Полуликий Король

*******

            Альфонсо Кастиан вышел из своего командного шатра и в сопровождении четырёх рыцарей-воительниц из числа Ледяной Розы направился вглубь лагеря, где стояло несколько повозок и одна богато украшенная и расписанная золотыми орнаментами карета. Не нужно было крутиться в высших стратах королевского общества, чтобы понять: столь вычурные и помпезные средства передвижения были бы не по карману даже иному состоятельному купцу, а могучие воины в тяжёлых сверкающих доспехах едва ли могли сопровождать хоть кого-то рангом ниже герцога или епископа.             Собственно говоря, тот, перед кем высший военный офицер вместе со своими телохранителями преклонили колено, чтобы заверить своё глубочайшее почтение и подчинение, соответствовал своему экипажу и рыцарям-тамплиерам как никто другой. Виллем Носкрим, пока ожидал встречи с генералом Кастианом, успел завести беседу с одним из своих сопровождающих, а когда увидел присягнувшего маркиза, то попросил его подняться.             — Ни к чему столь благородному и доблестному аристократу марать колени в грязи. Встаньте, друг мой. — улыбнулся он, а когда они поравнялись взглядами, продолжил. — Итак, генерал Кастиан, вы догадываетесь, зачем я вас посетил?             — Полагаю, чтобы отчитать меня за неудачи на фронте и нерасторопность, Ваше Преосвященство. — глухо вздохнул мужчина, по-воински сложив руки за спиной. — А ещё лично передать приказ о моём отстранении и аресте?             — Разве я похож на обычного посыльного? — усмехнулся старик.             — Вовсе нет, господин.             — Как и вы не похожи на человека, которого можно было бы вот так просто обвинить в злонамеренном саботировании этой важной военной кампании, лорд Кастиан. Мы с Его Величеством, несомненно, огорчены вашими докладами и самим фактом того, что король Мальдерик до сих пор не стоит на коленях перед престолом с просьбами о перемирии… Однако, даже я понимаю, что война есть война, а они не выигрываются по щелчку пальцев.             — Вашнаарцы крайне яростно сопротивляются, они не уступают нашим войскам ни в снабжении, ни в воинской выучке, ни в мотивированности, а каждая их контратака рушит нашу стратегию, так что приходится импровизировать, что на наших успехах положительно не сказывается.             — Хм, имеете в виду тот шторм, вызванный принцессой Мадлен? — он потёр подбородок.             — В том числе. Её способности не уступают нашим лучшим Героям, и…             — М? — обеспокоился епископ при виде вздрогнувшего командующего.             — Я даже не могу представить, какой хаос воцарится, если Мальдерик самостоятельно вступит в бой.             — Не беспокойтесь, мой лорд, на такой случай у нас имеется ответ. От вас требуется лишь вера в наше дело и ревностное выполнение поставленных боевых задач.             — Я уже делаю всё, что в моих силах, Ваше Преосвященство! — низко, насколько позволяла конструкция кирасы, поклонился Альфонсо в знак признательности, а затем ему на плечо упала рука в белоснежной перчатке.             — В ваших воинских талантах я не сомневаюсь, однако меня с недавних пор не покидает ощущение, что не все ваши подчиненные разделяют этот настрой. Если вас не затруднит, я бы хотел увидеться со своей дочерью. На войне многое может случиться, но я искренне надеюсь, что мои молитвы Всевышней были услышаны, и она в добром здравии.             — Капитан Носкрим довольно умелая, хоть и неопытная, вашнаарцам её так про не одолеть. Думаю, если не отправилась к себе в расположение, то она ждёт за моим стратегическим столом.             Священник и военачальник направились к командному шатру, при этом Альфонсо заметил, что Виллем на удивление безразлично относится к тому, что пола его сановной робы тащится по тому бульону, что оставил вечерний дождь прошлым днём. Большинство вельмож и церковников на его месте бы побрезговали месить грязь дорогими туфлями, и, как генерал был убеждён, у старого эпископа была бы подобная реакция, если бы тот не жаждал встречи со своей дочерью.             «Похоже, основной его целью был разговор вовсе не со мною… Пусть так. Не по нраву мне находиться в компании ему подобных.» — кивнул своим мыслям маркиз Кастиан, а затем выпроводил из своих покоев Мимиру, чтобы оставить священнослужителя с Героем Утренней Зари наедине.             — Э-эй, подождите, у нас с Вильмариной ещё были к вам некоторые вопросы! — возмущалась девочка-волшебница, пока мужчина, словно смиренный и невозмутимый родной отец, тащил её дальше от шатра.             — Предлагаю обсудить это на свежем воздухе, госпожа Милти.             Внутри палатки был ещё слышно некоторое отдаляющееся возмущение, а когда Виллем обратил взгляд на воительницу — та уже стояла на колене с опущенной в поклоне головой.             — Для меня честь, что вы почтили меня своим присутствием, Ваше Преосвященство. Позвольте поинтересоваться, не было ли в дороге неприятностей?             — О, не беспокойся касаемо этого. С тех пор, как наш благородный орден Святой Ледяной Розы под твоим предводительством занялся слежением за порядком в пограничных землях, уровень преступности на дорогах едва ли не полностью сошёл на нет. Ты превзошла многие ожидания, дочь моя.             — Всё согласно вашей воле.             — …к сожалению, о твоих воинских успехах того же самого сказать не получается. — произнёс он несколько похолодевшим тоном, отчего девушка вздрогнула, а затем обошёл её и подошёл к столу с географической картой. — Могу я узнать причину тех неловких телодвижений, что ты со своими подчинёнными совершали, пытаясь играть роль разведывательного корпуса?             От этого её глаза широко распахнулись, а пальцы слегка задрожали. Как же он мог…?             — Я…             — Я здесь не для того, чтобы разговаривать с твоей спиной. — следуя его повелительной интонации, Вильмарина выпрямилась и повернулась к отцу. — Ну, так что?             — Я посчитала, что наши рыцари, благодаря своей мобильности, вполне смогли бы упреждать вражеские засады, высматривать лазутчиков и совершать молниеносные диверсии, чем ослабить неприятеля. Господин командующий давал личное одобрение на все операции, и…             — И каков результат? Положительный, надеюсь? Много ли городов пало, а офицеров было захвачено в плен?             В этот раз он светился насмешливым настроением, а его дочь ощутила, что ей на голову будто бы бокал с кислым вином вылили в знак унижения и осмеяния при широкой публике.             — Ноль. Ничто. Пустота. Именно такие слова крутятся у меня в голове, когда читаю официальные сводки с фронтов и отчёты наших агентов, где фигурируешь ты, Вильмарина.             — У меня нет оправдания, я прошу прощения за свой столь незначительный вклад в наше наступление.             — Мне казалось, я не жалел средств, чтобы после вступления в орден ты получила образование у лучших преподавателей во всём, что касается военного дела. Альфонсо заикнулся о неопытности, но у меня сложилось впечатление, что он, ради того, чтобы не ранить мои отцовские чувства, просто завуалировал слово «бездарность». Ты — бездарность, Вильмарина? Или же просто талантливо притворяешься? Быть может, жалеешь вашнаарцев?             — Эта война — ошибка. — произнесла девушка, и только затем осознала, что сейчас произнесла в слух.             В горле встал горький комок, а глаза забегали в попытке придумать оправдание своим словам.             — В этом я с тобою соглашусь.             — А? — она пребывала в искреннем недоумении и посмотрела на отца.             — Мы не подготовились к этому конфликту в должной мере, не просчитали все неприятные факторы, как надлежало, а в итоге получили армию котят, беспомощных против одного-единственного города, и никчёмную девчонку, поддающуюся эмоциям во имя непонятно чего.             — Я сожалею, Ваше Преосвященство.             — Ранее, я испытывал разочарование лишь от твоих наивных взглядов на мир и непонимания своего места, в своих действиях же ты обеспечивала меня хотя бы минимальными успехами, которые можно использовать на политической арене. Теперь же и меч моей дочери последовал за её мятежным духом в нежелании лить кровь ради нашего процветания.             — Отец, я…! — хотела она было что-то сказать, но его пальцы прикоснулись к обрамляющему её лицо локону.             — Скорбно это признавать, Вильмарина, но в качестве моей дочери ты исчерпала свой ресурс. Я более чем уверен, что будь твоя матерь до сих пор с нами — меня бы в жизни подобные мысли не посетили, я бы нашёл какой-то иной способ… Но сейчас меня уже ничто не сдерживает, и, как бы мне не было горько осознавать её потерю, с горечью пришла и ясность. Я вспомнил, зачем вообще тебя зачинал.             Он щёлкнул пальцами — и их обеих окружило несколько золотистых печатей, одна из которых лежала на полу, а другие стояли вертикально в подобии сторон куба.             — Ч-что это?             — Ты — оружие, и всегда им была. С самого рождения твоей судьбой было лишь претворять мою волю в жизнь, обрывать судьбы тех, на кого я укажу, ложиться под тех, кого я одобрю, и защищать лишь то, что важно для меня. Надеюсь, ты сполна насладилась своей свободой до сих пор, потому что пришла пора вернуть холодной стали былую остроту. «Предназначение Свыше»! — скомандовал он, и при виде той ослепительно-сияющей волшебной формулы, что висела перед её лицом, младшая Носкрим ощутила, будто проваливается во внутрь самой себя.             Её же тело перестало ей подчиняться, голова жутко загудела и закружилась, и в какой-то момент девушка осознала себя стремительно тонущей в угольно-чёрном дёгте собственного сознания, в то время как её глаза, которыми смотрела на епископа, представились лишь двумя широкими окнами, через которые уже мало что можно было разглядеть.             «Нет, отец, хватит, прошу…!» — сей безмолвный крик раздался только в мыслях той безвольной оболочки, что осталась на месте капитана рыцарей Святой Ледяной Розы, а тонкие губы лишь слегка дрогнули.             Вопль отчаяния отдавался эхом внутри черепной коробки несколько мгновений, пока истинная сущность Вильмарины Носкрим не оказалась с головой погребена под толщей той непроглядной тьмы, в которую её бросил собственный родитель. Когда же заклятие было завершено, а печати развеялись, на епископа Виллема воззрились два мутных голубых сапфира: из взгляда героини пропали любые крупицы света и осознанности, и девушка пала ниц, словно поставленная на колено марионетка на шарнирах.             — Какова ваша воля, Ваше Преосвященство? — в голосе красавицы также не осталось и намёка на личность или заинтересованность в происходящем, тембр стал ровным и даже упал на пару тонов, немного огрубев.             Теперь это была лишь кукла, привязанная незримыми, но неразрывными нитями к пальцам кукловода в белоснежных одеждах.             — К закату этого дня Заннакос должен быть захвачен. Пробейся сквозь защиту, захвати того, кто её возвёл, и убивай сопротивляющихся до тех пор, пока никого не останется. Ступай.             — Будет исполнено.             Несмотря на отсутствующий вид, шаги её были чёткими и твёрдыми, а Виллем, когда зомбированная дочь вышла из шатра, достал из-под воротника мантии тот медальон, что носил на шее, и цыкнул языком. Реликвия, созданная в стенах Первого Храма и хранящая в себе столь могущественное заклинание, как «Предназначение Свыше», треснула, а вся её божественная сила прямо на глазах растворялась в воздухе струйками последних частиц серебристо-золотой пыли. Носкрим-старший обладал некоторыми мистическими знаниями, чтобы направлять свою скудную духовную силу и сплетать в элементарные техники белой магии, однако для полноценного овладения подобными этому небесному чуду инкантациями ему бы пришлось расти ещё полторы тысячи лет… По крайней мере, таково было мнение кардинала Кресент, которая и пожаловала ему эту, как та выразилась, «игрушку».             Тем не менее, взять сознание дочери под контроль ему удалось, а медальон можно было и починить, чтобы вновь записать в него какой-либо умопомрачительный ритуал, но то — дела дней грядущих. Сейчас же седому епископу хотелось вдоволь насладиться тем хаосом и ужасом, ради которых, как он верил, Верховная Богиня и одарила Вильмарину своей благодатью ещё в детстве.             А пока тот искал, чем бы горячительным промочить горло, Герой Утренней Зари миновала своих рыцарей и подбежавшую к ней Мимиру, не проронив ни взгляда на соратников, оседлала своего коня и помчалась прочь из лагеря. Воля порочного священника заставляла её перемахивать через окопы, чуть было не задевая копытами скакуна заграждения из частокола, и нестись прямо в сторону неприступного города; в какой-то момент мимо её ушей и плечей начали свистеть стрелы и арбалетные болты, выпускаемые со стен переполошившимися защитниками, а небо заволокло облаком мусора и щебня, запущенного единовременным залпом двух требюшетов.             Сверхчеловеческие рефлексы Вильмарины позволяли ей видеть летящие снаряды так же чётко, как если бы те неподвижно висели в воздухе, и в таком положении, даже наскоку, ей не составляло труда просчитать траекторию и уклониться от летящего прямо в лицо дротика баллисты или попросту отбить мечом стрелу, но даже у неё бы не получилось защититься от настоящего града осколков и металла. Впрочем, сие обстоятельство ничуть не устрашило девушку, а потому, когда шрапнель начала рвать лошадиную плоть и кости в кровавый фарш, Носкрим ловко выпрыгнула из шпор и использовала спину наклонившегося вперёд спину скакуна в качестве импровизированного трамплина, от которого оттолкнулась и запустила себя в воздух со скоростью, от которой по округе раздался мимолётный глухой хлопок. Приземлилась же она уже на крепостную стену, тут же омыв себя с ног до головы кровью четырёх вашнаарских солдат, между которыми проскользила на каблуках сапог и изрезала каждого на множество ломтиков.             — Ч-что за…?! — куда более тяжелобронированный стражник не успел озвучить своё ругательство при виде этого зрелища, ибо его затылок оказался зажат у Вильмарины подмышкой, а кристально-чистый клинок «Объединителя» вонзился в середину кирасы, словно в лист бумаги, и пропорол бедолагу от грудины до промежности.             — Враг на стенах! Вра-аргх! — тут же блеванул кровью ещё один солдат: его пригвоздило к кирпичной стене сторожевой башни куском льда, брошенным Носкрим наотмашь, после чего верхняя часть туловища медленно сползла по этому импровизированному лезвию гильотины и упала на пол.             Героиня Лескатии, как и было приказано, принялась с холодной, бесчеловечной и совершенно безжалостной методичностью резать всех воинов, кто посмел попасться ей на глаза, и не было числа разрубленным телам, вырванным сердцам и раздавленным железной хваткой черепам; кого-то она разила мечом, кому-то дарила смерть ледяным заклинанием, а кого-то просто сбросила с верхотуры, доверив убийство гравитации. В процессе этой резни Вильмарина проделала несколько заметных брешей в стене под своими ногами, когда проморозила вековую каменную кладку до самого основания и играючи разбила, чтобы упростить дело осады для своих союзников.             Тем не менее, с каким-то ощутимым сопротивлением она всё же столкнулась, когда оказалась на новом сегменте крепостной стены и уже навострила клинок, чтобы вырезать расчёты трёх оборонительных баллист. Не успел «Объединитель» вкусить крови поспешивших отступить артиллеристов, как ушей Носкрим-младшей донёсся пронзительный, но вместе с тем и низкий протяжный звук, а краем зрения та зацепилась за яркую вспышку где-то вдалеке — в следующий момент эта часть стены оказалась испарена лучом солнечного света, ударившем из центра города именно в Вильмарину. Скорости реакции ей хватило ровно на то, чтобы дёрнуться в сторону, благодаря чему девушку лишь хорошенько опалило, но не испепелило и не развеяло по ветру.             Ощущение обуглившейся в некоторых местах кожи оказалось, мягко говоря, не из приятных, и если бы капитан Ледяной Розы к этому моменты оставалась собою, то определённо дала бы волю чувствам и выразила боль надрывным криком. Марионетка епископа же чуть поёжилась и, предчувствовав новую атаку, совершила единственно-верный, как ей казалось, манёвр, а именно ринулась напролом, пробила плечом ограждение оборонительной башни и спрыгнула со стены на городскую брусчатку. Спустя секунду в её прежнее укрытие ударил тот же самый энергетический луч, но благодарить свою интуицию безвольной машине убийства, в которую обратилась Герой Утренней Зари, было не с руки — она уже затерялась в тёмных закоулках Заннакоса с расчётом на то, что сквозь саму городскую застройку вашнаарцы бить не станут.             Расчёт оказался верным, и лавировать среди подворотен и скверов, чтобы пробраться к центральной площади города, Вильмарине не мешал никто, кроме расставленных тут и там вражеских отрядов. Солдаты короля Мальдерика не питали надежд на то, что внешний периметр окажется непреодолим для лескатийцев до самого конца, а потому закупорили каждую улочку и проспект баррикадами, преодолеть которые пехоте стоило бы огромных потерь, прорвать кавалерией не позволяли заграждения из наточенных брёвен, а защититься от огня лучников можно было бы за углами домов или в них самих… Против Носкрим, впрочем, ни один подобный заслон не оказался эффективен, и вскоре в городские стоки стала бежать кровь, словно дождевая вода. Воительница прорубалась сквозь дерево, металл и плоть с одинаковой лёгкостью, а более не сдерживаемая никакими принципами и убеждениями грубая сила дробила камни, будто комья слипшегося песка, и переламывала хребты, что хворостинки.             Так бы и продолжалась эта бойня, если бы при пересечении очередной улицы Вильмарине не преградила дорогу стена из твёрдого света. Барьер протянулся вдоль всего проспекта с обеих сторон, обрамив его в подобии прямого коридора, и одержимый приказом епископа разум воспринял это за приглашение на центральную площадь: именно такая непроницаемая мембрана окружала внешний периметр города каждый раз, когда наступление Лескатии грозилось получить прямую поддержку Носкрим и Милти, сейчас же штурм оказался столь стремительным, что его создатель просто не успел среагировать, а теперь опомнился и решился пригласить Героя Утренней Зари на битву лицом к лицу. Мысль о ловушке последовала сразу же, но уверенность в собственной мощи и выучке в затуманенном разуме не позволила появиться ни сомнению, ни неуверенности — и девушка ринулась в сердце цитадели. С её скоростью, заставляющей тело при беге мерцать, это заняло не многим больше минуты, и Вильмарина оказалась на широкой брусчатой площади, посреди которой возвышался полуразрушенный храм; по всей видимости, Заннакос был как раз из тех городов, которые начали своё существование с маленьких погостов и базаров, разбиваемых вокруг церквей, а затем разросся до крупного населённого пункта, способного отбивать осаду целой армии месяцами, если не годами.             «Предназначение Свыше» не оставило в голове порабощённой Носкрим места праздным или сострадательным размышлениям и фантазиям о том, как здесь раньше было оживлённо и что любой путник, решивший пройти Заннакос насквозь, рано или поздно оказывался под стенами храма Верховной Богини. Не было в её сознании и хоть каких-то сожалений и выводов касаемо того, что церковь оказалась почти сравненной с землёй огнём осадной артиллерии Лескатии, для многих известной как «Теократия». Будь здесь сама Вильмарина из недавнего прошлого, её бы поглотило смятение и разочарование как в себе, так и в собственной родине, она бы попросту бросила меч и подняла руки в знак своего поражения перед когортой солдат, вставших против неё в фалангу… Но сейчас девушка лишь направила в их сторону остриё клинка с намерение изрубить тех в фарш.             И так бы она поступила, если бы её не обдало волной плотной ауры. Обратив взгляд на источник возмущения, Вильмарина узрела мужчину средний лет, облачённого в бело-золотые церковные одежды — рангом он явно уступал её отцу, Виллему, как и возрастом, однако жар и давление от него исходили совершенно непреодолимые.             — Почему священник Ордена Верховной Богини выступает против воли епископа и короля Святого Королевства Лескатии? — не стой в приказе Носкрима-старшего захват командующего обороной вперёд всех остальных, девушка даже и рта бы не открыла, но логика говорила, что диалог — необходимый элемент взятия в плен, в отличие от бездумного и неразборчивого убийства простых солдат.             — Моё имя Винсент Витинари, вот уже десять лет я занимаю пост пресвитера Заннакоса, эта ответственность была возложена на меня высшей епархией, и не еретикам, вроде Виллема Носкрима и Кастора Бистоа Лескатье, указывать мне, на чьей стороне выступать в этой преступной войне. Королевство Вашнаар — такая же земля Всевышней, как и Лескатия, а ваше вероломное нападение и террор Её верноподданных — святотатство высшей меры.             — Мне приказано захватить в плен командира гарнизона и высокопоставленных офицеров, отведите меня к ним — и я сохраню вам жизнь, пресвитер Витинари. Город уже взят.             — Я командую обороной Заннакоса, и до тех пор, пока я дышу, победы вам не видать. Ни в этой битве, ни в этой войне. — с этими словами пастор перекрутил позолоченный посох и схватил тот двумя руками на манер копья, чьё «остриё» было обращено на Вильмарину. — Прочь с наших земель, носкримское отродье!             В этот момент под ногами фаланги вашнаарских воинов, отделяющих героиню от священника, возникла магическая печать, от чьего света силуэты солдат покрылись подобием золотистой ауры. Девушка же, согнувшись на манер спринтерской стойки, тут же исчезла со своего места и появилась прямо перед стеной щитов; укол «Объединителем» в обычных условиях прошил бы на сквозь не только одного из впередистоящих солдат, но и отбросил в стороны тех, кто был рядом, однако в данный момент Вильмарина прикладывала определённые усилия, чтобы клинок не вытолкнуло в сторону тем чудовищным сопротивлением, которое оказывали даже не укреплённые святым чудом щиты, а покрывающая их мистическая оболочка.             Отказавшись от попытки продавить защиту, Вильмарине пришлось уворачиваться от шквала ударов копьями, которыми солдаты принялись синхронно тыкать перед собой в попытке распять обезумевшую героиню вражеской страны. Острая сталь также подверглась поразительному усилению — в нескольких местах на девичьей коже образовался десяток касательных и глубоких порезов, в то время как обычным оружием её едва ли можно было ранить. Отпрыгнув от плотного строя, Носкрим вновь пошла в атаку и на этот раз сосредоточила достаточно духовной силы в кулаке, чтобы ударить им под себя и заставить брусчатку разойтись волнами. От подобной тряски строй распался и немногие сумели удержаться на ногах. Затем в воздухе разлился запах крови, ведь девушка на пути к пресвитеру перерубила троице наиболее стойких стражников глотки, даже не смотря на наложенные на них защитные печати. Она могла бы с лёгкостью перебить эту ставшую дезорганизованной толпу, но рассудила, что заклинатель сейчас был куда более приоритетной целью, ибо именно он поддерживается своих подчинённых волшебством, а выбив его из боя и исключив дальнейшие неприятные сюрпризы, можно будет безнаказанно перещёлкать и всю остальную вражескую армию.             — …насколько же нужно быть бессердечным и падшим ублюдком, чтобы сотворить такое со своей собственной дочерью? — вымолвил Винсент и встретил колющий выпад легендарного меча святым барьером.             Остриё проскользило по поверхности эфемерного щита, как по отполированному куску металла, но прежде, чем Вильмарину унесло в сторону инерцией, мужчина развеял барьер, присел на колено и прикоснулся к её животу раскрытой ладонью. После этого возникла ослепительная вспышка света, а Носкрим отбросило назад, словно пробку выбило из бутылки.             — Кх! — вскрик боли невольно вырвался из стиснутых зубов вместе со сгустком крови, и воительницу проволокло по брусчатке несколько метров.             Несмотря на всю болезненность, этого было недостаточно, чтобы окончательно свалить Вильмарину, и та попыталась подняться… Но сразу же оказалась прижата к земле обрушившимся сверху фрагментом святого барьера. Он давил на неё так, будто бы девушка была не более, чем виноградинкой в ступке, из которой собирались выжать сок, и, дабы просто стоять на четвереньках, требовались просто колоссальные усилия.             Тем не менее, Носкрим-младшая была не единственной, кто находился в затруднительном положении — Винсент прилагал к доминированию в этом бою такие объёмы силы, которые никогда не мог мечтать даже ощутить, и это истощало его тело. Он не являлся избранным Героем Вашнаара, и пускай со стороны казалось, что победа суждена ему, сам мужчина прекрасно понимал, что надолго его не хватит, Вильмарина перетерпит натиск, воспрянет вновь и начнёт наседать так, что он её атаки начнёт пропускать, в итоге лишится головы, а за ним последуют и все те солдаты, над которыми пришлось взять шефство после гибели более высокопоставленных офицеров под обстрелами прежних дней. Оставался лишь один путь…             — Сержант Энс, приготовьтесь к переносу.             — Святой отец, мы отступаем? Но ведь город ещё может продержаться…             — Город — это его жители и защитники, сержант, а не здания и проспекты. Ваши люди достойно преграждали путь наступлению лескатийцев до сего дня, благодаря этому, я убеждён, остальные наши силы сумели подготовить достойную оборону, чтобы укрыть эвакуированных граждан от пламени войны. Стены уже пробиты, наши порядки истощены, а когда остальное войско неприятеля присоединится к последнему штурму — лишь вопрос времени.             Солдат хотел было что-то возразить, но будто бы в подтверждение словам священника в дома, окружающие рыночную площадь, врезалось несколько камней, запущенных осадными катапультами.             — Трубите отступление, сержант. Чем класть здесь свои жизни, лучше однажды вернуться и отбить свой город у врага.             Сглотнув при виде измождённого и умоляющего взгляда жреца, Энс снял с пояса сигнальный рог и дунул в него со всей силы. Через несколько секунд послышался ответ рог, затем ещё один, третий, четвёртый…             — …всего шестнадцать, да? Прошу, Всевышняя, одолжи мне немного своей силы, как до этого…             Винсент сложил руки в молитве и прикрыл глаза, после чего под ногами отряда Энса возник сияющий круг, напоминающий гигантский нимб с вписанными в него таинственными письменами. Витинари не знал точной молитвы, требуемой для столь сложного и комплексного ритуала, который хотел сейчас совершить, а лишь повторял про себя на память те странные заклинания, что услышал во сне несколько дней назад. Голос, произносивший их тогда, определённо принадлежал женщине, вызывал неподдельный трепет и благоговение… И убаюкивал, словно материнская колыбельная.             — «Восшествие на Небеса»!             Давление барьера исчезло, и Вильмарина, с трудом поднявшая голову, стала свидетельницей того, как из разных точек города в небо устремляются столпы белого света — это в сиянии магической телепортации исчезают солдаты, оборонявшие Заннакас до сей поры, а теперь, получив приказ к отступлению, собрались в группы, чтобы облегчить пресвитеру Витинари ритуал перемещения. К тому моменту, как обессилевшая Носкрим поднялась на ноги и изготовилась напасть на жреца, за чьей спиной исчез последний столб переноса, мужчина одарил её снисходительной улыбкой и сам испарился, словно бы его и не было.             За мгновение до этого девушка метнула в него свой меч, но тот не достиг цели, разрубил остаточный мерцающий образ и вонзился в одну из нижних ступенек церкви.             Безразлично вынув клинок из камня, Вильмарина оглянулась, но увидела только постепенно проникающих в пробитые ею проломы отряды лескатийских солдат. Всё, как она и сказала пресвитеру, город действительно был взят, но задумываться о существенности этой победы предстояло уже не ей, да и не по силам это было скованному сверкающими рабскими цепями разуму некогда благородной защитницы Святого Королевства.

*******

            Винсент никогда не ощущал себя столь же беспомощным и опустошённым, как сейчас, плавая в вязкой тьме.             После того, как исчез в сиянии «Восшествия на Небеса» и вновь появился там, за десятки километров от родного Заннакоса, единственное его воспоминание было о том, как тело перестало слушаться, окружающим мир поплыл кругом и потерял какие-либо очертания, а к нему кинулись спасённые им солдаты, чтобы удержать от падения в беспамятство. Быть может, ухватиться за него и не позволить разбить себе затылок о сырую землю у них получилось, да только сохранить Витинари в сознании не вышло, и теперь у него складывалось впечатление о себе, как о кусочке драной ветоши, дрейфующей по тёплому течению безмятежной речушки.             «Если… Если именно так ощущается смерть, то я даже рад. Ни боли, ни нужды, настоящая благодать…»             — Но ты ведь не мёртв, не нужно так драматизировать. — раздался над ухом знакомый женский голос, отчего мужчина резко раскрыл глаза.             Всю усталость и онемение как рукой сняло, и Винсент обнаружил себя посреди залитого солнечным светом места, являющегося коридором меж рядами библиотечных стеллажей. Подняв голову на стеклянную крышу, что замещала собой потолок, он увидел светло-голубое небо, по которому безмятежно плыли массивы кучевых облаков и целые полотна перистых. Воздух здесь гулял прохладным бризом, отчего по спине жреца пробежались приятные мурашки, и тот сделал глубокий вдох, чтобы ощутить слабый запах древесины, исходящий от мириад окружающих его книг.             Уха Винсента донеслись мягкие шаги и шелест книжных страниц, но их обладателя не было видно, так что мужчина направился к источнику звуков, уже примерно понимая, кого рискует в итоге встретить. Страха в его сердце не теплилось — лишь надежда и жажда утолить любопытство, кто же является хозяином столь чудесного места. Некоторое время блуждая между стеллажей, он было прошёл мимо очередного коридора, но остановился, сделал пару шагов назад и, повернув голову, обомлел. Напротив одной из секций стояло существо, являющееся, возможно, самым прекрасным, что когда-либо доводилось лицезреть смиренному пресвитеру: то была молодая девушка с короткими чёрными волосами на манер каре, спадающими на плечи, белоснежную кожу почти полностью скрывала сплетённая, казалось, из серебряных нитей тога, а от оголённой спины отходили две тонкие струйки серого пара. Над головой небожительницы медленно вращался диск из твёрдого голубого света.             Девушка, всё это время читающая некую книгу, подняла взгляд и обратила его на гостя лишь тогда, когда мужчина пал перед воплощённым совершенством ниц. Линзы очков в прямоугольной позолоченной оправе сверкнули от преломлённого солнечного луча, и на мужчину воззрились два пронзительных синих глаза.             — Винсент Витинари, ты прекрасно себя проявил при обороне города Заннакос. Ты всегда мне казался не глупым человеком, поэтому предположу, что уже догадываешься, кто я такая.             — Нужно быть совершенным глупцом, чтобы не признать в столь светлом и величественном существе ангела Верховной Богини, моя госпожа. — сглотнул пастор и коснулся лбом пола.             — И я не был бы собою, если бы забыл ваш чарующий и наполненный великой силой голос, что преследовал меня во снах и наставлял на то, чтобы продолжать сражаться, несмотря на все тяготы.             Сам Винсент этого заметить не мог, но, услышав его наполненные любовью, благодарностью и благоговением слова, девушка слегка улыбнулась.             — Ты так сильно вырос с тех пор, как впервые взял в руки священные писания. Я помню того непослушного, наполненного бунтарским духом и жаждой справедливости мальчишку, который ползал по кустам в поисках палок, чтобы сразиться с друзьями на мечах, а потом до поздней ночи убирался в столовой приюта в наказание за затеянную драку едой. Занятно было наблюдать за тем, как ты пробираешься в келью аббатисы через окно и воруешь её панталоны, чтобы сделать парус для лодочки, а потом целыми днями не можешь даже присесть на стул из-за заслуженной порки.             — В-вы обо всё этом знаете?! — от оглашения «геройств» своего постыдного прошлого взрослый мужчина залился краской и невольно воззрился на ангелессу перед собой.             — Я просто хотела доказать, что для меня не существует неизвестного момента твоей жизни, и что-либо скрывать в глубинах сердца — попросту бессмысленно.             — П-прошу прощения за всё случившееся, я тогда был молод, горяч и глуп…             — И, тем не менее, ты вырос в того, кто повёл за собою людей и был готов закрыть грудью каждого, кто в тебе нуждался. Скажи мне: ты ведь осознавал, что в битве против лескатийцев и Вильмарины Носкрим любой твой следующий вздох мог стать последним?             — Конечно, но я не мог отступиться, совесть не позволила бы. Простите, госпожа, если разочаровал вас.             — «Разочаровал»?             — Я не помог всем, кому должен был, город всё равно оказался сдан, а хуже того — я пошёл против воли вышестоящих чинов и остался защищать Вашнаар.             — Ты всё сделал правильно, сын мой. Встань.             Он повиновался, а затем принял протянутый ему фолиант, что девушка до этого читала. Взглянув в открытые страницы, священник замер — здесь описывались те же самые формулы, которые некогда конструировал для ритуала переноса, возведения непроницаемых стен и фокусировки солнечного света в испепеляющий луч энергии.             — Война между Лескатией и Вашнааром — это по большей части следствие людской жадности и гордыни, тем не менее, наши эгоизм и попустительство сыграли в этом бардаке не последнюю роль. — она сложила руки за спиной и прошла мимо Винсента. — Человек не должен идти против человека, не в столь тёмные и беспокойные времена, однако некоторые мои сёстры узрели в этом «возможность закалить сильных в крови слабых». Я против подобных селективных опытов, и ты, я полагаю, тоже?             Он опомнился от изучения поразительно подробных сакральных текстов и обернулся к своей госпоже.             — Подождите! Вы… Вы хотите сказать, что действия лескатийцев одобрены остальными ангелами? Вся эта боль, кровь и огонь?             В ответ она лишь кивнула.             — Но как же Всевышняя? Она ведь не могла этого одобрить! — а затем его голос дрогнул. — Или же…?             — Моя матерь больше не с нами, Винсент, и то, что происходит сейчас на земле — не ниспосланное вам испытание и не «кара Божья», как некоторые стронники насилия и лицемеры могут пытаться заверять окружающих. Сейчас её трон занят тремя худшими моими сородичами, а ту помощь, что я тебе оказала, можно считать своеволием. Когда-то мы могли проявлять себя среди людей не таясь, чтобы исполнять главную задачу — оберегать вас и направлять, и я свою роль до сих пор не забыла и не оставила, однако теперь такое здесь не принято, а меня ожидает наказание.             Пальцы мужчины дрожали, сжимая книгу, а душу поглотило смятение.             — «Наказание»? Я ведь обыкновенный пресвитер и знаю свои пределы, мой потолок — небольшие исцеляющие чудеса и призыв божьего света, я бы никогда в жизни не сумел так долго оборонять целый город и спасти тысячи людей от плена и верной гибели, а значит, что это вы направили свою силу через мои руки и поделились знаниями, как это использовать… И вы хотите сказать, что теперь вас за это накажут? Это неправильно, такого не должно быть.             И его подбородка коснулись её тонкие пальцы.             — Ты хороший человек, Винсент Витинари. Возможно, лучший из тех, кто рождался в вашем роду за последнюю сотню лет, и ты совершенно прав: все те знания о белой магии, которыми обладаешь, я вложила в твою голову через сны, а также нанесла печать, чтобы поделиться изрядной долей своей силы. Из-за этого твоё тело и сознание сильно истощились, и, когда наконец проснёшься, ты сильно удивишься своему отражению… Прости, что так беспардонно воспользовалась тобою. Недостойное поведение для ангела, не правда ли?             — Я так не считаю! — выпалил он, а она удивлённо распахнула глаза. — Всю свою жизнь я возносил молитвы Всевышней, но всё, что получил взамен — умирающие и обращающиеся в пепел у меня на глазах сыны своей страны. Я бы не сумел и дня продержаться без одолженной вами силы, и если следовать вашей воле — единственный способ для меня защитить мою родину, значит так тому и быть.             — И всё же, я немного ошиблась на твой счёт. — её губы изогнулись в улыбке. — За всей сединой на висках и мышцами ты остался всё тем же искренним и самоотверженным ребёнком. Ты тоже, к слову, ошибся.             — Да?             — В тебе куда больше сил, чем ты сам привык о себе думать. В каждом из вас, на самом деле, просто вы забыли тех, кем были когда-то. Вспомни, Винсент, и тогда поможешь своему народу.             Она легонько стукнула его по лбу указательным пальцем, чем изгнала из собственного забытья, дабы мужчина после хорошего отдыха смог вновь воспрянуть и продолжить следовать воли сердца, которое никогда прежде его не подводило.             Что же до ангела, то она поправила очки и позволила выроненной Винсентом книге исчезнуть, чтобы вновь появиться на отведённом ей месте на полке. После этого, девушку объяла аура мягкого голубоватого сияния, и она начала меняться: облегающая тога разделилась на несколько сегментов, оголяя значительные участки мягкой кожи, покрытой засиявшими белым мерцанием татуировкам, а призрачные крылья обратились восемью щупальцами из синего пламени. Казавшийся до этого цельным кольцом нимб тоже обратился конструкцией, составленной из нескольких соединённых дуг, напоминающих структуры магических печатей.             — Ты бы могла добиться куда большего благоговения и послушания от этого человека, если бы не прятала свою истинную суть под личиной обыкновенного ангела, Касдея. Боишься, что его удар хватит от твоей ослепительной архангельской красоты?             — Именно так, Фрейя, — стрельнула она глазами туда, где на один из стеллажей спиной и подогнутой ногой опиралась девушка с изумрудно-зелёными глазами и захваченными в конский хвост огненно-рыжими волосами, на чьём пересечённом вертикальным и диагональным шрамами лице зияла хищная, даже акулья улыбка. — Но тобою ведь тот же мотив руководил, верно? Чтобы, если захочется показаться перед смертным во время нашего с ним общения, не шокировать его своим истинным обликом? Иной причины для Королевы Валькирий гасить свой солнечный нимб и крылья, а также обряжаться в потёртую кожаную броню заместо твоих привычных доспехов, я уразуметь не могу. Ты всегда разделяла мой пиетет к людям…             — Даже если и так, что по итогу ты ожидаешь от этого мальчика? Он ведь обыкновенный жрец, а ты наделила его такой огромной мощью, хоть и ненадолго.             — Лавина начинается с одного сдвинутого камушка. Знамения для людей всегда значили очень много, а личное общение с нам подобными — весомый довод поверить в свою избранность. Я не требую от Винсента изменить мир здесь и сейчас, однако пережитого им опыта и искренности в словах при разговоре с королём Вашнаара должно быть достаточно, чтобы ударить долотом по тому месту, от которого пойдут трещины.             — Ты решила сделать себе марионетку в его лице и отколоть их страну от остального Ордена, чтобы поставить в качестве ключевого субъекта поклонения себя? И как хочешь назвать это течение? «Касдеианство»?             — Я не настолько тщеславна, как Микаэлла или Самаэль, чтобы исподволь таким заниматься, и мне не нужна религия имени себя. Того Ордена, который мы знали, более не существует, остались лишь пирующие на разлагающемся трупе паразиты — стало быть, нужно с почестями закопать эти смердящие останки и попытаться воссоздать идеал. Что думаешь?             — Это будет непросто. — покачала головой Фрейя и подошла с сестре. — Но знаешь, хоть я и говорю «отколоть от остального Ордена», сам процесс запустился ещё давно. Едва ли твоё вмешательство оказалось так уж необходимо на фоне развязывания войны одной орденской страны против другой, люди сами прекрасно с собою справляются, так ли необходимо им теперь божественное вмешательство?             — Не говори так! Винсент спас тысячи жизни, возможно даже десятки тысяч, разве это уже не веская причина, чтобы ему помочь?             Королева Валькирий застыла при виде того праведного гнева и милосердного рвения, что пылали в лазурных глазах сестры, и с добротой ухмыльнулась:             — Ты права, когда-то нам не нужно было вымаливать разрешения, мы вынимали мечи из ножен и спускались, чтобы решать проблемы, хоть насилием, хоть благим чудом. Куда ушли те времена?             — Мать ушла, вот куда.             — Ага, напомнила.             Они обе ощутили глубокую обиду и отголосок безысходности, но затем вспомнилось самодовольное лицо младшей сестры, забравшейся на трон, что был ей не по размеры, и обе синхронно сплюнули.             — К слову, Фрейя, ты пришла только за тем, чтобы понаблюдать, как я наставляю своего ученика?             — Вообще, за осадой Заннакоса с начала и до конца наблюдало наше змеиное трио, а когда битва окончилась — Уризен велела мне привести тебя в цепях, чтобы судить за то, что нарушила договор с Пандемонием и вмешалась в дела смертных…             — Но ты её послала?             — Но я её послала! — гордо задрала подбородок огненноволосая воительница, отчего библиотекарша усмехнулась. — Ни Джибриль, ни кто-либо из сестёр не поддержит решения тебя казнить или даже пленить, поэтому тащить тебя в тронный зал я посчитала пустой тратой времени. Тем не менее, Уризен может попытаться что-то выкинуть, как только тебя увидит, так что я бы советовала пока остаться здесь и потюленить.             — Предлагаешь добровольный домашний арест? — задумалась она, а затем щёлкнула пальцами, чем в мгновение ока перенесла их обеих в просторную рекреацию, где девушек усадило на диван перед чайным столиком. — Теперь я не против.             Они вместе откинулись спинами на мягкий пуфик, но если Касдея принялась читать возникшую у неё в руках книжку, то Фрейя уставилась в бездонное голубое небо над головой, предаваясь каким-то своим размышлениям.             — Тебя что-то беспокоит?             — Да, роль беспомощного наблюдателя. — скрежетнула острыми зубами предводительница Небесного Воинства. — Нынешние благословлённые Герои — самоучки и не занимают даже половины той силы, какой обладали когда-то, а среди аристократии, духовенства и военного нобилитета орденских государств значимость теперь оценивают в золоте, а не в калёном железе. Сколько ни наблюдаю за Лескатией, Вашнааром и остальными, я не вижу в них потенциала для противления Повелительнице Монстров или каким иным угрозам. Ни воли, ни сплачённости, ни доблести. Парадоксально, но всё то, за что я любила и уважала человеческую расу, сохранилось лишь в тех народах, которые не верят в нас, а даже если и верят, то не уважают и не слышат. Нашей благосклонности просят недостойные, а достойным она и даром не нужна… Разве это не показывает, насколько мы стали никчёмными?             — Соглашусь, ты заметно прибавила в весе, а всё потому, что нам запрещают впускаться вниз.             — На себя бы посмотрела! Но, если честно, ты права. Мои валькирии хиреют без работы, а хуже того — увядают на глазах при взгляде на то, как воины и Герои, которых можно было бы обучить и помочь добиться неувядающей славы, так никогда и не раскрывают своей истинной силы. Даже фермер способен одолеть дракона, да только кто ему это сейчас позволит?             — Уж не хочешь ли ты сказать, что…             — Ага, я подумываю над тем, чтобы как-то обойти запрет и дать возможность своим девочкам порезвиться среди людей. У тебя есть для этого какая-нибудь магия, вроде одержимости святым духом или около того?             — Ты же понимаешь, что это — нарушение прямого приказа?             — Тебе можно, а другим нельзя? Дурной пример заразителен, сестра моя, особенно когда тот продиктован благими намерениями. Хоть Джибриль и помешала Азалии сойти к человеку недавно, но мы-то с тобою знаем, что у неё самой кое-где зачесалось~.             — Я уверена, что привязанность старшей сестры к тому юноше имеет под собою самые чистые и светлые чувства, а твои намёки — грубое оскорбление, Фрейя.             — Суть не в этом, а в том, что она хочет быть с ним и оберегать от дальнейших козней, ты вот тоже, я полагаю, намерена и дальше помогать мальчику-пастору, а я заинтересована в деятельности своих валькирий на земле. Если будем действовать сообща и продолжим тянуть одеяло в свою сторону, то вполне можем заткнуть Самаэль и остальных, чтобы впредь не мешались под ногами.             — Хм, — Касдея задумалась. — Хорошо, я посмотрю что-нибудь для тебя, но многого не жди.             — Спасибки!

Несколько дней спустя.

            — Значит, вот зачем вы прибыли к моему двору? Чтобы утащить мою дочь в застенки своих монастырей и промыть ей мозги? — с убийственным холодом в голосе проскрежетала Сиенна Вар’Шелл и резким движением стряхнула с кромки своего веера кровь, очертив багровую дугу на полу тронного зала. — Знайте своё место.             Виллем Носкрим, как и обещал своему товарищу на лескатийском троне, воспользовался имеющимися связями в высшей епархии Ордена Верховной Богини, чтобы возбудить руководство и добиться официального повеления о том, что принцесса Мадлен должна будет сложить оружие и явиться к Святому Престолу для обучения, а на сам Вашнаар налагались внушительные штрафные санкции за то, что те, якобы, воспитывали собственных Героев в тайне от духовенства. Тем не менее, насколько бы помпезно не выглядела группа священников, уполномоченных доставить королевской чете указ и проконтролировать его исполнение, ни их белоснежные робы с позолотой, ни сопровождение и нескольких рыцарей-храмовников не уберегло одного из посланников от того, чтобы получить дамским аксессуаров по лицу, да так сильно, то по щеке мужчины протянулась глубокая рваная рана, а самого его от силы удара опрокинуло навзничь. События после этого развились стремительно: тамплиеры выхватили свои клинки с намерением защитить бесценных священнослужителей от обезумевшей женщины, однако тут же оказались окружены королевской стражей и поставлены на колени, а рядом со своей чрезмерно скорой на расправу супругой встал король Мальдерик, чья плотная аура и тяжёлый взгляд явственно увещевали церковников о намерении пролить реки их крови.             — В-вы хоть представляете, насколько утяжеляете свои и без того неподъёмные грехи?! — писклявым голосом прощебетал морщинистый старикашка со слезами на глазах, держась за место страшного увечья, но сразу же заткнулся, стоило женскому каблуку надавить ему на грудину.             — «Неподъёмные грехи» — это, в вашем понимании, стремление защитить свои земли от посягательств жадного жирного ублюдка? Или воспитание собственных детей сильными, храбрыми и готовыми отдать жизнь за будущее своего народа? Ваши епископы и кардиналы слишком много на себя берут, вот что мне думается. Править — участь королей, а участь жрецов — молиться и служить, не более и не менее, поэтому возвращайся к своим хозяевам, как послушная собачонка, и передай им обещание королей Вашнаара: «Любой инквизитор или священник, пошедший против нашей страны, будет распят на кресте собственными же вырванными рёбрами». Ты меня понял?             Настолько зверски жесток был взгляд разъярённой Сиенны, что покалеченный глашатай не сумел выдавить из себя ничего, кроме участливого кивка.             — Прочь с глаз моих, ничтожества.             Следуя её повелению, жрецы и храмовники были закованы в кандалы, но не для того, чтобы бросить тех в темницу, а дабы показательно провести их от ступенек королевского дворца до самой северной границы, как каких-то рабов или отправленных на каторгу преступников, и выбросить их за пределами страны. Лишь когда двери тронного зала захлопнулись за спинами пленённых и униженных орденцев, женщина позволила себе с облегчением выдохнуть.             — Послушай, Сиенна, твоё обещание… — также отпустив свой гнев и перейдя на шёпот, отец Мадлен обратился к жене. — Это разве не одна из тех угроз, которыми кичатся в Карастэне? Общение с Харкер тебе явно на пользу не идёт.             — Неужели? А мне подумалось, что это — самое уместное, что здесь в такой ситуации могло сегодня прозвучать. Согласись, дорогой, хоть какие-то границы приличия Носкримом и его дружками были пересечены уже давно, духовенство действительно стало себе позволять не весть что, и, если мы будем продолжать играть по правилам, когда все остальные ими готовы только подтереться — наше поражение окажется неминуемо.             — О, я вовсе не против того, чтобы унизить зарвавшихся жрецов ещё больше!             — Тогда что тебя не устраивает?             — То, что моя мудрая и обходительная супруга показывает свою тёмную сторону кому-либо, кроме меня. Вешать и рубить головы — моя работа, не забыла?             — Извини, действительно запамятовала. — благосклонно усмехнулась она на задорную улыбку своего избранника. — Просто не сумела удержать ярость внутри. Одна только мысль о том, чтобы отдать нашу дочь этим ублюдкам, кипятит мою кровь…             — Прошу прощения, если отвлекаю Ваше Величества от важных раздумий… — подал голос приземистый мужчина в военном мундире, которого многие знали, как министра внешней политики Альбуса Вейла. — Но сдаётся мне, что всё произошедшее сегодня может быть использовано Лескатией и лично епископом Носкримом для дальнейшей игры против нас. Меня самого распирает гнев, и я не имею права осуждать ваши решения, но теперь, когда напряжение спало и головы охладились, стоит задуматься о мерах, которые можно принять в том случае, если нашу державу объявят бунтовщиками против доктрины Ордена.             — У тебя есть соображения по этому поводу, Альбус? — поинтересовался Мальдерик у своего старого друга. — Ты ведь не станешь отрицать, что уже сам факт вторжения о многом говорит? Например, что высшим чинам духовенства нет дела до нашего благосостояния и безопасности, и они с готовностью пожертвуют хоть всем Вашнааром, если это поможет Лескатии расшириться и усилить свои позиции. Довольно легко говорить о «благе всего человечества», когда тебя самого во имя него не отправляют на заклание, не так ли?             — О нет, мой король, под мерами я имел в виду вовсе не извинения или компенсации, и уж тем более не немедленное выполнение их преступных требований! Если спрашивать моё мнение… То я бы занялся репутационной войной.             — У тебя уже имеются некоторые соображения? — Сиенна дёрнула бровью.             — Конечно, Ваше Величество. Никто из нас не безгрешен, однако порочность и грязь нынешней королевской четы Лескатии и бесчинствующего там духовенства настолько велики, что для сбора доказательств не нужно особо глубоко копать. Мы бы могли привести их в состав обвинения лескатийской власти в ереси и коррупции и отправить его на рассмотрение Святому Престолу, попутно озаботившись тем, чтобы само содержание обвинения стало достоянием широкой общественности.             — Кардинал Кресент не станет рассматривать дело об отлучении от Церкви своих ручных свинок. Всё, чего мы добьёмся — так это то, что мужики в тавернах начнут судачить о взятках и мужеложестве лескатийского духовенства. — здраво рассудил Мальдерик и сложил руки на груди.             — В том-то и дело: об этом начнут говорить. Епископ Носкрим и король Лескатье настолько недальновидны и самоуверенны, что не потрудились обосновать своё вторжение религиозными причинами, а это значит, что если они выдвинут уже свои обвинения и встречные просьбы о нашем отлучении — многие расценят это за бессильную злобу и безысходность, попытку одержать победу при помощи клеветы, если уж с помощью оружия не получается. И эти «многие» могут оказаться как нобилитетом остальных человеческих государств, так и церковными чинами, превосходящими титул епископа. Кажется, мысль нанести как можно больший ответный урон принадлежала лорду Карштайну, так почему бы не дополнить вражеские потери в солдатах потерями в доверии? Это значит куда больше, чем может показаться на первый взгляд.             — Потери в доверии и без того будут существенные, особенно если лескатийцы ничего толком не добьются за месяцы войны… Но твой ход мысли мне нравится. Я могу доверить тебе составить обвинение, Альбус, чтобы каждая собака поняла из текста, что мы тут защищаемся от лжецов, воров и убийц, а также от тех, кого им удалось ввести в заблуждение и запятнать свою честь?             — Можете не сомневаться, это будет не сложно.             — Что ж, хорошо, а теперь… — было хотела Сиенна что-то предложить, однако в двери зала постучались, а затем, получив разрешение, перед королевской четой предстал один из стражников в низком поклоне. — Что-то случилось?             — Нижайше прошу прощения, Ваше Величество! К воротам дворца пожаловал священник в сопровождении нескольких наших младших офицеров и солдат, просит об аудиенции.             — Ещё один священник? — королева закатила глаза, а король громогласно похрустел костяшками кулаков, просто посжимав пальцы. — Кто на этот раз?             — Он назвался Винсентом Витинари, пресвитером из Заннакоса, и утверждает, что обладает важной информацией касаемо наступающих сил Лескатии. Прикажите его допросить?             В ответ на это супруги лишь удивлённо переглянулись, ведь как раз до того, как к ним заявилась делегация крайне надменных орденских глашатаев, они обсуждали предоставленные спасшимися из пограничного города офицерами отчёты и подумывали о том, чтобы пригласить этого необычного жреца на разгово. После того, как тот придёт в себя и будет способен поведать о тех феноменальных чудесах, которые сумел внезапно открыть на войне, конечно же.