошатнулась, но лыбиться не прекратила, и подошëл к многострадальной пленнице.             За то время, что они потратили на обсуждение увиденного, метаморфоза успешно завершилась, а перед Грансургом лежала измученная и обессиленная демонесса. На одном из кожистых крыльев она лежала, а вторым пыталась кое-как укрыться, будто бы пледом от холода, длинный хвостик подрагивал, как и всë тëмно-синее тело, аметистово-чëрные глаза если когда-то и смогли бы ужаснуть или очаровать кого-либо, то сейчас лишь смотрели в сторону невидящим, затравленным взглядом, а на щеках виднелись следы ручейков слëз и слюны.             — Мëртвой ты мне не нужна, Познер. — раздался у неë над ухом его железный голос, а прямо перед лицом в каменный пол вонзилась трость.             От этого глаза девушки расширились, а саму еë будто бы насильно вытянуло с края забытья, и Сигрид подняла взор наверх — туда, откуда на неë смотрело страшно обожжëнное лицо. Будто приговорëнный к сожжению живьëм смертник, уже местами обгоревший до кости, но вырвавшийся с костра и выживший — он предстал пред ней порождением ночного кошмара, и ужас отозвался по всему телу инстинктивным сокращением. Новообращëнная демоница дëрнулась в попытке отползти от Карштайна прочь, но всë, чего добилась — это жестокий удар металлическим наконечником клюки прямо по лицу, от которого по левой щеке протянулась яркая алая царапина, а онемевшее тело перевалилось на спину.             Грансург отпнул всë ещë укрывающее еë крыло от себя, навис над Сигрид и, уперев трость той прямо в грудину, отчего мамоно перекосило, принялся опускаться на колени, насколько уж позволяла подвижность подрезанной ноги. По итогу он оседлал еë, сев на живот, схватил за грудки и резким движением раскрыл рубашку от воротника до груди, попутно распоров несколько пуговиц.             — …н-нет. — жалко взмолилась Сигрид.             Она не раз и не два становилась свидетельницей того, как кто-нибудь из еë коллег, низкоранговых священников или же просто заплативших за освидетельствование дворян насиловали женщин, которых страстно желали против воли последних, но сама она по обыкновению с безразличием наблюдала за их слезами и слушала мольбы о помощи. Теперь же, похоже, придётся примерить на себя роль униженной и изнасилованной, от осознания чего у неë потекли слëзы.             — Это самая жалкая и безобидная мамоно из всех, с кем мне приходилось иметь дело. Действительно, «глупая и никчëмная», хах. Этого хватит, Мирианна?             — Вполне, сейчас наложу печать.             Тем не менее, у молодого графа имелись иные планы на этот вечер, он не стал играться с еë довольно-таки приличными оголëнными грудями или с ней в целом — вместо этого, Сигрид увидела, как с еë щеки в воздух потянулось несколько капелек крови из полученной раны.             — Идеально. — ухмыльнулась ведьма, когда ей в ладонь влетела кровь Познер, и сделала размашистый жест.             Солнечного сплетения Сигрид коснулось несколько усиков из янтарно-жëлтой магической энергии, что тянулись от пальцев Мирианны, в полëте переплелись меж собой в подобие щупальца и стали чертить что-то на еë теле ниже шеи. Кожу начало довольно сильно печь, хоть и не обжигая в буквальном смысле.             — Что… что это такое?             — «Руна Подчинения». Когда-то демоны клеймили ими людей, чтобы полностью подавить желание к сопротивлению и использовать в своих целях, как послушных пешек, однако со времëн восшествия на трон новой Владычицы это конкретное заклинание оказалось добровольно ими отброшено и забыто, если уж не запрещено. Ныне мамоно используют искусство тëмной рунописи ради постельных игрищ и всякой специфической фигни, на подобии усиления чувствительности языка, чтобы ловить оргазмы ещë и от сладкого или острого, в то время как ломать чью-то волю и порабощать сознание — это для них, что называется, «против норм морали». Забавно, но факт. Я же, в свою очередь, достаточно много сражалась с силами прежнего Повелителя, чтобы разобраться с принципом действия и адаптировать демоническую магию для использования человеком. Пришлось препарировать тела не одного десятка монстров и выпотрошить сознание кучи хитрых тварей, чтобы достичь совершенства в том, о чëм людям даже знать не стоит.             Татуировка оказалась завершена, после чего пришëл черëд ладони Грансурга, его печать содержала куда меньше деталей, а сам процесс не принёс вообще никаких ощущений.             — И вот, теперь она полностью в твоей власти.             — Не получится ли так, как в прошлый раз? — переспросил граф у своей придворной заклинательницы. — Когда я повелел той суккубе выпрямиться, а она настолько резко выгнулась, что позвоночник переломился напополам, и даже рëбра вылезли наружу. Ей после этого путь был только на переработку.             — Ик! — Сигрид сглотнула и покрылась гусиной кожей.             — Не беспокойся, я значительно подкорректировала проклятье, так что подобных эксцессов выйти не должно. Чего бы она не пожелала, еë тело будет не способно напрямую или косвенно тебе навредить или ослушаться твоей воли: захочет рассказать о случившемся своим коллегам — язык сам уйдëт в другую тему, решит намалевать донос — руки даже стул под задницу не пододвинут, чтобы сесть за письменный стол, а если увидит летящую в тебя стрелу — сама хоть плечо подставит, хоть шею, но ни одного волоса с твоей головы не проронит. Настоящая самоотверженная любовь, не так ли? Нервной же системой еë ты можешь дëргать, как марионеточник нитями, сам убедись.             После этого Карштайн вновь посмотрел в испуганные глаза падшей инквизиторши, прочитал в них немую мольбу о пощаде и ласково улыбнулся. Он прикоснулся ладонью к еë лбу и наклонился прямо к заплаканному лицу.             — Я полагаю, вы и сами уже сотню раз пожалели о том, что так неучтиво повели себя в моëм присутствии, Ваша Честь. Не лучше ли было не издеваться над инвалидом и не пытаться задавить меня своим напускным авторитетом, а проявить сдержанность и дать понять, что вы вовсе не принципиальны и готовы сотрудничать на взаимовыгодных условиях?             — В-вы правы, господин. Мы начали не с той ноты, я готова на любые условия, лишь бы…             — Не нужно бояться насилия с моей стороны, я предпочитаю испытывать различные тактики с различными партнëрами, и в вашем случае подумываю придерживаться метода пряника… Пока не разочаруете меня. — он соединил пальцы в щепотку, а затем громогласно щëлкнул. — Кончи.             И не успела Сигрид толком осознать команду, как еë тело само по себе, повинуясь скорее самой воле Грансурга, нежели его словам, выгнулось и задрожало. Она встала в мостик, попутно приподняв сидящего на ней верхом юношу, запрокинула голову от пронзившего мозг бурного оргазма, и, если бы не была одета в колготки и тугие шортики — струя прозрачных семенных выделений ударила бы со значительной силой в сторону.             Демонесса ритмично содрогалась около минуты, пока, наконец, волны удовольствия не схлынули, но полуликий изувер не пожелал на этом останавливаться и вновь скомандовал:             — Кончи.             Последовал ещë один оргазм на пустом месте, возможно, не настолько яркий, но более продолжительный, а Гран, не дожидаясь даже его окончания, щëлкнул пальцами уже в третий. Наслаждение для неë в тот миг перемешалось с мучением и гнетущим дискомфортом сродни жуткой судороге, от которой тяжело даже вздохнуть и пошевелиться. После того, как еë отпустило, мамоно распласталась по полу с невыражающим каких-то мыслей блаженным лицом и лишь смотрела куда-то в тëмный потолок.             — Я и не подозревала, что ты способен на такую жестокость, Гран. Удовольствием, знаешь ли, можно выжечь мозги почище боли, а нам вряд ли нужна пускающая слюни идиотка. Конечно, из неë такой тоже можно извлечь пользу, использовать в изготовлении новой порции настойки, например, но ты явно не ради этого вставал перед Носкримом на колени и договаривался с Харкер, я права?             — Да, извини за то, что увлëкся. Всë-таки, теперь ей уже не суждено испытать удовольствие ни от чего иного, кроме как от этих щелчков, и я хотел показать, что могу быть благодарным нанимателем.

Несколько дней спустя.

            Александра Фуллмун тяжко вздохнула, и еë качнуло в бок от того, что крытая повозка, в которой она и ещë несколько монахинь сидели и ждали прибытия в военный лагерь, наехала одним из колëс на ухаб. Даже самые оживлëнные тракты Лескатии были в большинстве своëм протоптаны ногами и копытами, но не более того, а с момента начала войны против соседствующего Вашнаара небеса полнились тучами и не единожды осыпались дождями и целыми ливнями — в таких условиях иссохшая почва превращалась в грязь и глубокие лужи.             — Даже сама природа плачет о том, что сейчас происходит. — запричитала одна из послушниц, девушка в очках круглой оправы и с двумя тëмно-русыми косичками, спадающими на грудь из-под головного убора. — Может, Верховная Богиня так выражает своë осуждение?             — Мне тоже так кажется, сестра Дебора, — кивнула Саша и положила руку на дрожащее колено коллеги, чтобы хоть немного подбодрить еë. — Но я верю, что у Его Величества и Его Преосвященства были причины для конфликта. Они бы не повели одних детей Богини против других из своих корыстных побуждений, должно быть что-то ещë, и, возможно, она не довольна именно этим?             — Возможно…             Слова Фуллмун нисколько еë не успокоили, и сама Саша должна была признать, что скорее придумывает для себя и окружающих оправдание, нежели действительно верит, что хоть что-то является весомой причиной для настоящей войны.             До этого они с Деборой не общались и даже не были знакомы, ведь, в отличие от Саши, присматривающей за сиротским приютом в не самом благополучном районе столицы королевства, монахиня, считай, только вчера выпустилась из приходской семинарии и даже ещë не была направлена в какой-либо конкретный храм, но имелось у них нечто схожее, что и свело девушек вместе в этом путешествии к восточной границе. Они обе истово верили в милость Верховной Богини, а также обладали незаурядными целительскими способностями, которыми при правильном исполнении молитвы могли лечить страшные увечья и огораживать себя и окружающих барьерами обжигающего света — именно по такому критерию церковные капелланы отбирали жрецов и послушников со всех уголков Теократии и формировали из них команды, чтобы оказать помощь солдатам.             Один лишь факт такой точечной мобилизации не до начала войны, а уже после, подсказал Саше, что дела на фронте идут крайне скверно — она не постеснялась озвучить свои опасения, на что капелланы, как ни странно, ответили утвердительно и потребовали от тех еë сестëр, которые не обладали божественным даром и были оставлены приглядывать за приютом, об этом не распространяться. В итоге, из одного только Альсара в сторону Вашнаара отправили караван из шести крытых повозок, минимум по десять способных на святые чудеса священников и монахинь, что Фуллмун с одной стороны обрадовало, а с другой огорчило. Она не была знакома с войной и с человеческой жестокостью в достаточной мере, чтобы хоть примерно представить предстоящую ей работу, однако в голове возникали картины того, что больных, раненных, голодающих и сирот на улицах Лескатии станет несравнимо больше, чем сейчас.             — Нам сказали держать языки за зубами, пусть так, но видится мне, что об истинном положении дел станет ясно и без нас. — произнесла с нескрываемой брезгливостью другая священнослужительница, неземной красоты женщина с длинными огненно-рыжими волосами и вечно прищуренными карими глазами, и сложила руки под пышной грудью.             Матерь Веронэйа Дювейн являлась исповедницей в одном из столичных соборов и носила соответствующий своему экзальтированному статусу белоснежный наряд с голубыми вставками и золотыми крестами. С ней, в отличие от Деборы, Фуллмун доводилось видеться ранее, и тогда женщина казалась ей образцом материнского тепла и жреческой терпимости, на неë следовало ровняться, а теперь стало ясно: Дювейн сохраняла спокойствие и открытость лишь в комфортных и сугубо безопасных условиях. Сейчас же она представляла клубок нервов и напоминала типичную высокородную стерву, которой бы ухажëрами крутить, а не псалмы прихожанам читать.             — Что вы имеете в виду?             В ответ на вопрос исповедница повернула голову к выходу, Александра последовала еë примеру и увидела, как в обратном их каравану направлении идут люди. В наличии на этой дороге путешественников или просто тех, кому по той или иной причине нужно было перейти из одного города в другой, не было бы ничего странного, однако с каждым пройденной милей поток становился лишь интенсивнее и гуще, а главное — многие люди выглядели измученными, оборванными и отчаявшимися.             — Беженцы, их так много… — ужаснулась Саша, на что Дювейн лишь сухо подметила: «То ли ещë будет».             И действительно, на протяжении последующих нескольких дней пути служители видели и одиноких бродяг с небольшими мешками последнего спасëнного добра, и обездоленные семьи со стариками и маленькими детьми, и даже целые палаточные лагеря, разбиваемые вокруг городов, власти и горожане в которых отказывались принимать к себе чужаков. Похоже, многие лескатийцы считали своих же соотечественников чужими, если уж не откровенными врагами, даже тогда, когда те были просто из разных городов, уже не говоря об уездах и провинциях.             — Недолго осталось этой стране, помяните моë слово. — цыкнула исповедница и посмотрела меланхоличными глазами на постепенно исчезающими за горизонтом крышами небольшой придорожной деревушки.             — Матерь Веронэйя!             Сказанное ею возмутило остальных попутчиков, но именно Фуллмун окликнула циничную и наглую священнослужительницу. Последняя же даже не посмотрела на Сашу.             — Вы разве не заметили, куда идут все эти беженцы? В столицу, конечно же, а когда перед ними закроют ворота и там — разбредутся по западным и южным провинциям. Разве Лескатия не благословенная Верховной Богиней держава, в чëм все мы убеждены? В таком случае, откуда в людях столько ненависти и безразличия, что перед плачущими детьми и голодными женщинами они оскаливаются и вилами гонят тех прочь?             — Я сама не понимаю, почему всë это происходит, матерь Веронэйа, но у каждого свои обстоятельства. Жизнь здесь не легка, и не каждый может поделиться единственным куском хлеба и соломой для подложки…             — Хочешь обсудить особенности политического строя и умирающей лескатийской экономики, девочка? — еë губы изогнулись в саркастичную ухмылку, а в глазах Саша ясно увидела, что данный спор выиграть не сумеет.             — Н-нет.             Через пару часов возница сообщила о прибытии, и священники, стоило им вылезти и повозок, сами увидели то, что вынудило столь огромное число людей бежать от войны. Город Каздейк не выглядел особо внушительным в плане площади, Александра не могла судить об его оживлëнности и былом величии, ведь сейчас он представлял заваленный обломками и трупами пустырь, ограждëнный каменными насыпями, некогда являвшимися крепостной стеной.             Девушка непроизвольно схватилась за нагрудный крестик и одной из первых направилась вслед за рыцарем на коне, что встретил их команду и повëл за собою в командный лагерь. Несомненно, узнать очертания города всë ещë представлялось возможным, Саша шла по проспекту, обрамлëнному остовами обваленных домишек, но еë сердце разрывалось от одной только мысли, сколько семей лежало сейчас под обломками крыш и замуровано в подвалах.             — Всевышняя, что здесь произошло…?             — Ты в порядке?             Фуллмун обернулась на павшую ей на плечо ладонь и увидела Дювейн: сейчас на лице исповедницы не играло ни брезгливости, ни сарказма — лишь точно такое же, как у девушки и остальных, недоумение и обеспокоенность. В солдатах, разгребающих завалы и таскающих носилки с раненными сослуживцами и гражданскими, просто не было ничего смешного.             — Нет… Нет, я не в порядке! Это просто ужасно…             — Хорошо, я рада, что ты тоже так думаешь. Радоваться таким разрушениям могли бы только маньяки, и то не факт.             Они продолжили свой путь и предстали перед шатром, вход в который сторожило несколько вооружëнных женщин в доспехах. Одна из них зашла внутрь, чтобы доложить о прибытии священников и монахинь, после чего вышла, сопровождая молодую девушку; у той были короткие светло-голубые волосы, отдающие обледенелой озëрной гладью, а левый глаз закрыт повязкой из серых бинтов, в то время как правый смотрел на присутствующих с усталостью.             — Меня зовут Вильмарина Носкрим, сейчас я занимаю должность магистра ордена Святой Ледяной Розы и направлена в этот лагерь, чтобы встретить вас и распределить по передовым частям в качестве полевых целителей. Надеюсь, суть вашей деятельности здесь для вас не является секретом?             — Мы должны вытаскивать с поля боя наиболее серьëзно раненных, стараться лечить и возвращать в строй тех, кого возможно, и обеззараживать воду из местных колодцев… Полагаю? — отозвалась Дювейн, на что Носкрим кивнула.             — У нас образовался сильный дефицит полевых медиков, но даже они могут разве что прижечь обрубок и дать рвотное, чтобы облегчить отравление из-за работы вражеских диверсантов. По этой причине к нам направили вас, кто способен использовать святые чудеса для врачевания. Выйдите вперëд те, кто может отрастить потерянный глаз или прирастить свежеотрубленную руку на прежнее место?             И ни один из более чем пятидесяти священнослужителей не сделал даже шага.             — Никто?             — М-мы никогда таким не занимались, госпожа капитан! — отозвалась совсем юная монахиня тоненьким голоском. — Меня учили лишь читать молитвы и никогда не приходилось лечить настолько с-серьëзные раны.             — Ясно. — с досадой протянула Вильмарина и снова оглядела их, начавших между собой перешëптываться. — А создавать защитные барьеры и сферы пламени для атаки? В нашем ордене есть несколько умелых боевых клириков, которые умеют.             — При всëм уважении, госпожа Носкрим, — вперëд вышла Веронэйа. — Но мы гражданские, а не боевые клирики. Я уверена, что если поднатаскаться, то каждый из нас сможет возвести защиту от стрел или магии, что касается и приращивания конечностей, если их, конечно, не потеряли в горячке боя. Однако, для всего этого нужна сноровка и опыт, чего ни у кого уже нет — даже если всë это в наших силах, под градом арбалетных болтов и в хаосе битвы мало кто что сможет, какой бы талант не имел.             — Тогда вам стоит сесть в свои повозки и направиться в обратный путь. Я прекрасно понимаю, что всех вас вытянули с насиженных мест, где вы в тепле и уюте причащались и принимали исповеди за закрытыми дверьми, но здесь и сейчас идëт война, у нас нет времени и ресурсов, чтобы переобучать вас, а если у вас самих нет храбрости, чтобы рискнуть жизнью ради жизней верных подданных Теократии и Ордена — никого держать мы здесь насильно не будем. Командующий Кастиан тоже категорически против вашего здесь присутствия, но такова была воля епископа и короля.             От этих еë слов многие жрецы с облегчением выдохнули и переглянулись, ведь теперь им остаëтся лишь пережить возвращение в родные края. И, тем не менее, из общей толпы вышла одна особа.             — Нет нужды пытаться геройствовать, сестра, всë уже…             — Я всë же попробую. — настояла Саша, а Вильмарина даже опешила от такого пыла. — У меня нет боевого опыта, и я здесь не для того, чтобы отнимать лескатийские или вашнаарские жизни, но если есть шанс спасти хоть одну — это мой долг! Когда-то сам Его Преосвященство сказал, что видит во мне большой потенциал и нарёк одной из избранных Героев… Но с тех пор я ни разу не оправдала возложенных на меня надежд. Позвольте мне хотя бы попытаться!             После этого Носкрим принялась разматывать свою повязку, и взорам церковников открылось страшное месиво в еë левой глазнице, тем не менее покрытое ледяной коркой.             — Позавчера я выступила на острие фланговой атаки на позиции Вашнаара и не сумела уклониться от попадания шрапнели, пришлось заморозить глаз, чтобы не истечь кровью. Сестра Магдалина, что была прикомандирована к нашему ордену и прошла с нами многие сражения, погибла ещë в первой контратаке, когда принцесса Мадлен обрушила на нас ярость урагана, а чародеи «Магитеха» — в большинстве своëм боевые маги, им не до заботы о раненных. Если мой отец даровал вам титул Героя от имени Верховной Богини, то прошу вас помочь мне вернуть потерянную часть меня.             Получив в ответ утвердительный кивок, Вильмарина встала на колено, слово во время церемонии собственного посвящения, а Александра дотронулась ладонью до еë волос и прикрыла глаза. Она принялась громко читать молитву Всевышней о благосклонности и утешении, однако мыслями просила о более предметных вещах — об излечении и сохранении.             Девушка уже давно заметила, что песнопения, как бы истово их не читала, не могли сами по себе ни изгнать хворь, ни облегчить боль, если сама она лишь бездумно повторяла те же самые текста в голове. По всей видимости, вербальные молитвы нужны были лишь для того, чтобы погрузиться в кратковременный транс, в то время как о реальном чуде необходимо было попросить высшие силы не языком, а самим сердцем. Саша так и не осмелилась высказать эти наблюдения в присутствии вышестоящих чинов или даже собственных сестëр, но в еë суждениях определëнно имелась крупица истины, ведь именно этой методикой она изгоняла болезни из людей в больницах, сращивала сломанные кости и вдыхала жизнь в новорождëнных детей, кажущихся мëртвыми, когда принимала сложные роды.             Так и сейчас, из-за еë истового желания показать себя способной помочь простым солдатам, еë руку покрыло серебристо-золотое свечение, от яркости которого окружающим пришлось закрыться, чтобы не ослепнуть. Процесс исцеления занял пару минут, свет постепенно потускнел и вовсе погас, после чего Носкрим-младшая встала на ноги, держась за левую часть лица.             — Мне раньше не приходилось лечить настолько серьëзные травмы, так что лучше, наверное, пока подержать его под повязкой и в холоде, вдруг что-то…             — Н-нет, всë в порядке. — в ответ на беспокойство священнослужительницы, капитан рыцарей слегка приоткрыла веко.             Зрению ещë только предстояло проясниться, но сейчас Вильмарина улыбалась от облегчения, что терзающая еë с недавних пор ноющая боль прекратилась.             — Не знаю, как вас и благодарить, сестра…             — Фуллмун. Я Саша Фуллмун из столичного сиротского приюта, и готова предоставить дарованную мне Всевышней силу, чтобы защитить наших доблестных воинов. Не могли бы вы проводить меня в полевой госпиталь, я видела много солдат на носилках?             — Не бери это всë на себя, девочка! Я тоже кое-что да умею и не позволю тебе одной впахивать в лазарете. — отозвалась Веронэйа и следом вышла вперëд, после чего обратилась к остальным жрецам и жрицам. — А вы что? Надеетесь, что Верховная Богиня сподобится вступиться за вас перед Хель, когда вы сами оставили еë воинов на произвол судьбы?             Еë слова заставили Сашу искренне изумиться, а также постыдиться своих не озвученных нелестных суждений о матери-исповеднице. Всë-таки, все они были лишь людьми, все испытывали страх, но каждый был способен его перебороть.

*******

            Как показала практика, привлечение благословлённых Верховной Богиней священнослужителей к работе в тылу оказалось удачной идеей.             Многие королевские волшебники, отправленные на фронт в качестве тяжёлой огневой поддержки для пехотных частей, справлялись со своей первостепенной задачей на ура и могли силами небольших ковенов, возглавляемых опытными чародеями, ровнять с землёй линии вражеских укреплений, прожигать дыры в вашнаарских крепостных стенах не хуже скоординированной работы осадной артиллерии и укрывать собственных союзников от ответного огня барьерами или иллюзиями, но искусство врачевания как в лескатийских в частности, так и в целом в орденских магических институтах было в лучшем случае рудиментарным, а привычная человеческая медицина оставляла калек и не могла совладать с вызовами столь ожесточённых боевых действий. Адепты культа Верховной Богини, в свою очередь, проявили потенциал для закрытия этого прискорбного пробела — и прифронтовые госпитали засияли заревом горячих молитв, после которых лишённые ног и рук солдаты и рыцари вновь вставали, брались за оружие и возвращались в строй. Не мало людей, способных к святым чудесам, не стеснялись показывать своё малодушие и неуверенность, бежать с фронта им никто не препятствовал указом генерала Кастиана, однако нашлись и те, кто даже без выдающихся талантов не отвернулся от нужд своей родины, шефство над ними брали поистине убеждённые, а главное — могущественные клирики.             Среди подобных уникумов затесалась и Саша. Пускай она была всего лишь рядовой монахиней, пожалуй, самой молодой и не вышедшей рангом среди этих боевых священников, но это не мешало ей сиять ярче многих и получить назначение на пост заведующей лазаретом при ставке самого главнокомандующего. Под её исцеляющими ладонями многие представители рыцарских братств, офицеры, чародеи и простые пехотинцы возвращали утраченные из-за увечий слух, зрение и возможность ходить, а Альфонсо и Вильмарина убеждались в её самоотверженности и таланте с каждым разом, как та сращивала вместе окровавленные куски мяса в полноценные конечности и восстанавливала обезображенные лица. По началу даже казалось, что сестра Фуллмун не знала усталости, круглыми сутками оставаясь на ногах и помогая нуждающимся, но и она, в конечном итоге, достигла своего предела, когда чуть было не потеряла сознание от измождения, а Носкрим и Милти поймали её и бережно уложили на одну из больничных коек.             — Нельзя же так себя загонять, ей богу! — возмутилась девочка и, смочив полотенце в тазике с холодной водой, приложила ко лбу измученной жрицы.             — Знаешь, Мимиру, порой мне кажется, что это мы недостаточно стараемся, если нагружаем её таким количеством работы. — девушка поникла и смахнула с лица соратницы локон сине-зелёных волос.             — Упрекаешь себя за то, что не смогла остановить тот тайфун? Нашей совокупной силы не хватило, с этим ничего не поделаешь, ясно?             Хоть и пыталась казаться безразличной, но раздражение маленькой колдуньи явно было вызвано аналогичными Вильмарине чувствами. Они оплошали, хотя могли сыграть куда лучше, и всего этого бы не…             — Нет, я говорю о том, что происходит сейчас. Фронт растянулся на километры, вашнаарцы стоят на своих границах, как горный хребет, и бьются за каждую пядь земли, а многие из наших командиров не умеют ничего, кроме как давить массой… Что не приносит ничего, кроме огромных потерь с нашей стороны.             — И ты коришь себя за то, что не можешь на это повлиять? Вильмарина, ты — человек, я — человек, командующий Альфонсо — человек, даже она — просто человек! — Мимиру указала на скривившую мученическое лицо настоятельницу, лежавшую рядом в беспамятстве. — Ни ты, ни я не можем быть везде, ты не можешь заслонить своим телом каждого солдата и рассечь летящий на него снаряд от катапульты, а Саша не умеет воскрешать из мёртвых. Но в том твоей вины нет, это…             — Я виновата в том, что не стараюсь лучше! — выпалила она в сердцах, но лишь затем заметила, насколько громко накричала на подругу, после чего отвернулась от неё. — Я… Я была уверена в нашем с Люцианой плане. Мы хотели взять на себя инициативу и быстрыми ударами в составе разведывательного корпуса склонить людей Вашнаара к повиновению, так бы можно было избежать стольких жертв.             — Ты провела три такие операции — и все три провались. Я задавалась вопросом, что же у тебя на уме и отчего ты так рискуешь собой и своими соратниками, а теперь стало понятно.             — Я недооценила их упрямство. Всех их!             — А на что ты, чёрт подери, рассчитывала?! Мы вторглись на землю наших исторических соратников, как какие-то рэкетиры, так чего удивляться, что они сражаются с такой ожесточённостью? Мы тоже отступить не можем, иначе не сносить головы каждому. — Милти тяжело вздохнула и вгляделась в ночную тьму, сочащуюся из входа в палатку. — Я и не подозревала, что вашнаарские чародеи такие безбашенные и отчаянные… У нас определённо больше ресурсов, но и тратим мы их из-за этого быстрее. Мы не вывозим, и не ровен час, нам начнут приходить подкрепления с более западных территорий, а это значит, что щиты и копья дадут в руки крестьянам, портным и сапожникам.             — Не хочу этого видеть. Какие мы Герои Лескатии, если позволяем её жителям так бесславно погибать?             Она было хотела покинуть шатёр, но в её ладонь проскользнули пальцы Фуллмун.             — …я тоже такого мнения. — слабо улыбнулась девушка и попыталась подняться, но обеспокоенные Вильмарина и Мимиру схватили ту за плечи и положили обратно на перину.             — Лежи и отдыхай, тебе не стоит сейчас даже говорить, Саша!             — Извините, что заставляю волноваться о себе, кх-кх.             — У тебя под глазами мешки, будто ты в баре подралась. Когда ты в последний раз вообще спала?             — В последний раз… Кажется… Ещё в повозке, когда нас только сюда подвозили.             — Это же было неделю назад! Неудивительно, что тебя сбило с ног, идиотка! — вспылила Милти и принялась менять ей компресс на лоб, а младшая Носкрим застыла на месте.             Верно, ещё совсем недавно она сама себя истязала подобными испытаниями, не то ради успокоения, не то из желания доказать самой себе, что звание Героя даровано ей не за бытие дочерью высокопоставленного церковного чина, но здесь и сейчас, когда от криков, клацанья железа и взрывов передышку можно было найти лишь во сне, Вильмарина понимала, насколько невинной и по-детски беззаботной смотрелась её жизнь до этого. Ей пришлось потерпеть смертельную неудачу и лицезреть огромное количество разрушений, прежде чем унять эту постоянную дрожь в коленях, но, в отличие от неё, Саша казалась взрослой с самого начала и отдавала всю себя их делу не из ребяческой гордости, а из чувства долга.             — Мне до тебя расти и расти. — с укоризной улыбнулась Носкрим, а в ответ получила усталую, но столь же добрую улыбку.             Оставив Мимиру присматривать за ней, Вильмарина вышла наружу, чтобы вдохнуть хоть немного свежего воздуха. Сейчас уже была глубокая ночь, но хоть ни звёзд, ни Луны нельзя было разглядеть из-за облаков, в этой местности даже в такую пору не было темно — главным образом, из-за моря осветительных факелов и жаровен, окружившего расположенную посредине этих бескрайних полей крепость.             Заннакас являлся приграничным городом Вашнаара, именно через его врата и базарные площади проходил самый безопасный и популярный торговый маршрут между этим королевством и Теократией, а с началом вторжения тот был обращён в неприступный бастион. Он стал первым действительно крупным городом, до которого сумели добраться лескатийские войска в ходе наступления, но до сих пор не был взят, из-за чего образовалась неудобная ситуация: армия на этом направлении могла бы обступить Заннакас и направиться дальше, вглубь вражеской территории, однако в таком случае позади остался бы островок сопротивления, располагающий, по меньшей мере, десятью тысячью солдатами. Мирное население загодя эвакуировали, поэтому вашнаарские солдаты могли бы покинуть цитадель и либо ударить с тыла, либо отправиться в саму Лескатию, чтобы бесчинствовать там до тех пор, пока не будут пойманы и подавлены. Спокойно обойти Заннакас тоже представлялось возможным лишь по широкой дуге, ведь с парапетов по обозам отстреливались весьма дальнобойные баллисты, а многие площади и проспекты в глубине городской застройки переоборудовались под размещение целых требушетных батарей, осыпающих пехотные части осаждающих не метательными камнями, а градом из щепок, обломков, стеклянных осколков, металлических коряг и прочего мусора, который только звучал смешно — даже полностью закованный в броню рыцарь мог не досчитаться глаза из-за угодившего в забрало щебня, лошади превращались в туши изрезанного мяса, а от одного только вида обычных солдат в кожаной броне, попавших под раздачу, можно было не слабо облегчить желудок от последнего приёма пищи.             Собственно, именно ярость и жестокость защитников Заннакоса по отношению к своим пока что неудавшимся завоевателям была причиной, по которой сестра Фуллмун последние несколько дней не смыкала глаз, ведь командная ставка генерала Кастиана расположилась вне зоны обстрела, а время от времени предпринимаемые попытки штурма стабильно заканчивались огромным количеством потерь для нападающих, так что поток раненных в полевые лазареты попросту не иссякал.             Помимо взаимных артиллерийских дуэлей, с обеих сторон гремела и магия. Лескатийские и вашнаарские чародеи целили в основном друг в друга, как в наиболее опасных противников, но если первые пытались помимо этого пробить бреши в крепостных стенах и отвлекались на защиту собственных когорт, то вторые поджигали окружающую землю и выбивали рассчёты осадных орудий. Даже Милти и сама Вильмарина не могли пробиться, потому что стоило им появиться на передовой — город окружал мощный сияющий барьер, отдающий тем же самым благословенным светом, которым пользовались священники, и ни разрушительная магия, ни сила легендарного клинка Носкрим не смогли от него избавиться.             Впрочем, в последнем обстоятельстве имелась и несомненно положительная сторона: пока купол был поднят, огонь не вёлся ни снаружи, ни изнутри, а значит у обеих армий появлялась возможность передышки, когда осаждающие могли оттащить своих раненных без опаски, что гарнизонные лучники и арбалетчики нашпигуют их стрелами и болтами вместе с полумёртвыми товарищами. Вильмарина, Люциана и Мимиру воспринимали это за благо и у них даже возникла мысль, что можно было бы убедить командование оставить осаду Заннакоса, чем спасти от новых смертей как самих себя, так и защитников города, а поднятую стену света использовать в качестве гаранта безопасности для отступления. В них не было уверенности, стоит ли предлагать подобный план Альфонсо, всё-таки, командующий был человеком долга и, как бы сам факт этой войны его не раздражал, едва ли согласился бы на такое своеволие и полумеры, ведь если что-то пойдёт не так, просят именно с него.             — И всё же, я должна попытаться. — произнесла она в прохладный воздух и направилась к себе в палатку.             На следующий день они с Милти всё же высказали своё мнение касаемо бесполезности осады Заннакоса самому Кастиану и предложили собственное решение.             — Что ж, ваша логика мне понятна.             — Вы правда согласны? — они переглянулись.             — Я этого не говорил. Всю неделю, что мы ложимся костьми под стенами этого простого городишки на периферии, меня не покидает чувство, что войну мы уже проиграли. Наша группировка застряла здесь, в то время как южная и северная свои плацдармы уже захватили, но сразу же после этого фортуна отвернулась и от них, а за такую массу понесённых потерь меня уже следовало бы повесить… Поэтому я разделяю ваши взгляды. Не занимай я свой пост, предложил бы то же самое.             — Значит…!             — Тем не менее, отступить назад или просто обойти Заннакос мы сейчас не можем. Информацию о положении дел я отправляю непосредственно Его Величеству и обычно получаю от него полные негодования ответы, однако в этот раз вместо него отписался епископ Носкрим: он пожелал приехать сюда со дня на день и самолично оценить положение дел своим патриаршим взглядом. — мужчина помассировал переносицу и взглянул на выпученные глаза Вильмарины.             — Отец…! Т-то есть, Его Преосвященство прибудет на фронт? Но ведь это…             Девушка была в совершенном замешательстве, отчего и Мимиру стало не по себе, а затем занавеску входа оттянул один из приближённых офицеров.             — Господин, в лагерь прибыл экипаж из столицы в сопровождении нескольких папских гвардейцев.             — Да уж, легки на помине. — устало вздохнул старый вояка и схватился за накидку, чтобы встретить высокого церковного чиновника при полном параде.