Платоничество

***

So lie to me But do it with sincerity Make me listen Just for a minute, Make me think There's some truth in it Depeche mode «Lie to me»

      Ганнибал искусно пользуется тем, что знает все болевые точки Уилла. Ещё при первой встрече он выяснил, что Уилл не в силах сохранять здравое мышление под напором долгого зрительного контакта, причём, однобокого, со стороны собеседника, кем бы тот ни был. Ему доставляет неподдельное удовольствие наблюдать, как Уилл смотрит куда угодно, но только не в глаза. Чувствовать, как он напряжен и бессилен, ведь знает, что за каждым его действием наблюдают и не упустят из виду ни одну слабость. К тому же, во взгляде Ганнибала всегда наблюдались циничные нотки, что ошибочно принимали за презрение. Под действием такого взгляда, надменного, от чего Уилл чувствует себя униженным, и вместе с тем — наполненным чем-то, что он ещё не разгадал, мужчина невольно съеживается, хочет сбежать, но некуда — от Ганнибала Лектера так просто не уйти.       Только сейчас, будучи на коленях перед Ганнибалом, Уилл полностью осознает всю ту власть, что имеет над ним Ганнибал: как и моральную, так и физическую. Он больше, сильнее — его не так трудно сломить, в отличие от Уилла, который от одного лишь взгляда весь разламывается внутри, отчего Ганнибалу приходится каждый раз собирать его по кусочкам, чтобы потом сломать снова, и так — по кругу. Но, возможно, причина в том, что нельзя сломать то, что уже давно сломано. От бесчувственных и пустых глаз Лектера в сердце начинаются холода. Такие же глаза были у отца Уилла: они так же не выражали абсолютно ничего живого, или же что-то такое, что не поддавалось никакому рациональному объяснению. И Ганнибал не позволит узнать, что кроется за ними, пока не увидит в том необходимости.       На шею приятно давит ошейник, затрудняя дыхание. Уилл не признается, что ему до безумия нравится это чувство, хотя Ганнибал, пожалуй, уже догадался, не упустив из внимания вставший колом член и щенячье выражение глаз. Уилл всем своим видом так и молит усилить давку, а ещё лучше — заменить ошейник сильными руками Ганнибала. Ошейник, точь-в-точь собачий, так же имеет поводок. Ганнибал в любой момент может потянуть Уилла за собой, и Уилл, как послушная собака, вынужден будет пойти за ним куда угодно, даже если от того будет пахнуть чужой собакой, даже если он потянет за собой в пропасть. Уилл, несмотря ни на что, побежит за Ганнибалом, наивно виляя хвостом, потому что больше не может представить свое существование без него. Это пугает вплоть до неприятной боли в животе и учащения сердцебиения.       В ночной тьме все органы чувств обостряются, все воспринимается ярче и острее. Прикосновения Ганнибала Лектера, мимолетные и грубые, заставляют все внутри промерзнуть. Лектер толкается членом в рот Уилла, потягивает ошейник на себя, блуждает пронырливым взглядом по его лицу, вкушая его сдавленные стоны. Тот изнывает от нездорового желания боли, которую должен причинить именно Ганнибал и не кто иной. Но Ганнибал всегда сохраняет некоторое расстояние между ними, чтобы не зайти слишком далеко, или, скорее, чтобы держать Уилла на грани между рассудком и безумием, ведь так он становится более уязвимым и податливым. Так он никуда не уйдёт. Ганнибал играет с ним, мучает, но не дает возможности окончательно сойти с ума. Он не допустит, чтобы Уилл в полной мере получил то, чего так хочет. Причина банальна и смешна — Ганнибал, пусть и не хочет себе в этом признаться, боится, что Уилл в какой-то момент перенасытиться им, и оттого ему наскучит быть в этих отношениях. Между ними всегда должно присутствовать нечто такое, что представляется запретным, неправильным, то, что нужно скрывать от чужих глаз.       Иначе все станет слишком легко и просто.       Эти отношения душат Уилла и не дают спокойно вдохнуть. Они на вытканы из плодов больного воображения и одиночества. Ганнибал сжимает руки на горле Уилла не так сильно, и тем не менее не убирает их, отчего воздуха недостает. Уилл колеблется на грани между жизнью и смертью под контролем Ганнибала, но не сопротивляется. Его руки — как виселица, на которой Уилл свисает, но все еще остается в сознании, долго и мучительно умирая, потому что веревка недостаточно затянута на шее. Рядом с ним было лишь одно-единственное мгновение, не было прошлого, как и, впрочем, будущего.       Уилл на несколько мгновений поднимает глаза на Ганнибала, и встречается с его взглядом, еще более полным пустоты, чем когда-либо. Пустоты настолько глубокой, что Грэм буквально проваливается в неё с головой — он не смеет отвести взгляд, не задаёт вопросов, не осмеливается сдвинуться с места. Его окутывает холодом, ноги немеют и во рту становится сухо, одновременно хочется убежать и остаться здесь навеки. Грэм так и не научился справляться с этим взглядом, что пленяет, беспрекословно подчиняет, почти добровольно загоняя в клетку. Этим взглядом, таким чистым, бескрайним, вмещающим в себе всю вселенную пустоту, и от того — безмерно пугающим, ведь он не выражает вообще ничего.       Ганнибал отстегивает ошейник с тонкой шеи Уилла, но воздуха будто по-прежнему не хватает. Что-то наседает так тяжело на легкие, подобно сонному параличу, отчего хочется расстегнуть воротник, открыть окно нараспашку, впуская в себя холодный воздух. Но этого не удастся сделать, пока рядом есть Ганнибал. Где бы Уилл ни был, он следует, наступая точь-в-точь в оставшиеся на земле следы, тихой тенью на стене.

***