В лес, где цветёт папоротник

      Чуя резко закрыл уши руками и припал к земле. Со всех сторон раздался низкий вой, шум, крик, и ему казалось, что от этого вскоре лопнет голова. Он плотно сжал челюсти и зажмурился, пытаясь совладать с собой. Пригибался всё ниже к камням, быстро-быстро дышал, то и дело ощущая, словно воздуха с каждым вздохом становилось всё меньше и меньше. Непонятная тяжесть в лёгких сковала и не давала не то что вдохнуть — выдохнуть. Лёгкие как будто в один миг стали невероятно тяжёлыми и покрылись льдом, так, что больше не могли функционировать.       И тогда до юноши дошло: он терял сознание. Мучительно медленно, но жизнь ускользала из его тела, и вскоре он осознал, что полностью лежит на земле, как в припадке крутясь и извиваясь. Ужасные голоса отовсюду почти ощутимо давили на него. Туман сгущался, становясь всё плотнее с каждым мигом. — Демон! — едва найдя силы, крикнул Чуя, но его голос так и остался висеть в воздухе эхом, отражаясь от непроходимых клубов тумана.       Никто ему, естественно, не ответил. Душераздирающий шум вокруг достиг своей высшей точки и внезапно растворился, оставляя после себя звенящую тишину. Буквально «звенящую». И Чуя готов поклясться: он слышал тонкую, но звонкую мелодию тысячи колокольчиков. Или... или дребезжание разбивающегося стекла, когда то застывает в мгновении перед тем, как рассыпаться миллионом осколков от столкновения с землёй. — Где ты? — ещё раз крикнул он, приложив руки ко рту и спешно поднимаясь. Ответа не последовало, и невозможно было уловить хоть малейшее движение беса. Ничего не видно. А ведь он был там, рядом с Чуей, всего минуту назад.       Судорожно выдохнув через рот, юноша поёжился, обнимая себя руками и разогреваясь. Становилось заметно холоднее. Он мелко подрагивал, озираясь по сторонам в поисках хотя бы чего-нибудь, что могло бы быть видимым. Но бесполезно: белый туман покрыл своей пеленой всё вокруг, не оставив даже крошечной лазейки, чтобы взглянуть за его пределы. — Где-то здесь — конец земли и обрыв, через который мы только что перебрались. Как там его... Ущелье Смерти... — вслух думал юноша. Он оглянулся ещё раз и почувствовал, как по затылку словно прошлись рукой. Невесомой и до ужаса холодной.       Чуя резко обернулся назад, вглядываясь себе за спину. В белом облаке тумана словно промелькнул чей-то силуэт. — Эй, демон? Это... ты?       Он дёрнулся в сторону, ощутив, как теперь рука вскинула его рыжие пряди, собранные в хвост. Подул морозный ветер, заставляя юношу инстинктивно сжаться. Он прищурился, глядя перед собой. «Там точно, точно кто-то есть!» — заметил он и сглотнул, ощущая, как по спине медленно, позвонок за позвонком, ползёт страх. Страх перед неизведанным.       Позади раздалось верещание душ, и в белом облаке один за другим зажглись светящиеся точки, по две в разных местах... И понемногу очертились тёмные силуэты. — Нет, нет, нет... — Чуя попятился назад. Сердце, и до того стучавшее, как бешеное, ещё сильнее ускорило свой ритм, норовя выскочить из груди. Шаг, ещё один. Спиной вперёд, он медленно отступал дальше от душ, молясь всем известным богам, чтобы эти твари не добрались до него. — Бес! Да где ты?! Сейчас не до шуток! — судорожно бубнил он, суматошно оглядываясь по сторонам. — Пожалуйста, пожалуйста...       Тени тем временем, игнорируя мольбы юноши, словно сорвались с цепей. Животный страх притягивал их, желание поглотить живое существо, вырвать его сердце и очернить душу подгоняло. Стало ясно, что они давно уже не парят над Ущельем. С каждым шагом Чуи они подбирались всё ближе, вереща и шелестя одеяниями. В некогда белых и пустых глазах мелькнул голодный красный огонёк. — Дазай! — в отчаянии звал юноша, пятясь назад. Холод подступал, обвивал всё его тело, страх струился будто вместо крови по венам. — Пожалуйста, ответь, Дазай! «Мерзкий мальчишка!» «Подзаборная тварь!» «Грязный щенок!»       Отовсюду, точно симфония ужаса, шёпотом доносились голоса. Голоса из прошлого. Из того времени, когда Чуя скитался в одиночестве по городу, большими голубыми глазами заглядывая к каждому на порог и прося милостыню. Это то прошлое, которое он так отчаянно старался забыть, вырвать из памяти с корнем, сжечь в огне, заточить в глубине сознания и никогда, боже, ни за что в жизни не вспоминать эти ужасные дни, когда казалось, что лучшим способом спастись от всего этого — побоев от уличных мальчишек, оскорблений от окружающий, плевков в его сторону — будет смерть. В те дни маленький мальчик с чистыми небесными глазами не раз задумывался о том ужасном, что может сделать лишь полностью отчаявшийся человек. И сейчас все эти тени прошлого разом нахлынули на него, обвили со всех сторон.       Он даже не заметил, как оказался в водовороте чёрных тварей. Чувствовал лишь, как по щеке обжигающе скатывалась слеза, а в горле вставал ком, стоило услышать хоть какую-нибудь фразу, отбрасывающую его обратно в прошлое. — Отвалите! — закричал он, одним движением руки выхватывая из кармана серебряный нож — подарок братца — и наугад размахивая им.       Всё вокруг зашипело, раздался дикий вопль, и через несколько мгновений туман рассеялся, словно его никогда и не было. В тот же самый миг на него свалился Дазай, болезненно рыча и корчась. Шея и грудь того была рассечена крупными полосами, стремительно наливающимися кровью. — Д-дазай! — Всё... в порядке... — прохрипел демон, пытаясь подняться и выдавить из себя улыбку, но лишь со вздохом рухнул рядом на землю. — Что слу... — юноша не смог договорить. Дыхание перехватило. Глаза Чуи в ужасе распахнулись, когда он заметил, что нож в его руке блестит от крови. — Это я...? — тихо и не дыша спросил он, осторожно переворачивая на спину своего проводника и, подложив руку под спину, осторожно приподнимая его, чтобы облокотить на огромный камень. — Не вини себя... — прошептал бес, прикрывая глаза от боли. — Это всё туман... Он... одурманил тебя... — Но я ранил тебя! — вскрикнул Чуя, с силой ударив кулаком по валуну и поджав губы. — А ты подумай, что... что было бы с тобой... если бы я тоже подвергся чарам тумана... — юноша сглотнул, пытаясь нарисовать в голове хоть что-то, что могло настигнуть его, не будь демон, как он догадался, неуязвимым к туману. — От тебя бы не осталось даже праха, — шёпотом проговорил Дазай, прищурившись. — Но этого не произошло, ведь так? — Ты просто очень везучий, вот и всё, — он усмехнулся, приподняв уголок губ, и попытался снова встать. Но из ран, оставленных серебряным ножом, тотчас хлынула кровь, окрашивая белую рубашку и землю под чёртом в красный. — Всё это не отменяет того, что ты ранен, — твёрдо сказал Чуя, присаживаясь перед демоном на одно колено. — Сначала болото, теперь туман. Из-за меня ты теряешь непозволительно много крови... и терпишь слишком много боли. Поэтому, — он протянул руку, мягко огладил Дазая по щеке, почесал за ухом и резко вцепился в волосы на его затылке, вынуждая головой уткнуться в изгиб плеча.       Демон задёргался, пытаясь вырваться из хватки. Послышалось тихое рычание, исходящее, казалось, из самой глубины его груди. — Я ведь сказал... — проговорил он сквозь зубы, — сказал, что не буду пить твою кровь. — Пей. И не задерживай нас. — Чуя... — рокочуще прошептал он и, обнажив клыки, с жадностью впился в фарфоровую кожу.       Чуя сжал руку на затылке демона сильнее, едва не вырывая ему волосы. В беззвучном стоне раскрыл рот и задышал быстро-быстро, как загнанный в ловушку заяц пред лицом хищника. По правой руке — а демон вцепился именно в правую часть — прошла сильная дрожь, и юноша еле совладал с собой, чтобы не вырваться из хватки.       Было слышно, как громко дышал демон у самого его уха, пока со зверским аппетитом втягивал в себя кровь. Тонкие струйки текли по подбородку, срывались вниз и оставались красными разводами на запачканной пылью, болотной тиной и грязью рубашке. — Хватит... — вырвалось само по себе, и Чуя поспешил закрыть рот другой рукой, чтобы случайно не закричать и не помешать проводнику восстанавливаться.       Он почувствовал, как дрожит. Каждый глоток, услышанный юношей слишком отчётливо, отдавался во всём теле неосознанным вздрагиванием. Он крупно дёрнулся, вскинув ноги и завозив ими по земле, когда демон подлез выше, обвил своими холодными лапами спину и шею юноши и вгрызся глубже. Правая рука совершенно онемела и теперь лежала без действия на большом плоском камне, лишь иногда вздрагивая, а после снова становилась словно отвалившейся.       Наконец Дазай отстранился. Он провёл языком по двум красным точкам, оставшимся от его клыков, и слизал последние выступившие капли. После этого кровь как по волшебству остановилась, и он отодвинулся, устроившись рядом с парнишкой и принимаясь слизывать кровь, попавшую каким-то образом на его пальцы. Чуя заметил, что глаза у него в тот момент были не привычными карими, а полностью чёрными, и даже белок приобрёл пугающий темный оттенок. Но через несколько секунд демон пришёл в норму, сразу же опуская голову и вздыхая. — Прости... — Да всё... всё нормл.. ном... норла... ха-а... — Чуя ощутил, как веки стремительно налились тяжестью, и хотел было поднять руку, чтобы похлопать Дазая по плечу, мол, видишь, всё со мной в порядке, но вместо этого без сил упал прямо в протянутые руки рогатого.       Глядя теперь на своего спутника, Дазай почувствовал, как его чёрствое сердце сжалось. Виной тому было то, что он не смог сдержать себя, а, может быть, причиной было то, что без сил лежавший на его руках парень так до боли напоминал родного человека из прошлого. — Я взял слишком много, Чуя... — виновато прошептал чёрт, подтянув юношу к себе и уложив на колени. Когтистые пальцы нежно вплелись в медные кудри, осторожно массируя кожу головы и, должно быть, оттягивая приятно, потому что юноша во сне дёрнул носом и слегка улыбнулся. — Отдохни немного, — добавил он, опустив голову и оставив невесомый поцелуй на макушке рыжего.

***

      Наступила ночь, тёмно-зелёной пеленой окутав таинственный лес. Юноша всё так же спал, даже не шевелясь, и Дазай лишь со вздохом сильнее прижимался к его боку, укладывая голову на грудь и вслушиваясь, бьётся ли сердце в человеческом теле. Чуя мерно дышал, немного со свистом выпуская через приоткрытые губы воздух. Пару раз он сильно вздрагивал, весь перекручиваясь, и начинающий засыпать демон с ужасом вскакивал, оглядываясь по сторонам в поисках возможной опасности.       Но, не находя и намёка на что-то, что могло бы навредить его смертному компаньону, он ложился обратно, на пригретый им же самим бок Чуи. Устремлял взор в бескрайнее небо над головой и тихо вздыхал, наблюдая, как звёзды переливаются всеми цветами радуги, словно таким образом переговариваясь друг с другом. Разок небосвод рассекла падающая звезда, и Дазай, улыбнувшись, даже не вспомнил о том, что у людей принято тут же загадывать желание. Он лишь прикрыл глаза, вспомнив о чём-то, и сам не заметил, как провалился, словно в мягкие объятия облаков, в дрёму.       Как же прекрасно проживать тёплые события прошедших времён и даже не осознавать, что на самом деле сейчас всё просто сон. Вновь окунаться с головой в омут приятных чувств, не задумываясь, что всё то уже прошло, и он больше никогда не переживёт всё это снова, наяву. И Дазай готов поклясться, что никогда в жизни не видел снов, так ярко передающих картины прошедшего и заставляющие словно вновь переживать всё то, что случилось когда-то давно, лет двести, а то и больше, назад.       Он видел лес. И словно сам перенёсся назад, вселился в свой образ из воспоминаний и будто вживую ещё раз проживал те мгновения. Над головой — синее-синее небо, столь огромное и необъятное, с барашками-облаками и ясным солнцем. Его тогда долго не видно было. А теперь весенние дожди наконец уступили место теплу.       Ясные лучи льются на поляну, играя в негустой пока листве деревьев. Где-то под кустом, у ручья, шуршит зверёк, и Дазай, усмехнувшись, шикает, а через секунду мимо него стремглав проносится перепуганный неожиданным звуком заяц, исчезая вскоре за холмом. Краем глаза шатен замечает, как в траву, вслед за косым, прыжками прячутся кузнечики, не желающие тревожить покой лесного демона.       Он переворачивается на бок, подставляясь под согревающее светило, и удовлетворённо мурлычет, вытягивая конечности и растопыривая пальцы на руках. Хвост расслабленно постукивает по земле заострённым кончиком. — Не надоело тебе тут валяться?       Сладкий, точно мед, голос доносится до его слуха, и бес лениво улыбается, зарываясь лицом в свежую весеннюю траву и глубоко вдыхая. — Как тебе удалось меня найти? — наигранно-удивлённо спрашивает он, прищуривая глаз и хитро поглядывая из-под спущенных ресниц. — Птичка напела, — беззаботно отвечает рыжеволосый мальчишка, пристраиваясь рядом и закидывая руки за голову. На земле лежать неудобно, или, быть может, он покамест ещё не привык. Медные волосы огнём растекаются по изумрудной траве, и Дазай мысленно подмечает, что выглядит это чертовски красиво. — И как же молодого графа отпустили в такую глушь? Совсем одного, да и в такую рань? — чёрт ухмыляется, подёргивая хвостом. Вот так расслабленно болтать с человеком, лёжа на солнечной поляне, пожалуй, самое лучшее, что может быть в жизни. Мелодичное журчание реки, щебет птиц на ветках столетних дубов, стрекотание сверчка где-то в кустах... Атмосфера уюта так и царит, и это его, Дазая, дом, и впускать в него человека — своего рода маленькое открытие, достижение в жизни, тем более, если этот человек — граф, чей брат славится в кругах охотников на нечисть.       Рыжий между тем придвигается ближе. Рука к руке, их пальцы медленно переплетаются. Сердце наворачивает кульбиты, не слушаясь разума. Юноша прикрывает глаза, слегка улыбаясь уголком губ, и Дазай, не сдержавшись, легко касается своими губами его. Такой лёгкий порыв, но сколько же вложено чувств в одно простое касание...       И, о, боги, его губы... Они подобны самым лучшим лепесткам роз. Такие нежные, гладкие и до невозможности сладкие. Лесной демон готов отдать своё бессмертие, лишь бы ему позволили никогда не расставаться с этим человеком. Ему не нужно большего, лишь бы он был рядом. Лежал, приютившись у бока, именно там, где когда-то вынул стрелу с серебряным наконечником, что едва не убила Осаму.       Юноша не знал, что за чувства роились у него в груди. Ведь так спокойно становилось на душе, стоило сбежать из дома рано утром, когда лес ещё окутан ночным лиловым туманом, но розовато-золотые лучи восходящего солнца уже ползут по молодой траве... Он любил вот так приходить в обитель демона, отчего-то зная, что тот не причинит вреда, не обидит. Пускай его вид доверия не внушал — мрачные рога на голове, демонический хвост с остриём, как у стрелы, на конце — но в глубине души юноша был уверен, чувствовал, что рядом с Осаму ему ничто не грозит. Можно прикрыть глаза, расслабив веки, задремать, а бес будет поглаживать по голове, приятно массируя кожу длинными коготками. — Скажи, а ты любишь птиц? — беззаботно спрашивает юноша.       На ветке в таинственном ожидании затихает певчий дрозд, будто бы ожидая ответа. Словно человеческий язык ему не чужд. — Люблю, — говорит Дазай, и в голосе его слышна капля печали. — Быть может, в прошлой жизни и я был птахой, — он вздыхает, грустно улыбаясь. — А ты считаешь птиц свободными? — юноша на это, прикрыв глаза, молчит, обдумывая вопрос. — Ответ предельно прост. Свободы не существует. Мы не можем запретить птицам пролетать над нашей головой, но мы не позволим им садиться нам на голову и вить на ней свои гнёзда. Подобно этому мы не можем запретить дурным мыслям иногда приходить к нам в голову, но мы должны не позволять им гнездиться в нашем мозгу. И, если ты считаешь, что птицы поистине свободны, то ты ошибаешься. Никто не свободен. Ведь даже птица привязана к небу. — Мрачноватые у тебя сегодня размышления, — граф перекатывается на спину, раскидывая руки в стороны. Лазурные глаза направлены в самое сердце небес. Глаза, в омутах которых бес готов утонуть. — Неужто ты горьких ягод наелся, пока я не видел? — Откуда ж мне их взять? — чёрт тихо смеётся, прикрывая глаза. — Ни одна ягода ещё не поспела. — Я знаю, что в твоей пещере есть запасы, — по его лицу ползёт задорная ухмылка. — И я прекрасно знаю, что практически всё, что ты собираешь — ядовитое или противное на вкус.       Дазай хихикает, плавно покачивая кончиком хвоста. Ему на ухо садится бабочка, и он, дёрнув им слегка, сгоняет её, ибо терпеть не может щекотку, когда как маленькие лапки насекомого только это чувство и приносят. — Ничего от твоих глаз не скроешь, — с напускной обидой бормочет он спустя какое-то время, прищуриваясь и смотря прямо в голубые омуты. — Я же о тебе пекусь, ну, — юноша протягивает руки, запуская пальцы в каштановые локоны, и нежно чешет за ушком, как кота. Признаться, если бы Дазай вдруг замурлыкал, он бы даже не удивился.       Наступает молчание, не нарушаемое абсолютно ничем, кроме чарующей мелодии леса. Приятно журчит ручей недалеко, и где-то там, на дне, обязательно проплывает сейчас какая-нибудь мелкая рыбёшка, сверкая перламутровой чешуёй, точно самое дорогое пиратское сокровище. Шелестит камыш, и, выпучив глаза, на камне сидит толстая жаба, надувая шары по бокам головы, и громко заливисто квакает, созывая дружков. Над водой парят стрекозы, издавая забавный «т-р-р-р», стоит им пролететь достаточно близко к демону. А он лишь ухом ведёт, отгоняя насекомых. Вот кого-кого, а их он не любит. Быть может, потому что порой какой-нибудь особо противный жучок цепляется за кончик хвоста и медленно взбирается вверх, цепкими лапками больно дёргая короткие невидимые волоски в разные стороны.       Природа вокруг завораживает и приятно радует глаз. Облака медленно плывут по небу, гонимые свежим ветерком, и это, безусловно, просто волшебно — вот так беззаботно лежать на сочной весенней травке, в окружении природы, и ни о чем абсолютно не думать. Просто глядеть на покачивающиеся от ветерка деревья и наблюдать за плывущими по ясному небу облачками, расслабившись и отдавшись полностью жизни.       Когда ты бессмертен, порой теряешь сам смысл бытия. Ты можешь жить вечно, но не чувствовать ничего. Тебя не будет волновать, что где-то есть люди, которые страдают, мучаются, испытывают боль и страх. Порой тебя не волнуют даже находящиеся рядом люди, ведь создавать невидимую связь с человеком ровно бессмысленно. Ведь рано или поздно все живые существа покидают этот мир, только ты, бессмертное нечто, остаёшься, продолжая влачить своё существование в полном одиночестве. У тебя нет сердца, что способно к сопереживанию, что понимает людские эмоции, поэтому ты не способен испытывать такие чувства. Тебе не нужно сострадать, ведь ты — бессмертное существо, что обмануло само время, саму смерть, и теперь просто безгранично существует на земле. Кажется, что во всём твоём бытие нет смысла.       И всё же, ты чувствуешь.       Чувствуешь боль, и пытаешься её заглушить. Но это не всегда удается. Не удается заглушить ту боль, которая терзает изнутри. Это не та физическая боль, которую чувствуешь, когда остриё меча вонзается в твою кожу, или когда ржавая пасть капкана врезается в твою ногу, или когда серебряный металл касается твоих запястий. Физическую боль можно заглушить и залечить: рано или поздно кровоточащая рана покроется свежей коркой, и останется лишь шрам. Но вот эта та душевная боль, которую ты никогда не испытывал ранее. То, что несвойственно такому существу, как ты. Это та боль, которая жгла сердце, но отзывалась приятной дрожью по всему телу.       И Дазай не понимал, в голове просто не укладывалось, почему, стоит оказаться в поле зрения рыжеволосого парнишки, сердце начинало вытворять невесть что, и даже чёрт не имел понятия, что творилось с его же телом. Приятная дрожь на губах, порхающие бабочки в животе, и глаза, блестящие глаза, которые не спрячешь, таинственно отвернувшись, ведь граф непременно возьмёт лицо обеими руками, такими теплыми и мягкими, и нежно повернёт к себе, коснётся кончика носа своим, мило улыбнувшись, и хихикнет. Он запустит руки в пышные кудрявые волосы, приласкает, почешет за ушком, и будет сладко-сладко целовать, прижимаясь своими губами к губам демона. Его лицо будет сиять, а щёки — очаровательно краснеть, а Осаму в который раз не сможет отвести взгляд от россыпи веснушек на носу и скулах. Не в силах сдержаться, обязательно проведёт по ним тыльной стороной ладони, при этом изобразив самую мягкую, на какую только способен, улыбку.       «Должно быть, я влюбился», — подумает граф, вновь и вновь устремляя взор в чистое голубое небо, такое же ясное, как и его глаза, пока под боком будет мирно лежать лесной дьявол, покачивая хвостом.       «Должно быть, я влюбился», — с усмешкой произнесёт в мыслях Дазай, ненавязчиво касаясь губ когтистым пальцем и словно бы ощущая огненный цветок поцелуя, что, казалось, распустился совсем недавно...

***

— ...Проснись! Чёрт бы тебя побрал, да ты он сам и есть! — бурчал Чуя, пихая в бок демона, и тот, резко распахнув глаза, тут же принял сидячее положение, не до конца осознавая, что только что произошло. Сон моментально испарился из памяти, словно его и не было. — Что происходит? — зевая и понемногу успокаивая бешено стучащее от резкого пробуждения сердце, спросил Дазай и потянулся, похрустывая затёкшими суставами и высоко вытягивая руки. — Что происходит! — передразнил юноша, уперев руки в бока и нахмурившись. — Ты спал себе, не зная забот, а мы могли бы давно уже дойти до цветка! — Чш-чш-чш-чш, не кричи так, — зашептал бес, шевеля ушками и прислушиваясь. — Не разбуди их... — Кого — их? — Моих дурных мыслей, ха-ха-ха! — он завалился обратно на землю и рассмеялся, закрыв лицо рукой. — Мерзавец! — прорычал Чуя и схватил его за грудки, намереваясь хорошенько встряхнуть. Но, впервые увидев, как беззаботно смеётся, точно малое дитя, и улыбается демон, вскоре отпустил его рубашку и поднял руки в сдающемся жесте. — Ладно-ладно. Посмеялись и хватит. Нам пора в путь, не забывай. — Как уж тут забудешь, когда рядом такой бука, как ты, — демон в один прыжок поднялся на ноги и ткнул пальцем Чую в щёку. — Нам незачем торопиться, слышишь? Везде успеем, я тебе ещё и экскурсию проведу!       Видно было, что он хотел добавить ещё что-то, но, не найдя слов в себе на убийственный взгляд Накахары, горестно вздохнул и развёл руками, делая несколько шагов и останавливаясь, чтобы махнуть рукой и позвать за собой человека. — Идём уж, раз торопишься.

***

      Быстрым шагом преодолевался путь. Скалистые макушки и каменистые склоны тянулись на множество километров, и, если бы Чуя не шёл, как будто за ним гонится стая диких собак (вообще, за спиной то и дело слышались шорохи и шёпот явно не дружелюбных существ...), то горы, окружающие Ущелье Смерти, они вдвоём обогнули бы только спустя дня два-три. А так, быстро-быстро переставляя ноги, демон и его компаньон вышли на бескрайнюю равнину к закату.       Никто из них не обмолвился и словом во время пути. Дазай вяло тащился позади и тяжело вздыхал. Чуя догадывался, что при каждом движении его раны трескались, расходились и приносили жуткую боль, но не спрашивал. Он сам-то еле-еле видел дорогу перед собой: из-за большой потери крови всё в глазах плыло, превращаясь в словно бы отражение мира в водной глади, разбушевавшейся во время ветра. Накахара то и дело щурился, хмуря брови, и смотрел то себе под ноги, пытаясь сфокусировать взгляд и не упасть в какую-нибудь расщелину, то поднимал взгляд и всматривался в даль, стараясь разглядеть, что, где да как. — Ещё шаг и я умру! — подал голос Дазай, и Чуя, словно из дрёмы вырванный, рассеянно огляделся вокруг и остановил взор на демоне. Тот сел, а после, хныкнув, растянулся на толстом бревне, порыкивая и вздыхая. — Мы не можем просто так остановиться, эй, — юноша в два больших шага достиг его и попытался поднять, но тело чёрта словно в один миг стало тяжёлым, точно сотворено из камня. — Встава-ай! Немножко же осталось! А время на исходе! — Да что ты так печёшься за своего братца названного! — фыркнул бес и отвернулся. — Пускай проклятье поглотит его, и будет сразу на несколько проблем меньше!       За эти слова он получил звонкий подзатыльник, и, не рассчитав, врезался лбом в ствол бревна, после болезненно застонав. — Ну серьёзно, — протянул Дазай. — Такое ощущение, что его жизнь тебе дороже собственной! Так мучаешься, проходишь столько испытаний — до сюда люди никогда раньше не добирались! — и всё ради какого-то... — он не договорил, поджав губу и опустив уши, опасаясь снова получить по голове за острый язык.       «Если я скажу тебе, что моя, именно моя жизнь в опасности, ты вообще развернёшься назад и исчезнешь, а меня бросишь тут», — со вздохом подумал Накахара, сдавшись и присев на бревно рядом с бесом. Тот скучающе водил когтем по коре, вырисовывая что-то.       Чуя потёр затылок, заодно массажируя ладонью шею и часть плеча. Пальцы ненавязчиво прошлись по особенно горячему местечку — метке, напоминающей чем-то цветок паучьей лилии. Сколько себя помнил, цветок всегда, — с самого рождения, должно быть, — был с ним, и со временем он не только привык к обжигающей метке, но и перестал обращать на неё внимание, считая, что та появилась вместе с насланной ведьмой порчей. Но если чёрно-красные отметины на теле росли и расползались всё сильнее с каждым днём, то цветок оставался неизменным всю жизнь. — Хорошо, мы устроим привал, — наконец сказал Чуя, сползая на землю и опираясь спиной на бревно. — Отдохнём, наберёмся сил, и завтра же дойдём до цветка. — Не думаю, что получится так скоро... — Это был не вопрос, Дазай. Мы дойдём до цветка и точка. Всё. Я устал ждать.       Бес не ответил. Он лишь поджал губы и тихо вздохнул, покачивая головой. Каштановые кудри рассыпались по лицу, когда он, повторив за Чуей, соскользнул с дерева и устроился на шелковистой траве, устремив взор в небо.       Звёзды миллиардами драгоценных камней рассыпались по тёмно-зелёному полотну, не переставая мигать, словно переговаривались между собой на своём, звёздном, языке. Луны в этом мире не существовало, а может, Дазай просто никогда не бывал здесь в то время, когда серебристый серп правит небосводом.       Чуя, заснув, опустил голову демону на плечо, и, не будь он в царстве грёз, обязательно бы выкинул сейчас какое-нибудь дерзкое слово и с брезгливостью отстранился бы, стряхнув с себя невидимое присутствие нечистого. Но он спит, так что Дазай, слабо улыбнувшись, осторожно коснулся его макушки своей щекой, вдыхая до боли знакомый и такой родной сердцу аромат. Каждый человек пахнет по-особенному, и в мире нет запаха более чарующего и сладкого, как запах Накахары. И кровь его особенная на вкус: такая же сладкая, и будто бы даже с нотками лесных ягод. И почему-то, стоит Дазаю хоть слегка учуять запах его крови, сознание сразу же переносится в несуществующее место: тихое, умиротворённое, на берегу спокойной реки, текущей через чащу, где только-только прошёл весенний ливень и наполнил всё вокруг своей свежестью. — Мой Чуя... Я так долго тебя ждал...