Платоничество

***

— Значит, вам уже всё равно? — Нет, мне не всё равно. Мне до такой степени не всё равно, что я болен от этого. Рэй Брэдбери "451 градус по Фаренгейту"

      Жарко и холодно.       Душно и тошно.       Уилла трясёт, как ненормального. Во рту у него, кажется, до такой степени сухо, что язык с минуты на минуту отвалится. Вся жидкость изо рта «переместилась» в кожу, превратившись в пот. Тот медленно стекает на кровать, простыни его впитывают, становясь мокрыми насквозь.       В комнате неприятно находиться. Здесь слишком жарко, а каждый вдох и вовсе даётся почти с непосильных трудом. Наверное, на одно лишь дыхание уходит больше сил, чем на ту же пробежку. Как тяжело... как позорно лежать в постели, потной и вонючей, и гнить – как труп – из-за боли.       Голова раскалывается по «швам». Уилл даже верит в то, что один из маньяков проник в дом, накачал его – Уилла – наркотиками и принялся разбивать молоточком череп. Медленно, но сильно. Каждый подобный «удар» ощущается невыносимой пыткой, вырваться из чьего плена не позволяет слабость.       Она проникает в каждый миллиметр тела. Подняться на ноги или хотя бы сесть не выходит. На конечностях, словно висят огромные гири, каждая из которых весит больше тысячи килограмм. От этого даже перевернуться на другой бок – непосильная задача, не стоящая никаких сил.       Уилл лежит с открытым ртом, смотрит в одну точку и старается думать. Мысли ватные, скользкие и отказываются собираться в кучу. Они выпрыгивают из рук, скачут непонятно куда и дразнят.       Невозможно отвлечься от боли, жара и бреда. Это ощущается огромной несмешной шуткой жизни. Будто все те преступники, которых поймали при помощи Уилла, собрались вместе и решили отомстить за своё заточение. Они проникли в дом, накачали наркотиками, кинули гнить на кровать, а потом взяли острый гвоздь и молоток и стали стучать по голове с целью расколоть череп на части.       Хорошая пытка со стороны маньяка, истинная мука со стороны «жертвы». Только она в плену не у психопата, а у простуды. Непонятно правда, почему она проходит так тяжело. Обычно Уилл легко переживает простуду. Он закидывается таблетками, спит больше обычного и работает.       Сейчас же не до обязанностей, не до маньяков, не до Джека и не до студентов. Необходимо встать и привести себя в порядок или хотя бы позвонить Джеку, чтобы предупредить о состоянии. Руки не поднимаются, пусть и телефон прямо-таки разрывается от настойчивых звонков.       Они режут уши, барабанные перепонки готовы с минуты на минуту разорваться из-за этой противной трели, что ни на секунду не смолкает, играя на нервах. Они гниют, разваливаются на части, превращая Уилла в беспомощного овоща, не способного даже в туалет сходить, чтобы справить нужду.       Возможно, физическое состояние настолько паршивое, потому что оно мешается с моральным. Разуму тоже сейчас невероятно плохо, ведь перед глазами то и дело мелькают олени и Джейкоб Хобс. Ещё по телу расплывается странное удовольствие от воспоминаний о том, как было приятно убивать Джейкоба Хопса. Дело не в благом намерении «избавить невинных девушек от смерти», а самим ощущением того, что именно от твоего решения зависит чужая жизнь.       Уилл моргает, тяжело дышит и мечтает дотянуться до тумбочки, где стоит стакан с водой. Наверняка она нагрелась из-за высокой температуры (или она таковой только кажется?) в комнате. Плевать. Просто плевать. Сейчас хочется просто утолит жажду, устроить в «пустыне» потоп.       Телефон продолжает разрываться от звонков. Его Уиллу хочется бросить в стенку, чтобы хоть на мгновение оказаться в тишине. Возможно, тогда удастся уснуть и больше не проснуться. На удивление, подобный вариант событий не пугает, а только расслабляет и заставляет слабо и вымученно улыбаться.       Собаки начинают гавкать. Уилл морщится и впервые проклинает себя за количество питомцев. Они сейчас действуют на нервы и по ощущениям вбивают последние гвозди в крышку гроба хозяина. Тот издаёт странный хрипящий звук, чувствуя, насколько сильно головная боль усиливается. А ещё дышать тяжело: нос забит до такой степени, что слизь стекает по глотке.       Кто-то открывает дверь, если верить звукам, пробивающимся сквозь писк в голове и телефонный звонок. Будет иронично, если в дом, действительно, пришёл маньяк. Интересно, как он будет убивать? Возьмёт нож и просто зарежет? Или придумает нечто более изобретательное?       Собаки лают, а шагов почти неслышно. Наверное, они «тонут» в мягком ворсе ковра. Только вот Уилл на физическом уровне чувствует вторжение на свою территорию. Беспокойства совершенно нет. Есть странное умиротворение, перетекающее в предвкушение перед личностью, зашедшей в дом.       Дверь со скрипом открывается, и в комнату заглядывает Ганнибал, одетый в один из своих дорогих костюмов. Почему-то Уилл цепляется именно за деньги сейчас. Впервые он думает о том, что Ганнибал богат, чертовски богат. Такому человеку, как он, не следует даже смотреть в сторону дома Уилла.       Тот не здоровается, а заходится в приступе дикого оглушительного кашля, рвущего глотку. Сесть, чтобы уменьшить риск подавить соплями и слюнями, не выходит. Уилл просто беспомощно прикрывает рот ладонь.       Ганнибал подходит и помогает сесть. Это позволяет Уиллу нормально откашляться, но вскоре голова принимается кружиться от резкой смены положения. В глазах темнеет, от чего лицо гостя расплывается.       – Я так понимаю – температуру ты не мерил, Уилл, – говорит Ганнибал, прямо-таки пожирая взглядом потное вонючее тело.       Оно не отвечает и только издаёт непонятные звуки, косясь в сторону стакана с водой. Ганнибал понимает намёк и подносит сосуд к чужим губам. Уилл пьёт жадно, быстро, чуть ли не давясь.       – Сейчас умоем тебя и поменяем твоё постельное бельё. Потом поймём, что с тобой дальше делать, – твёрдо заявляет Ганнибал.       Такому человеку как он нет смысла возиться с пациентами, когда они болеют. Тут явно роль играет не врачебный долг, а какие-то личные чувства. Вполне возможно, что природа у них не дружественная.       Уилла сейчас подобное мало волнует. Он позволяет Ганнибалу позаботиться о себе.

***