Полуликий Король

*******

            — Ваш чай, госпожа. — учтиво дала о себе знать Мизерис и поставила на столик перед Ризлетт чашку с ароматным напитком на блюдце.             Сестра Грансурга ничего не ответила, а лишь принюхалась и с осторожностью отпила. Ей мало кто нравился из окружения своего младшего брата, Дарику она воспринимала скептически, хоть и испытывала в отношении неё и её чувств к нему куда большее доверие, однако принимать к себе в услужение мамоно и спокойно терпеть этих существ рядом, словно само собой разумеющееся — это было ниже чувства её достоинства. Батори могла манипулировать дампирами, Грансург мог договариваться с демонами-пауками и кобольдами, у Мирианны были целые погреба с расфасованными по банкам монстрами, мёртвыми и некоторыми даже в таком виде живыми, но Ризе это раздражало.             Она не преминула выразить свой протест брату, но сатисфакции не получила: тёмные эльфы, демонессы, альпы и суккубы продолжали своё вращение в этом механизме и бытие инструментами в оркестре Грансурга Карштайна, играя ту мелодию, которая ему нравилась, и никто из них не помышлял фальшивить или скрипеть.             — Хех, развязка этого конфликта последовала куда стремительнее, чем я предполагал. Я разочарован. — сказал юноша при взгляде на письмо, пока Дарика нежно массировала ему плечи, стоя за спинкой кресла.             — Это донесение о ситуации на вашнаарском фронте?             — Да, — кивнул он сестре. — По моим прогнозами, лескатийская армия должна была получить куда более лучшее снаряжение, обеспечение и мотивацию для этой захватнической войны, в конце концов, ничто так не придаёт тонуса, как возможность безнаказанного разграбления тех, кто слабее, но, как я погляжу, не только мы пожалели сил для исполнения хотелок короны. Остальные провинции обладают собственными обученными и с любовью содержащимися войсками, но на сборы отправили не их, а хлебопашцев. Много ли у такой армии шансов на победу, даже если командиры достаточно талантливы?             — Ты надеялся на то, что недружественные нам дома сточат об Короля-Героя свои лучшие силы?             — Конечно же! Помимо ослабления земель наших недругов, это привело бы к тому, что хоть сколько-нибудь значимые железные месторождения оказались бы во владении Лескатии, а после её порабощения — в нашем. Тогда бы я предложил Его Величеству их вернуть на условиях совместной разработки с обоюдной же выгодой, мы даже обсуждали это с четой Вар’Шелл не так давно, очевидно, что они тоже не ожидали от своих солдат такой прыти, а от вражеских — слабости, а теперь…             — Лескатье и Носкрим решили пойти на попятную, я полагаю. Ты даже толком не успел выполнить своё обещание о подрывной деятельности, я получила донесения о смерти лишь четырёх важных офицеров.             — Мда, — он с лёгкой досадой выдохнул. — В конфликт вмешалась верховная жрица, видимо, ради того, чтобы прикрыть своим ставленникам чресла, и даже одобрила весьма неоднозначные требования Вашнаара о создании собственного ответвления Церкви. Завоевания лескатийских войск незначительны, даже символичными не назвать, под трупы с той и с другой стороны копать могилы будут ещё очень долго, а некоторые козыри уплыли из моих рук, потому что мои враги слишком бездарны, чтобы доставить ощутимые проблемы моим союзникам.             — Если ты так этим расстроен, то мирное соглашение ведь можно сорвать кучей способов и раскрутить колесо посильнее? Ты бы мог воспользоваться своим влиянием на большинство голосов в Сенате, чтобы они поменяли мнение о войне и надавили на короля и епископа, в принципе, можно даже побудить их отправить более элитные части на усиление армии вторжения, чтобы добиться для Лескатье того успеха, на который ты изначально рассчитывал…             От этих слов неподвижно стоящая за ней тёмная эльфийка покосилась на девушку с пепельно-белыми волосами и безжалостными, безразличными глазами, что рассуждала о смертях множества людей, как о партии в шахматы. Уже по подобной риторике не составило труда понять, что из себя представляет Ризлетт из дома Карштайн, однако Мизерис интересовали слова и выводы своего хозяина куда больше.             — Но это же так грубо. Они сражались, умирали, хоронили своих товарищей, чтобы чего-то добиться — и добились, а ты предлагаешь вот так просто всем этим пренебречь ради своих корыстных целей?             В кабинете воцарилась тишина.             — Это заманчиво, не спорю, но сейчас мой фокус внимания на себя отвлекают разворачивающиеся на юге события, а Вашнаар — наш ценный союзник, с оружием в руках отстоявший свою независимость. Меня бы заела совесть, отнесись я к ним с таким пренебрежением. О нет, король Мальдерик ясно уловил точку схождения наших интересов, так что сделал всё для нашей общей выгоды, при этом не в ущерб себе. Лескатию ожидают значительные экономические ограничения, за сокращением экспорта и импорта последует опустение кошельков тех наших конкурентов, что наиболее зависимы от торговли — и к кому же они все обратятся за средствами на существование? Посланные на войну простолюдины вернутся по своим домам без награбленного, с тем скудным жалованием, на которое королевская власть для них расщедрилась, определённая часть из них с травмами, а разорённые ответными ударами восточные области наводнят центральные и западные своими беженцами, как итог: бездомные, воры и разбойники тут и там. Продлись эта война дольше и успешнее, можно было бы рассуждать о выходе в плюс, но наши «соотечественники» слишком глупы, чтобы просчитывать все риски.             — Получается, это в любом случае наша победа?             — Это в любом случае нам не в убыток, а этого достаточно.             Увидев улыбку на его лице, Ризлетт и сама в значительной мере смягчилась, что не могло не удивить присутствующую мамоно.             «Она жестока и беспринципна — да, но, похоже, эти черты проявляются лишь к тем, чьи страдания могут быть выгодны лорду Карштайну. Сами по себе конфликты её не интересуют и, если он не проявит заинтересованности в продлении войны, она не будет ничего предпринимать… Но ухо с ней стоит держать в остро, от неё веет чем-то невероятно злобным.»             — Ты упомянул события на юге — это касается твоих интриг с эльфами? В конфликте на востоке мы выступили безучастными зрителями, всё разрешилось неожиданно быстро, но тёмных эльфов ты сам подстегнул на экспансию. Не думаешь, что это может быть опасно?             — Под «опасно» ты подразумеваешь, что королева Дайана может сама мною воспользоваться и применить открывшуюся ей власть против нас, когда, наконец, захватит Альватрез? Я подобное предвидел и уже принял меры.             — Я не сомневалась.             В ответ на её любопытство, Гран жестом подозвал к себе Мизерис, и та встала рядом с повелителем.             — Проблема существ, держащихся у власти в течение многих лет — отсутствие гибкости. Они считают себя умнее и опытнее тех, кто совсем недавно с ними сравнялся, быть может, так оно и есть в некоторых случаях, я не отрицаю, что во многом мне не хватает остроты ума, однако имеется одна черта, в которой остальные мне проигрывают. В наглости.

*******

            — Сколько лет уж здесь не была, а никогда не думала, что вернусь в эти края в качестве био-террористки. Спасибо, Грансург, что потакаешь моим самым низменным позывам и жажде мести~ — ухмыльнулась Мирианна и, придержав остроконечную шляпу от сдувания потоком ветра, воззрилась себе под ноги.             Она левитировала в милях над землёй, и с первого взгляда могло показаться, что эти необъятные просторы были всего лишь раскинувшимся от горизонта до горизонта лесным массивом — привычный для этого дикого региона пейзаж, но стоило провести перед собой ладонью с произнесённым заклинанием для развеивания иллюзий, как лес обратился городом.             По фенотипу раса эльфов не сильно отличалась от расы людей, те же самые четыре конечности, та же самая рассчитанная на прямохождение опорно-двигательная система, те же органы чувств и их расположение на теле, однако ментальное устройство отличалось кардинально: днём с огнём не сыщешь эльфа, который согласился бы работать тяпкой или киркой, так что остроухие для всяческих мирских тривиальных работ применяли магию, с которой многие из них были на «ты». Тёмные эльфы подчиняли себе земные породы, выдалбливая дворцы и подземелья в самих скалах и под сводами мегалитических пещер, в то время как их более бледнокожие сородичи предпочитали использовать в градостроительном аспекте своей культуры живую и дышащую природу: их здания по большей части представляли собой диковинно выгнутые деревья, полые внутри и порой даже неотличимые от каменных, если не обращать внимания на волокнистую текстуру и плодоносящую зелень, а в качестве оборонительных сооружений они выращивали себе непроницаемые заросли терновника, чьи шипы рвали стальную броню, как пергамент, и лишь сами остроухие были достаточно привычны и грациозны, чтобы безопасно его миновать или ходить по нему, как по обыкновенной крепостной стене.             Будучи сторонниками изоляционистского стиля жизни, лесные эльфы не могли удовлетвориться одной лишь физической защитой, а потому окружали заповедные города многочисленными оберегами и хитрыми ритуалами, начиная введением своих недругов в пространственную петлю на подступах к поселениям, и заканчивая куполами из концентрированной магической и природной энергии с настолько плотным давлением, что демоническая мана и её носители при приближении к таким оплотам отталкивались прочь, а при слишком сильном упорстве — и вовсе могли развоплотиться и разложиться на более простые и безопасные элементы. Впрочем, даже самые могущественные мистики из числа остроухого народа не могли собственными силами поддерживать подобные заслоны годами, месяцами или хотя бы неделями, а потому Мирианна заприметила расставленные по периметру крепости и по улицам булыжники, исписанные сияющими алым, золотистым и белёсым светом рунами. В эти камни-менгиры эльфийские заклинатели заточали наиболее яростных и стойких элементальных духов, подчинить которых своей воле при помощи обычного магического контракта было крайне сложно или вовсе невозможно, а вот использовать необузданную, прямо-таки катастрофическую мощь воплощений стихий в качестве неистощимого источника энергии — вполне-вполне.             — Итак, давай-ка посмотрим, кто из защитников города самый недовольный.             Она раскрыла ладонь и протянулась множеством незримых усиков магии по всему куполу, чтобы нащупать участок, за который отвечает самый нестабильный элементаль. В идеале этим предполагалось воспользоваться, чтобы прорвать защиту и хорошенько набедокурить — и ведьма, не без туда, но всё-таки нашла желаемое. Подлетев поближе к месту над одним из камней, хранящих в себе беспокойного огненного духа, Мирианна материализовала в руках шкатулку, повернула её части в необходимую конфигурацию, а затем выстрелила в барьер под себя потоком концентрированной тёмной маны. При столкновении с любым другим участком щита выстрел просто отрикошетил бы, но здесь мантия купола начала прогибаться и завихряться, а текучая магия принялась просачиваться вовнутрь — пламенеющая от ярости сущность сама желала поглотить как можно больше столь специфической энергии, чтобы набраться сил и вырваться наружу, и желаемое она получила.             Закрыв древнее устройство, Мирианна стала наблюдать за тем, как барьер сначала вернул себе былую целостность, но после, когда клинописи на менгире почернели, и на теле глыбы образовалось несколько трещин, завеса задрожала и замелькала. В предвкушении хорошего представления, женщина раскрыла ладонь и стала один за другим загибать пальцы, пока не остался указательный, которым она ткнула в сторону порченного тотема. Из трещин и сколов начали вырываться струйки огня, переливающегося алым, жёлтым, чёрным и фиолетовым — и последовал мощный взрыв.             Обдавая всё вокруг себя нестерпимым жаром, из образовавшегося облака пыли показалась сплетённая из живого пламени женская фигура — метров десять в высоту, при том, что ног у неё не имелось, а нижняя часть фигуристого туловища представляла собой «стебель» смерча. Осквернённый огненный дух воззрилась на бросившихся от неё наутёк горожан и, не долго думая и набрав воздуха в пышную грудь, обдала их потоком жидкого огня — это напомнило Мирианне испытания пирокластового распылителя Ханикатта, однако, заместо расщепления плоти, костей и камня в первобытный бульон, дыхание твари за одно мгновение преображало эльфиек и даже простые предметы антуража в мамоно, при этом оставляя на их телах чисто символические подпалины. У кого-то отрасли крылья и хвосты, у кого-то — рога и копыта, кто-то остался собой внешне, но необратимо изменился внутри, а парочка остроухих выгорело буквально дотла и превратилось в таких же огненных элементалей-мамоно, но куда меньше силы. Впрочем, великанша обращала окружающую действительность в полнейший хаос даже без своих активных действий, ведь из оплавляемой ею почвы начали выходить лавовые монстрицы, а разность в температуре и давлении между разными участками воздуха заставляла тот закручиваться, после чего наполняться демонической энергией и воплощаться игривыми сильфами.             Самой волшебнице зрелище показалось крайне увлекательным, она от души посмеялась, но не забыла и о своей основной задаче: лишившись одного из ключевых узлов магической сети, ограждающий барьер стал слабеть и получил в своей толще широкую рваную рану, однако армия тёмных эльфов, выжидающая момента для нападения, летать не умела, поэтому для полноценного штурма необходимо избавиться от завесы полностью. К счастью, теперь ей не нужно было выцеливать слабые места, Мирианна залетела под купол города и принялась поливать осквернённой эссенцией и другие менгиры, что также не замедлили разрушиться и выпустить на волю своё содержимое — природные сущности, одичавшие и обращенные в похотливых демонов, которые в первую очередь хотели излить на окружающих всю свою накопившуюся за десятилетия заточения фрустрацию и сполна вкусить свободы. Мужчин в этих местах было чуть ли не меньше, чем глубоководных жемчужин посреди палящей пустыни, так что можно было не переживать о том, что легкомысленные духи стихий станут отвлекаться от мести эльфам.             Расчётами своими придворная ведьма Карштайнов могла гордиться: остальные камни-хранители оказались заражены и разбиты уже освободившимися мамоно, и пускай изрядно потасканный неожиданной атакой гарнизон во главе с несколькими умелыми магами уже перегруппировался, чтобы дать взбесившимся духам бой, но город остался без защиты, чем войска королевы Дайаны не замедлили воспользоваться и ударили ненавистным кузинам в спину. Непроходимую стену терновника прожгли концентрированными лучами из глаз бехолдеры и прорубили зачарованными топорами минотавры, после чего полчище мамоно наводнило улицы, а в небеса вознеслись крики и вопли…             Прочем, это были звуки не боли или ужаса, а отчаянной борьбы, постепенно перетекающие в стоны, визги и ругательства. Мирианна уже привыкла к тому, что с воцарением её заклятой подруги на престоле Маккая сражения между нелюдями утратили остроту и высокие ставки, а стали напоминать барахтанье голышом в грязи на потеху мужской аудитории, — в некоторых частях города это сейчас происходило буквально, — так что она уже не ожидала крови, отсечённых конечностей или выпущенных на брусчатку кишок. Свистели хлысты, звенел металл, трескалась горящая древесина, но упасть на землю связанной по рукам и ногам или изнасилованной кончиком хвоста какой-нибудь ламии-медузы — это вся «славная смерть», на которую гордые и неприступные защитницы могли рассчитывать.             — Хм, я бы могла неплохо на этом навариться, если так подумать. — задумалась колдунья, пока держала в руках хрустальный шар, магическим образом запоминающий панорамное изображение всей этой лесбийской оргии площадью в несколько квадратных километров.             За своей спиной она услышала шорох, а когда оглянулась — увидела взобравшуюся на крышу часовни Энвис. Тёмная эльфийка была облачена в свой привычный «полный» доспех, а с кромки её меча капала густая насыщённо-лиловая жидкость. Мирианна всё также парила в воздухе, но при большом желании командующая черноухими могла бы до неё допрыгнуть.             — Возникли какие-то сложности, генерал? Я и так за вас всё уже сделала.             — Её Величество будет рада узнать, что легендарный Листосвет пал всего за один день. «Была бы рада», будь захват города её истинным желанием…             — Ты хочешь пообсуждать отношения между нашим руководством? Такова уж природа: кто-то угнетает, а кто-то бывает угнетён. Не очень мудро жаловаться, что ты вдруг лишилась своей позиции и оказалась поставлена раком, твой народ и так веками доминировал в этих землях, а справедливость по отношению к своим жертвам никого из вас не волновала. Зачем сейчас-то начинать? Самосознание появилось?             — И мы вынуждены вечно расплачиваться за грехи прошлого?!             В ответ на возмущение черноухой, ведьма нависла над ней с куда более разъярённым и недовольным видом, чем та могла представить — и Энвис отшатнулась.             — Грансург ещё даже не взялся за вас всерьёз, а вы уже ноете о своей судьбы? «Вечно расплачиваться»? Да вы пока ещё даже не начали, ничтожная ты кучка мяса для ебли. Оглянись вокруг и подумай, смеешь ли ты жаловаться. Ты со своей королевой — инструменты, которым стоит опасаться лишь того, что однажды вы станете бесполезны — в этот день, поверь мне, рабство будет самым оптимистичным, на что ты сможешь надеяться.             Её аура сильно давила на мамоно, но та в качестве способа противления и сохранения лица решила сыграть на её гордыне:             — Не нужно мне угрожать, колдунья! Ты — не твой хозяин!             После этих слов и необоснованной смелости со стороны никчёмной марионетки, Мирианна указала пальцем вниз, а Энвис прижало к крыше здания резко усилившимся в несколько раз давлением воздуха. Будто бы её засунули под водопад, когда нельзя даже вдохнуть, а черепица под ногами разошлась трещинами.             — Тут ты права. Я намного, НАМНОГО хуже его, и твоё счастье, что подобное мне чудовище знает команду «К ноге». Полагаю, твоя королевишна только поблагодарит меня, если поделюсь этим умением и с тобою?

*******

            — Мх… — простонала Вильмарина, когда Саша в очередной раз приблизила сияющие изумрудным светом руки к её лицу.             — Сейчас уже лучше? — побеспокоилась монахиня и получила в ответ слабую улыбку — Носкрим было пока ещё слишком дурно, чтобы позволять себе кивать или как-то по-иному двигать головой. — Потерпи, пожалуйста. Пережитый шок и переутомление высосали из тебя все силы, а если пренебречь лечением — это грозит кровоизлиянием из-за высокого давления. Я останусь с тобой до ночи и хочу, чтобы ты попыталась поспать.             — Я бы могла поспать уже сейчас, не надо со мной нянчиться, Саша… Кх, может лучше позаботишься о раненных?             — О них позаботятся сёстры, а за тобой приглядывать мне приказал сам лорд Кастиан. Позволь хотя бы сейчас тебе помочь.             Голосом девушка напомнила ей заботливую мать, выхаживающую тяжело заболевшего ребёнка с лихорадкой. Отчасти так оно и было, ведь после развеивания этого странного наваждения Вильмарина была беспомощна, как новорождённое дитя.             — Прости, что… — она потупила глаза. — Тогда тебе угрожала…             — Ничего страшного, в бедняцких районах Альсара словечки используют несравнимо более колкие. Ты хотела меня пришпорить, потому что я медленно выполняла свою работу, но в тебе не было злобы. Я знаю, что «это» была не ты, просто не могла быть ты.             — Хотела бы я… Хотела бы сказать, что виноват мой от-… — она запнулась, поскольку просто не могла заставить язык и зубы назвать этого человека своим родителем. — …что виноват епископ Носкрим, но понимаю, что не будь я настолько слабой, то не поддалась бы его магии. Вся эта кровь, она на моих руках, не так ли?             — Нет, это не так.             Священнослужительница ответила чётко и с полной убеждённостью, что её подруга пытается уничижить себя куда больше, чем заслуживает, а это никому и никогда не помогало, тем более в настолько тяжёлой для физического и психологического здоровья ситуации. Александра Фуллмун понимала, что обязана своим положением и верой стоять на стороне более высокого чина в церковной иерархии, но сделать это — означало помочь Вильмарине в обвинении её самой, что уже противоречило собственной совести настоятельницы детского приюта. Она не позволяла детям разубеждаться в их же собственных силах и стремлениях, не позволит этого и своей близкой подруге.             В размышлениях обо всём за последнее время случившемся и в процессе лечения Саша провела остальную часть дня, покинув Вильмарину лишь когда той удалось спокойно заснуть. Выйдя из шатра, она направилась в военный лазарет, расположенный на центральной площади Заннакоса, куда из осаждённого Бордэмона с горем пополам и ценой больших потерь удалось отступить. Как ни странно, но войска Вашнаара не принялись преследовать их до победного, а позволили побитым лескатийцам бежать, подбирая собственные потроха. Теперь же эту ночь монахине предстояло провести в облегчении страданий наиболее сильно пострадавших рыцарей и офицеров; она бы хотела присоединиться к своим сёстрам и чародеям «Магитеха», чтобы заботиться о простых солдатах, но маркиз Альфонсо настоял на дворянстве.             «Ужасное, кошмарное зрелище, не так ли? Во что жадность и гордыня способны обратить человека и к каким трагедиям привести…» — раздался у неё в голове голос, но то был звон не её собственных мыслей.             Она уже не помнила, с какого периода начала его слышать, — может, с начала войны, а может и задолго до, — но Фуллмун уже не могла представить себя без него. По началу, она была счастлива и поглощена благоговейным трепетом, ведь величественный и успокаивающий женский голос представился самой Всевышней, которая заметила девушку и решила одарить её великим знанием, дабы та смогла осознать, принять и исполнить своё предназначение… Но всё оказалось куда менее светлым и безоблачным, чем представлялось. Видения, возникающие перед её глазами, переносили Сашу на поля сражений и в ставшие местом кровавых расправ кабинеты, она видела невинных людей, сжигаемых на кострах Инквизиции, и стала свидетельницей омерзительного, даже тошнотворного гедонизма, творимого в спальнях епископов и за проповедническими кафедрами.             Насилие, подлость, алчность, не имеющий ничего общего с любовью или баловством разврат — всё это процветало, в то время как непричастные люди страдали, и страдания эти выходили за всякий предел. Сам голос не изменился, он всё также выражал величие и безграничную древность, но вместе с тем стал выражать и грусть, разочарование, понимание. Та, кто говорила с Сашей во снах, а затем и наяву, могла бы своей риторикой кому-либо более фанатичному или твердолобому показаться шёпотом демона, решившего совратить очередную праведную душу, но сердцем девушка понимала, что сущность является именно той, кем называется.             Верховная Богиня, создательница и покровительница человечества, к которой более никто не прислушивается и чьё место заняли ложные идолы, что только поощряют впадение людей во тьму ради собственной выгоды.             Она не стала ни с кем делиться фактом своего общения с божеством, как и знанием об истинном положении вещей, которое то ей открыло, а вместо этого попросила у Всевышней лишь сил для того, чтобы закончить войну и вернуть всё на круги своя. Просьба оказалась удовлетворена, ведь голос обучил её куда более эффективным целительным и защитным техникам, не идущим ни в какой сравнение со святыми чудесами, но вместе с тем не заключающими в себе ни толики молитв — девушка обращалась не к высшим силам, а к собственным, брала духовную силу из своего тела и окружающей среды, чтобы сплетать эту сырую мощь в чары и спасать жизни. Это было форменное колдовство — не санкционированное, не дозволенное людям её статуса и рода деятельности, не такое упорядоченное и укрощённое, как магия королевских волшебников, но в какой-то момент Саша признала, что, когда речь идёт о благе людей, устоявшимися догмами можно пренебречь.             И божество, общающееся с ней, как любящая мать с блудной дочерью, её вдруг пробудившейся сознательностью и прагматичностью оказалось довольно.             — Простите, что вновь обращаюсь к вам с такой просьбой, госпожа… — произнесла она шёпотом, чтобы за стонами страдающих это показалось устной молитвой.             «Ты хочешь узнать заклятье, которым можно было бы заставить одного нерадивого священника признаться в содеянном против его собственной дочери?» — стой они лицом к лицу, девушка увидела бы, что её собеседница вальяжно сидит на троне, закинув ногу на ногу и довольно ухмыляясь.             — Это так очевидно?             «Твоё сердце — как открытая книга, дочь моя. Ты жаждешь справедливости, но не ради себя, а для тех, кто рядом. Подобных тебе остались единицы.»             — Я просто не хочу, чтобы близкий мне человек расплачивался за зло, которое совершал не по своей воле. Всё, что произошло — не вина Вильмарины, и я…!             «И ты собираешь пойти против всего Ордена ради своих друзей? Виллем Носкрим, знаешь ли, не какая-то паршивая овца в здоровом стаде, всё поголовье из подобных ему и состоит, и даже если ты выведешь его на чистую воду — этого никто не заметит. Его прикроют, более добросовестным людям закроют рот, сам факт признания под действием проклятья можно по щелчку пальцев вывернуть так, будто его сознанием управляли и заставили сказать то, чего он не хотел… Что, в общем-то, является правдой, просто подано в другом контексте.»             — Тогда, что же мне делать?             «А чего ты желаешь? Доказать свою правоту? Это бесполезно, ведь через пару поколений любые факты забудут и извратят до неузнаваемости, виноватой останешься ты, ведь ты, признай, скорее ведьма, нежели чудотворица. Хочешь занять высокий пост в Церкви, чтобы использовать свои полномочия „на всеобщее благо“? Но уверенна ли ты, что такая власть тебя не развратит и ты не станешь хуже тех, против кого борешься?»             — Я хочу… — она задумалась. — Хочу, чтобы судьбы невинных перестали зависеть от тех, кто ими так пренебрегает. Я хочу, чтобы проповедники верили в то, о чём говорят, и чтобы у людей, всех людей, была вера, которая их не предаст. Но не знаю, хватит ли сил.             «Хорошо, мне нравится твоя позиция, но добиться желаемого будет непросто, Саша. Нужна планомерная работа и усердие, и начать стоит с малого. Вскоре ты вернёшься домой, тебе присудят официальный статус Героя за заслуги на войне, а ты должна с благодарностью его принять. Это звание откроет многие двери, в которые тебе будет нужно проникнуть.»             После того, как последний доверенный ей аристократ избавился от переломов и рваных ран, обещающих ему инвалидность, Фуллмун опёрлась об один из освободившихся деревянных столов-коек и было уже хотела позволить себе хотя бы пару часов сна, однако на плечо упала тонкая ручка, и она увидела перед собой Милти.             — Ты снова почти не спишь, Саша. Как ты? Как Вильмарина?             — Я ещё полна сил, спасибо за заботу. — она устало вздохнула. — Весь день трудилась над нею, завтра должна встать с постели, но вот то, что у неё внутри…             — Нам всем нужно отдохнуть, и тебе — в первую очередь. — губы девочки изогнулись в улыбку. — Хорошо, что теперь у нас будет достаточно времени от всего этого оправиться. Похоже, война окончена.             Она не сразу осознала услышанное, но стоило понять, как в глазах разжёгся огонёк, а усталость будто рукой сняло.             — О чём ты?             — Лорд Кастиан сказал, что ему и остальным генералам пришёл приказ остановиться на достигнутом, закрепиться и более не предпринимать никаких атак, вашнаарцам, судя по всему, велели то же самое. Он сообщил мне это буквально десять минут, так что, полагаю, с нашей страны хватит потерь и позора.             Услышав это, девушка медленно сползла на пол, не особо заботясь о том, что испачкается в грязи и окровавленных бинтах, Мимиру также села рядом с ней. Хоть и не подавала виду, но тоже изрядно вымоталась за последнее время, а сейчас выдалась возможность хотя бы присесть.             — Значит, всё это, наконец, закончилось?             — Если только наши тупоголовые король с королевой ничего не испортят. Согласно словам командующего, в дело вмешалась верховная жрица и надавила на обе стороны, в скором времени планируются переговоры, но трусливое и бездарное Его Величество на них не явится, отправят лорда Кастиана и ещё нескольких представителей. Он хотел бы, чтобы мы его сопровождали…             — Я бы с радостью, но ноги уже не держат. — со смесью облегчения и потерянности усмехнулась Саша, а Мимиру облокотилась головой о её дрожащее плечо.             — Думаю, переговоры начнутся через неделю или две, будет время перевести дыхание. Как думаешь, стоило всё это того?             — Стоило ли столько мёртвых и обездоленных вот этой грязи? — она зачерпнула в руку вязкую слякоть и позволила той просочиться сквозь пальцы. — Никогда в жизни.             — Я тоже так думаю. Знаешь, Саша… — волшебница посмотрела на вход в палатку. — Я подумываю над тем, чтобы бросить обучение в «Магитехе». Престижность условная, таких же благ можно добиться, раскопав какой-нибудь клад, а ответственности… Я… Я не смогу ещё раз принять участие в чём-то подобном. Лучше уеду куда-нибудь в Кордову или в Полов, там хотя бы заживо сжигать людей пиромантией не заставляют.             — Я знаю, что ты разочарована, и… Я также напугана, как и ты. Не буду тебя разубеждать, мне самой уже больше ничего не хочется.             — Здесь от тебя должно быть какое-то «но», по интонации слышу.             — Но я решила, чего хочу от этой страны. Я не из аристократов, не из монархов или высоких церковных чинов, но я также живу здесь и считаю, что имею право кое-что изменить. Всё, что случилось — результат глупости, но неужели этого нельзя было избежать?             — Звучит так, будто хочешь организовать бунт против королевской власти и Церкви.             — Нет, я…!             — Я в деле. — совершенно легко кивнула она и уткнулась лицом в плечо Фуллмун.             — А?             — У меня накопился ворох претензий к магистрам «Магитеха» и к этому недо-королю, но что-то подсказывает, вот есть такое ощущение, знаешь ли, что меня проигнорируют, а то и вовсе накажут, что рот посмела раскрыть. Задрало! Захватим власть, поставим их на колени и заставим слушать и делать, а не говорить и приказывать.             — У-у меня были другие намерения, я не собираюсь устраивать переворот, Мимиру!             — Думаешь, мы единственные такие недовольные? Лескатии в её нынешнем виде осталось не долго, вопрос только в том, когда и как всё рухнет. Либо переворот с минимумом жертв, либо восстание с максимумом, скажем спасибо Лескатье и Носкриму. Вильку и Люси тоже стоит позвать, наверняка поддержат.             — Я не уверена, у нас ведь нет столько власти, чтобы вот так всё это планировать. На исполнение уйдут годы.             — Поскольку мы с тобою — юные героини войны, мне кажется, что состаримся мы не скоро. — она шумно выпустила воздух носом. — В любом случае, надо что-то решать, но не пропадать в этой выгребной яме. Либо мы её изменим, либо она изменит нас.             — В таком случае, стоит обзавестись куда более серьёзными связями, чем у нас есть сейчас. — донёсся знакомый голос, и девушки, посмотрев на вход в палатку, увидели отодвигающую шторку Люциану.             — Пожалуй, надо научиться говорить шёпотом. То, что здесь не осталось офицеров, не значит, что нас не услышат… — Милти кисло усмехнулась.             — Не надо делать такое лицо, вы же и так хотели со мной поговорить о своей афере.             — Ты самого начала подслушиваешь?!             — Я хотела поблагодарить сестру Фуллмун за заботу о капитане и наших товарищах, но, как вижу, ей пока не до моих признаний. — Саузаре улыбнулась, а Мимиру поняла, что Саша уже провалилась в сон.             Перетащив мирно сопящую служительницу в её собственную палатку, чтобы не оставлять на сырой земле или деревянных досках, они вышли на улицу и посмотрели в ночное небо. Звёзд было не так много, как иногда доводилось увидеть, но и при взгляде на этот пейзаж можно было о многом задуматься.             — Значит, ты хочешь нас поддержать? Я, признаться честно, вспылила со своей инициативностью, просто в голову ударил адреналин от новости о мире, да и Саша явно не то имела в виду…             — То или не то, но с вами обеими я согласна: так больше продолжаться не может. Единственное, чего я в данный момент хочу — это вогнать епископу шпагу в глотку и хорошенько провернуть, думаю, капитан меня за это не осудит, но то — лишь краткосрочная перспектива, и я понимаю, что его смерть мало что изменит. «Либо мы изменим эту яму, либо она изменит нас».             — Я уже жалею, что вообще это вякнула!             Вопль негодования Мимиру затерялся среди грохота проезжающих повозок, ржания лошадей и пьяных пересудах пехотинцев, наконец-то позволивших себе утопить горечь и скорбь в дешёвом пиве из погребов местных трактиров, которые вашнаарцы не сочли нужным забрать с собой при оставлении города на поругание лескатийцам… Однако до одних конкретных ушей слова и эмоции этого трио заговорщиц всё же дошли. Дошли и изрядно обрадовали.             Проведя ладонью по кромке прорицательской купели, чтобы развеять наблюдение за своими фаворитками, женщина в прозрачно-чёрных одеяниях покинула изящно украшенный трон и принялась в подобии танца спускаться со ступенек. Приставленные к ней девушки в тёмно-синих и сиреневых доспехах, за чьими спинами были сложены крылья с угольно-чёрными перьями, не выказали какого-либо беспокойства — их матерь славилась склонностью к настолько яркой демонстрации эмоций и эксцентричности. Единственное, о чём стоило переживать — она запнётся и подвернёт лодыжку… Хотя божество, сломавшее ногу при спуске по лестнице — это звучало даже чрезмерно нелепо, чтобы воплотиться в реальность.             Спустившись с пьедестала в тронный зал, она продолжила вальсировать сама с собой, но тут на глаз попалась одна из своих старших дочерей, и в танец тёмная богиня вовлекла уже её.             — Матушка, случилось нечто хорошее? — поинтересовалась Азалия, а голос её из-за резких па и выпадов звучал прерывисто. — Воу!             — Ты права, можно сказать, что некоторые мои чаяния прямо на глазах воплощаются наяву. Как думаешь, может стоит подложить маленькой Вильмарине какой-нибудь проклятый меч под видом обычного, потому что вряд ли твой ненаглядный граф ей когда-нибудь вернёт «Объединитель», ммм~?             — Н-не знаю, не будет ли это нарушением пакта с Уризен?             — Тебе можно, а мне нельзя?             — Я стараюсь работать незаметно, с твоего же, между прочим, молчаливого согласия, потому что тебе даже лишний раз угукнуть бывает лениво, но вот обращение целой Героини Лескатии в мамоно — это, как говорят в людских беднятских кварталах, «то ещё палево».             — Так ведь можно подставить малышку Фианну, не думаешь? На кого подумают в первую очередь: на мифическую Падшую Богиню или же на зловредного суккуба, который уже вот здесь, за поворотом?             Они с её инициативы закружились друг вокруг друга, как два Солнца в парной звёздной системе, а затем воронокрылый архангел оказалась практически в горизонтальном положении, удерживаемая руками матери лишь за свою ладонь и спину.             — Мне уже надоело здесь прозябать, я хочу спуститься в мир и обнять кого-нибудь, кто не ты, Азалия.             — А договор в пекло? Ты сама же его и инициировала пятьсот лет назад, разве не так?             Женщина отпустила её, позволив шмякнуться на пол, выполненный на манер отполированной до блеска шахматной доски, и направилась ко вратам.             — Уризен нарушает договор, Микаэлла нарушает договор, Самаэль его вообще никогда не соблюдала — эта пездючка думает, что я ничего не замечаю. Слишком много «случайных моментов слабости», это уже игра в тёмную, а нас перестают уважать. Я должна ответить!             Не успела она прикоснуться к ручкам дверей, как талию и грудь вместе с руками оплели чёрные ленты, которые Азалия плавно потянула на себя.             — Ты тысячелетиями можешь дрыхнуть в своих покоях, вообще никак и ни о чём не почесавшись, неужели пару лет не в силах потерпеть?             — Без проблем, но пару ли? Всё идёт своим чередом, и наша главная ставка как-то не торопится вступать в игру. Правильно ли всё возлагать на такого хрупкого и забитого мальчика, как маленький Грансург?             — Это ведь тоже был твой план, в ответ на планы Уризен. Я сопротивлялась, помнишь?             — Хах, — она обречённо выдохнула. — Да, и это было неправильно. Кто же знал, что всё начнёт обретать такие обороты… Но знаешь, я им даже горжусь. Несмотря на все невзгоды, человеческого в нём куда больше, чем во многих представителях его вида.             — Ты о том, что он даже отмотал время назад, чтобы предотвратить задействование своего огненного оружия?             — Ему ведь должно быть всё равно, но он не утратил способность ставить себя на чужое место. Твои беспутные сёстры были КРАЙНЕ недовольны таким выбором, даже решили форсировать ход событий своей дилетантской актёрской игрой, которая на него всё равно не сработала… Я надеюсь на это, во всяком случае.             Ангелесса дёрнула бровями и, задумавшись, ослабила хватку. Выпутавшись из тёмных оков, Падшая Богиня потеребила её волосы в знак своей поддержки.             — Ты, должно быть, беспокоишься, что раз уж арбитром в нашем пакте является Хель, то и наказание за нарушение будет непомерное, но знай: если вдруг возникнет чрезвычайная ситуация — можешь действовать, а я прикрою тебя перед тётушкой.             Вздохнув, Азалия жестом заставила прорицательскую купель подлететь к ним и вернула изображение спящей Фуллмун.             — Ты в таком приподнятом настроении, потому что заприметила себе перспективного эмиссара в лице этой девочки?             — Она станет выдающейся тёмной жрицей, и более того — когда эту страну охватит пламя, а с пепелища восстанет наш гордый чёрный ворон, у неё появится не иллюзорная возможность добиться хороших условий для нашей паствы. Они ведь уже пересекались, она им прямо-таки очарована, а это значит…             С этими словами она своей волей растворила изображение и вновь воссоздала, но на этот раз уже в тысячах миль западнее… Чтобы вместе со дочерью стать свидетелями чего-то непристойного, первобытного, совершенно не для глаз посторонних.             — Ой! — богиня прикрыла губы ладонью от чувства неловкости, в то время как Азалия наблюдала за всем действом с отсутствующим лицом.             Вид того, как Грансург с Дарикой предаются любви в его спальни, ни для кого из падших не был смущающим, ангелесса часто подглядывала за его личной жизнью, но с недавних пор это начало не столько возбуждать, сколько угнетать. Осознание того факта, что если бы не все эти препоны, то она могла бы быть там с ним, сильно сбивало настроение.             — Ну, не переживай так, доченька! Как ты сама сказала? «Подождать всего пару лет и…!»             — Отстань от меня. — девушка смахнула её руки со своих плеч и направилась прочь.             Проводив её взглядом, Падшая развеяла изображение и вернулась вместе с купелью на своей трон. Её снедала скука и хандра, ведь любые, даже самые извращенные удовольствия и игрища в своём дворце в Пандемониуме она перепробовала и пресытилась, а жизнь смертных спустя столько времени вновь начала её будоражить. Страсти и эмоции людей, не наделённых даже десятой долей продолжительности жизни подобных ей небожителей, чувствовались невероятно острыми и непредсказуемыми, они вспыхивали, как спички, и пускай лишь на мгновение по её меркам — это мгновение было ценнее вечности медленного тления.             Ко всему прочему, Александра Фуллмун была не единственной, кого себе в верные дочери и последовательницы заприметила хозяйка Тёмного Измерения. Нынешняя верховная жрица Ордена превосходила обыкновенную настоятельницу детского дома в плане развращённости, коррумпированности и цинизма тысячекратно и могла бы стать, пожалуй, самой могущественной из смертных последователей Падшей Богини… Если бы их с Уризен связь не была настолько крепкой. Куда крепче той, что она создала с Сашей. Пожалуй, в этом прослеживался изрядный символизм и прямо-таки чёрная ирония, когда Тьма выбирает себе в союзники самую добросердечную и самоотверженную душу, а Свет не способен ни на что иное, кроме как обращать в зависимые от него марионетки всех, кого касается.             — Тем не менее, банальная дихотомия скучна. В шахматы играют двое, в этом и есть смысл игры, но времена меняются, сказки требуют новых сюжетов, а игры — большего количества участников. Давай посмотрим, мой милый птенец, сможешь ли ты выбиться из фигурок в игроки? Перо для переписывания правил на свой лад у тебя уже имеется, просто просмотри перед собой~.

*******

            Вот уже как пару часов Эдмунд Геллерт, средний сын благородного герцогского дома, сидел в своём кабинете и просто не знал, чем себя занять. Не награждённый природой ни красивым лицом, ни высоким ростом, ни стройной талией, ни воинской удалью, у многих он создавал впечатление неуклюжего тюфяка, который, не будь его родители третьими по значимости и влиятельности лицами Лескатии, ничего в жизни добиться бы не смог… Но то было лишь вопросом внешности, фасадом, который ему, как ни странно, поддерживать было даже выгодно.             Приземистый и тучный, будто бы навечно застывший в своём подростковом возрасте внешне, внутренне он обладал острым умом и мудростью, не доступной многим куда более опытным людям. Эдмунд умел учиться, с ранних лет впитывая всё, от книжных текстов до жизненного опыта, будто плодородный чернозём впитывал влагу, а главное — умел применять отложившуюся информацию на практике, что и доказал, когда в двадцать лет за проявленные заслуги в казначейском деле был удостоен высочайшего титула, на который только мог рассчитывать. Его кабинет находился всего в паре пролётов от тронного зала, а богатые одежды и сверкающие регалии указывали на бытие главным королевским казначеем — человеком, который фактически контролировала все денежные потоки в границах Святого Королевства. Его пером составлялись указы и нормативные документы, касающиеся налогов, выплат и торговых соглашений на высшем, государственном и межгосударственном уровне, которые короне предстояло лишь прочитать, одобрить и подписать. Он не отправлял солдат трясти недостающие преференции со слишком прибедняющихся баронов, маркизов и графов, однако именно ему подчинялись сборщики пошлин и податей, которые эти самые преференции складывали в сундуки и доставляли в казну. Он не махал киркой в золотых приисках и не торговал овощами на городских площадях, но именно его властью устанавливались квоты по добыче драгоценных металлов и устанавливался костяк рыночной цены продажи и покупки репы, свеклы и картофеля.             При взгляде на столь широкие полномочия при настолько, чего греха таить, не пыльной работе, многие определённо Эдмунду завидовали и высматривали несправедливость, однако те, кто был осведомлён в настоящем положении дел Теократии, благодарили Верховную Богиню, что такое бремя досталось не им. В экономическом плане Лескатия напоминала реанимированного богохульными ритуалами зомби, перебирать ногами который был способен, лишь благодаря всё новым и новым вливаниям чёрной магии: расходы государства почти вдвое превышали собственные доходы, процент внешне-торговых пошлин, призванных по максимуму сосать деньги с торговых партнёров, уже давно был выкручен до отметки, на которой осложнялись дипломатические отношения с соседями, показатели промышленности и аграрного сектора из года в год демонстрировали если не ухудшение, то определённый застой, а коррупция, как церковная, так и чиновничья на местах, создавала впечатление, что это не крупная военная держава, а бандитский притон.             Средний сын рода Геллерт был далеко не глуп, у него имелась уйма новаторских идей касаемо финансовой сферы, чтобы хоть как-то поправить положение дел и вывести экономику из предсмертного состояния, но единоличной властью он, к превеликому сожалению, не обладал, и многие проекты забраковывались теми, кто-либо считал себя умнее его, либо были слишком горделивы и слепы, чтобы признать очевидное, либо откровенно работали против Лескатии и её народа. Кого из этих трёх групп было больше и кто вносил самый весомый вклад в предстоящую гибель тысячелетнего царства, он вычислить так и не сумел, но что-то подсказывало, что если продолжит копать в этом направлении — в опасности окажется уже его жизнь.             На самом деле, сейчас Геллерт не протирал штаны за рабочим столом — просто все без исключения лежащие перед ним документы отдавали таким беспросветным отчаянием и тленом, что он уже не переживал и не маялся, в панике просто не имелось смысла. И только тот взялся за перо, чтобы хоть что-то подписать из этого вороха, как раздался стук в дверь. Получив разрешение, в комнату вошла молодая девушка, голубоглазая, с заплетёнными в косу пшеничного цвета волосами и облачённая в одежду для верховой езды. Это была его младшая сестра, Ирэн, и судя по лицу, взволнованности её не было предела.             — Братец Эдд, я слышала, что Его Величество хочет выдать замуж за тебя младшую принцессу, Франциску! Это правда?             — Но ты не он, и я — тоже, за что благодарю Всевышнюю каждый вечер перед сном.             — Похоже, ты в очень скверном расположении духа. Я сильно мешала?             — Нет-нет, не переживай. На самом деле, я рад, что ты меня навестила, хоть как-то отвлекусь от этого дерьма. — он потряс связкой бумаг перед собой, кинул на стол, а сам откинулся на спинку кресла и сложил руки в замок на животе.             Наклонив голову, Ирэн вчиталась в содержимое первой страницы.             — «Выплата компенсаций Вашнаару в размере…» — её глаза округлились, и девушка сглотнула. — А у Лескатии вообще есть такие деньги, чтобы платить в двойном размере за земли, на которых мы почти всё разрушили?             — Найдутся, если вытрясти карманы — и то не свои, но нашему тупоголовому королю этого было не объяснить. Знаешь, когда объявлялось о сборе войска для похода на восток, я предполагал, что идея максимально проста и утилитарна: захватить как можно больше территорий, забрать с них всё ценное, наиболее полезную землю начать эксплуатировать, а ненужные продать обратно вашнаарцам, но…             — Всё пошло наперекосяк, верно?             — Мобилизация воинских активов, их транспортировка к границе и снабжение — траты. Восстановление наших собственных разрушенных городов и благодатных угодий — траты. Переселение беженцев в менее пострадавшие районы — траты. Заключение мира на условиях компенсаций за еле-еле захваченные территории — траты. Дохода с награбленного имущества — по нулям, каких-либо полезных месторождений — тоже кот наплакал, выгодные торговые отношения с Вар’Шеллами само собой разорваны и не восстановятся лет пятьдесят, а если нас посчитают слабыми и заслуживающими наказания за это нападение, то окружающие соседи легко могут перестать нам что-либо продавать или покупать. Они от этого получат незначительные осложнения, а мы здесь загнёмся.             — Ну… — девушка продолжила рассматривать доклады и акты в своих руках. — Ты же с этим как-то справишься, верно? Ты ведь сумел когда-то остановить кризис и найти деньги, может, сейчас тоже что-то придумаешь? Ты ведь гений! Куда умнее отца, меня или Алана…             — Ирэн, нам удалось избежать банкротства и хаоса только по той причине, что Банковский Клан Кзавира согласился предоставить нам огромный транш под адекватные проценты. Они меня бы даже на свой порог не впустили, если бы почтенный граф Вольфганг не воспользовался своими связями и не убедил их нам помочь. Думаешь, он и сейчас окажет нам поддержку, когда это недоразумение в короне лишило его головы? Кзавирцы нас презирают, и единственные, к кому они относятся с пиететом и готовы идти на уступки — это Карштайны, Вар’Шеллы и Харкены. Может, ещё Веррату и Розенкрейц на хорошем счету, но никто из них нам не товарищ, особенно после всего совершённого в их адрес.             — …мы в дерьме. — промямлила девушка, наконец-то осознав ту реальность, в которой живёт.             — Мы в дерьме!             — Может, мне стоит поехать в Драквальд и поговорить с Грансургом? Мы часто в детстве играли вместе, и может…             — Ты не забыла, сестра моя, что другую его подругу детства, Адель, забрал наш младший братец, а третью, принцессу Франциску, собираются выдать за меня? Я, конечно, в психологии не разбираюсь, но что-то мне подсказывает, что дом Геллерт Карштайнам самую малость неприятен, не думаешь?             — Аделаида, Франциска, даже Вильмарина — все они постоянно стояли на пути, но все они его предали. Они оставили его одного, а я… — Ирэн тут же замолкла, а Эдмунд поджал нижнюю губу и саркастично покивал.             — А сама-то ты когда в последний раз с ним виделась? Если, конечно, тайком не сбегала от родителей.             Она не ответила, а уселась обратно на стул с выражением потерянности на лице.             — Сестра моя, ты красива, сноровиста, принадлежишь к богатой семье и в определённых областях жизни умна, но сейчас ты произведёшь впечатление той, кто обращается к нему только тогда, когда тебе что-то очень нужно. А такое не всякому мужчине нравится, сужу из своего опыта. Я поддержу тебя в затее «прогуляться» до Драквальда и напомнить ему о себе, быть может у тебя даже получится наладить хорошие отношения и, в конце концов, убедить его помочь нам с финансами, но сколько времени на это понадобится?             — Я даже… Не задумалась о том, как быстро пролетели пять лет. — ошарашенно проговорила принцесса. — У меня вдруг появилось столько дел, что я даже не заметила, как…             — Я помню, как ты увивалась за ним, Ирэн. — улыбнулся Эдмунд. — Да, вы были ещё детьми, но уже тогда его прочили в самые завидные женихи Лескатии, тебе пришлось столкнуться с суровой конкуренцией, да и наши родители всерьёз обсуждали возможный брак между вами. А потом произошли эти события, и ты о нём как-то позабыла, вернее сказать, тебя вынудили позабыть. Отец решил поменять этот вектор движения и нагрузил тебя таким количеством работы и учёбы, чтобы у тебя просто не было времени вспоминать о прошлом.             — Что-то мне подсказывает, что это не из любви ко мне.             — Он, конечно, не лучший из людей, но о нас, своей семье, он заботится со всем усердием. Алан — чемпион рыцарского ордена, я, как видишь, королевский казначей, тебя вот не выдали замуж за какого-нибудь незаслуженно влиятельного борова, и даже такое недоразумение, как Тайкон, было удостоено женитьбы на дочери рода Ивенштайн — на твоей прямой сопернице, между прочим.             — Ты прав, я слишком однобоко на всё это смотрю. Если хочу называться достойной дочерью этой семьи, нужно научиться проявлять дальновидность.             — Можем потренироваться прямо сейчас, если хочешь. — он обвел рукой стол перед собой. — Как, по твоему мнению, можно было бы решить возникший финансовый кризис?             Она серьёзно задумалась.             — Ты сказал, что в прошлый раз нам удалось уберечь страну, благодаря кредиту от банкиров. Можно было приложить усилия к тому, чтобы выпросить ещё один транш… Но ведь это не благотворительность, верно?             — Правильно, какие-никакие доходы мы вынуждены тратить на погашение одних только процентов по таким займам, сами же задолженности не уменьшаются ни на медяк.             — Тогда, может, нам стоит не увеличивать долги, а попробовать какой-то более традиционный источник дохода, тогда и сложности во взаимоотношениях с Карштайнами не будут играть такой большой роли?             — Я многое перепробовал, но тщетно. Увеличить выгоду от уже имеющих отраслей крайне сложно, не потянем, а некоторые мои новые проекты даже рассматривать не хотят.             — Например?             — Ну, — мужчина зевнул в кулак. — Например, «Статут о безработице». Я собрал информацию по положению дел в землях вокруг Альсара и в некоторых провинциях с наиболее крупными залежами ресурсов: руды, соли, леса и прочее-прочее. В центральных областях королевства довольно высок уровень безработицы, ты сама, должно быть, видела бродяг и бандитов тут и там, а ресурсов здесь не сказать, чтобы много. В более северных и южных провинциях ситуация противоположна, там обширные леса, пахотные поля и горные месторождения, но нет достаточного количества рабочей силы, чтобы добиться максимальных объёмов выработки. Я вынес на рассмотрение идею, чтобы корона за собственные средства переселила эти десятки тысяч безработных в другие районы, обеспечило их там хотя бы минимальными условиями жизни и их руками повысило производительность рудников, лесопилок и пашен.             — Идею восприняли в штыки, да?             — Не то слово! Меня чуть не задушили, мать их. Королю не понравилась часть про «государственное обеспечение», и ему невдомёк, что это не благотворительность, а вложение медной монеты для получения десятка золотых. Дворянам же претит мысль о том, что на их землю будут пересылать маргиналов из других мест, да ещё и добывать то, что могли бы добыть их собственные подданные и принести в казну им лично, а не в королевскую. Он бы мог им приказать, если бы ума хватило, да только в таком случае недовольные принуждением аристократы взбаламутят Сенат и назреет очередной конфликт.             — Препон на препоне, право слово. — она сложила руки под грудью и покачала головой. — Здесь и сейчас эта инициатива, конечно, выглядит, как переливание из пустого в порожнее, но в долгосрочной перспективе ведь должно окупиться, верно?             — По моим расчётам — да. Уже в первый год мы могли бы увеличить доход от экспорта хлопка и хлеба на четверть, а внутренний оборот посуды, инструментов, оружия и прочей изготавливаемой из металла продукции хотя бы перестал падать. Построить бы десяток-другой кузен и лесопилок, а затем постепенно увеличивать ресурсодобычу — глядишь и в плюс за полугодие вышли бы, появился бы хоть какой-то профицит бюджета, а так…             — А если попросить отца помочь? Нет, не только его, но и, скажем, герцога Батори? У них большое совокупное влияние в Сенате, многие подчинённые дворяне не посмеют взбрыкнуть, а оставшиеся недовольные будут в меньшинстве, и статут можно будет продавить.             — А как быть с этим дебилом? — буркнул он, подразумевая Кастора Бистоа Лескатье.             — Мы могли бы взять затраты на переселение и трудоустройство на себя, короне ничего не придётся платить, но в таком случае она и не получит ничего от увеличения эффективности?             — Хм.             — Дополнительный доход от выработок на своих землях вельможи, в том числе и мы, можем забирать в свою собственную казну, ты бы мог подправить свой проект и указать там не реальные рассчитанные прибыли, а тот процент, который мы будем отчислять престолу. Всё равно количество вырученных денег во всей Лескатии не изменится, просто распределены они будут по-другому, не в одних руках. Мы ведь и без того лишь платим в казну налоги с собственных доходов, а всё золото изначально наше, не её.             — Как человек, удостоенный должности королевского казначея, я бы должен сдать тебя под стражу за такие идеи… Но как представитель нашей семьи и всего герцогства, я испытываю за тебя лишь гордость, сестрица. Ты, в принципе, права, когда кто-то из нас набирает долги, повинен в них только он сам, но когда сама корона испытывает кризис — она пытается разделить его между нами, что не есть справедливо. Мы можем оставить Теократию задыхаться, но каждая её составляющая будет вполне неплохо себя чувствовать.             — Звучит так, как будто мы планируем расколоть Святое Королевство на кучу мелких государств…             — Оно и так ею является. Когда власти это выгодно — все что-то кому-то должны, а когда наступают трудные времена — все сами за себя. Взять к примеру разруху на восточной границе: казна хоть и потратит некоторые деньги, но основная часть тягот выпадет на плечи тамошних людей. Не нам с тобою менять политический строй, но мы могли бы его подправить, в первую очередь озаботившись своей экономической стабильностью, а короне опять же давать взаймы. Это будет забавно наблюдать, как крестьянин одалживает деньги своему бедствующему сеньору.             — В таком случае, не лучше ли тебе подать в отставку, Эдд? Всех собак ведь могут просто повесить на тебя.             — Могут, но пока что рано. Если уйду сейчас, то мы не сможем осуществить мои проекты, но важно не проворонить момент, когда масса этой грязи подступит к горлу, и вовремя вылезти.             — Момент будет подгадать удобнее, если мы об этой схеме просто никому не скажем. Пусть остальные регионы отдают все полученные ресурсы, а Геллерты и Батори — стабильно-низкую квоту по твоему прогнозу! Кто же сможет проверить настоящую производительность наших шахт и полей?             — Не будь ты моей сестрой, я бы с таким шулером на одном континенте отказался жить.             Он одобрительно улыбнулся, она ответила ему взаимностью, а затем скулы опустились и Ирэн посмотрела в окно.             — Пускай с новым займом мы уже решили, но мысль о пареньке из своей головы ты так и не выпустила, да?             — Я бы хотела увидеться с ним. С моей стороны было грубо просто так оставить Грана, хоть наши отношения никогда и не выходили за рамки просто дружбы семьями. Наверное, я и сейчас, и до того ничего для него не значила, но я просто хочу кое в чём убедиться.             — Не смею тебя отговаривать, сестра моя. Пусть отец и струсил после гибели лорда Вольфганга яшкаться с Карштайнами, но даже он не будет отрицать, что если ты выйдешь замуж за сына его старого соперника — это хорошо укрепит наши позиции. Да, быть может, подпортит отношения с королём и епископом… Но кому не плевать, особенно если учесть, что многие аристократы с юга и запада поддерживают Карштайнов?             Эдмунд сделал очередной росчерк пера.             — К слову, граф Драквальдский пару месяцев назад заглядывал в столицу, хотел арендовать караван для переправки оружия и припасов на восточную границу.             — Это было во время первоначального сбора войск для вторжения?             — Агась. Заявился как раз в ту контору, где работает наша невестка. Я время от времени проведываю её, жертвую её коллегам символическую сумму, чтобы докладывали мне о каких-либо проблемах… И проблемы в последнее время всё множатся.             — Дай угадаю: виноват Тайкон?             — А кто же ещё, право-слово? Его распутство — это уже константа, сколько бы отец или Алан с ним не говорили по этому поводу — как о стену горохом, однако он создаёт нам не самую лучшую репутацию тем, как обращается со своей без пяти минут благоверной. Бедная Адель не заслужила участи быть его супругой, грех этого висит на её родителях, но наш слабоумный братец не имеет права над ней издеваться, даже если не любит её. Раз уж ты здесь, не откажешься прогуляться со мной до его свинарника?             — Я, к слову, хотела после разговора о твоей женитьбе предложить тоже самое. Быть «ожидаемо талантливой младшей сестрой двух талантливых братьев» — это ещё куда не шло, но быть «младшей сестрой развратного уродливого ублюдка» — эти пересуды уже изрядно мешают мне жить.             На том и порешив и справив сытный обед, Эдмунд и Ирэн покинули королевский дворец и направились в квартал богачей, где у их семьи располагалась резиденция. Родители предпочитали жить в родовом гнезде, как и старший брат, и пользовались этим домом, только когда зачем-то приезжали в Альсар, в то время как Тайкон Геллерт жил здесь постоянно и кичился богатством, словно бы оно всё принадлежало ему одному и было вовсе заработано его силами. В те моменты, когда младший не наводил к приезду родных образцовую красоту, благородные хоромы выглядели, как откровенный блядюшник, поговаривали даже, что здесь не брезгуют сбытом наркотиков, но с равной вероятностью это могли быть просто слухи. Младший из клана Геллертов, конечно, являлся позором рода человеческого, но не преступником.             — Ирэн, Эдмунд, вы бы хоть предупредили, блин! — возмутился аристократ, одновременно прогоняя с себя двух полуголых куртизанок.             При виде его, заплывшего жиром и изрядно поддатого, у них уже не осталось сомнений в том, за чем они сюда пришли, брат с сестрой друг другу кивнули — и последняя молниеносным хуком в лицо перекинула его через диван.             — Тебе стало легче? — поинтересовался Эдд, в ответ на что получил кивок.             — Да, правда вот я не думала, что у него настолько твёрдый череп. Как бы не было отёка…             — Т-ты что сдурела?!             Последовала пощёчина.             — Прекрати, тупая сука…             И ещё одна.             — Я *хнык*, я всё папе расскажу-у-у-у!             — А я скажу, что это я ей приказал в ответ на то, что ты первым напал с кулаками в пьяном состоянии. Слово королевского казначея и любимого сына против твоего — кому поверят?             — Да что я сделал-то?             — Мне не нравится, как ты обращаешься с Аделаидой, Тайкон. Хочешь ты того или нет, но она с момента вашей помолвки — полноправная часть нашей семьи, а порочить Геллертов не смеют даже они сами. — блондинка хорошенько стукнула его затылком об пол.             — Почему мы держимся достойно, даже когда бывает трудно, а ты живёшь и бед не знаешь, при этом ведёшь себя хуже безродных пьяниц в деревенском трактире? Причём, будучи трезвым!             — Й-я…! — он хотел начать оправдываться, но последовала новая пощёчина, на этот раз тыльной стороной ладони.             — Заткнись, мы тут не для вступления с тобой в полемику, а чтобы донести до тебя, чётко и прозрачно, чтобы ты перестал вести себя, как скотина, и начал проявлять достоинство. Иначе… — Ирэн помрачнела. — Я вытащу тебя из дома среди ночи, привяжу большими пальцами к лошади и протащу до границы с Вашнааром. И никто тебе не поможет, потому что ты настолько себя запустил, что любой в первую очередь подумает: «Этот жирный раб, должно быть, как-то прогневал свою госпожу, ну и поделом ему, нам-то какая разница!». Я отдам то, что от тебя осталось, отцу с матерью, и меня они наградят максимум плетьми, а тебя мы будем хоронить за громким и весёлым семейным застольем. Кивни, если понял?             Он кивнул, в награду за что получил от неё смачный удар коленом в подбородок, которым сестра отправила того в беспамятство как минимум на полдня.             — Если вдруг всерьёз намеришься охмурить лорда Карштайна, я сочту своим долгом уберечь его от тебя любой ценой! — усмехнулся Эдмунд, а девушка стёрла свой пот и чужую кровь с лица.             — Будешь мешать моему семейному счастью — я и тебя не пощажу.