MS-15

      Честно говоря, ситуация с компьютером нихуево так выбила меня из колеи. Потому что Крису это пиздец как не понравилось, и он ушел разбираться вместе с Андреасом, потратив на это несколько дней. Андреас не находил проблемы, проверяя раз за разом на вирусы, но Криса было не переубедить — он был уверен, что ошибка есть, и что лично он вносил одни данные, а у меня отображались другие.       Как такое возможно? Воспроизводилась ли такая же ошибка на других компьютерах? Что, в конечном итоге, видели Хавьер и его клиент? Правильные ли цифры отображались у них, или наше приложение сбоит на разных компьютерах по-разному?       Внутренняя тревога возрастала, потому что меня преследовало ощущение, что я не контролирую ситуацию, что я чего-то недоглядел. Кристофер ходил взвинченный, требовал перепроверить клиентские счета дважды, трижды. Беспощадно заебывал Оливера и Джорджа, а я ему даже не пытался перечить, потому что доверял. Доверял сейчас так сильно, как не стоило бы, возможно, но в его действиях была логика, во всем его теле ощущалось напряжение, и он отнесся к ситуации с моим рабочим компьютером более, чем серьезно.       Ошибка на моем ноуте могла повторяться на других устройствах, а значит, надо было проверять всю систему, искать уязвимость. Они диагностировали комп, искали взлом, сторонние подключения, да хуй знает, чего они только не искали, но не было никакой видимой проблемы, а может Андреас и его команда системно проебывались и не могли ее обнаружить.       Хавьер не звонил, и мне оставалось надеяться, что это хороший знак. Потому что спросить в лоб — совершенно недопустимо. Реакцию этого эмоционального и непредсказуемого итальяшки я никак не мог прогнозировать, поэтому прямых вопросов предпочитал не задавать. Все мои клиенты отличались порядком ебанутым нравом, но к этому можно было привыкнуть. С арт-дилером сходу все пошло через жопу, от момента его выходки в моем доме до неожиданного сближения и его чрезмерной тяги меня всем демонстрировать.       Хавьер позвал на очередную встречу, и я тут же согласился. Хорошая возможность узнать его настроения, нейтрально обсудить работу, не вдаваясь в детали и не уточняя, все ли хорошо. Но это оказался лишь очередной «светский» вечер, если так можно было назвать игру в покер среди самых кровожадных наркоторговцев Южной Америки. Они имели отношение к Синда, а вот уж с кем бы я совсем не хотел связываться — так это с самым лютым мексиканским картелем. Вообще не та аудитория, с которой стоило бы сближаться, но и отказываться, практически демонстрируя неуважение — крайне хуевый расклад.       Армандо был тоже приглашен на вечер, и я не сразу заметил его, одетого, как всегда, во что-то пестрое, но неожиданно необщительного и тихого. Желтая рубашка и такой же яркий платок выглядели кричаще, а этот цвет считался траурным у мексиканцев. Я не был уверен, мексиканец ли Армандо, поэтому сразу делать выводы по поводу траура не стал, хотя желтый цветок в нагрудном кармане пиджака как будто намекал. Про взаимоотношения Армандо с Андером не было известно толком нихуя: вместе их не видели, на мероприятиях они держались равнодушно и холодно. Хавьер, к моему удивлению, не проявлял к Армандо никакого внимания, а это было довольно странно, ведь они пытались сотрудничать до того, как итальянец пришел на встречу ко мне. Может, между ними тоже возник какой-то конфликт? Стоило бы узнать, чтобы подобрать в общении с Хавьером соответствующую риторику. Ну так, на будущее.       Мой так называемый конкурент курил в одиночестве на большой террасе, на которую я тоже вышел в перерыве между партиями — сам не играл, но с людьми общался. Я наблюдал за ним, раз за разом улавливая тоску во взгляде, хотя, вполне возможно, это мое восприятие дорисовывало те чувства, что я ожидал бы увидеть у отца, потерявшего сына. Очеловечить его, что ли — хуй знает.       — Армандо, — окликнул я его, подходя, и он тут же вскинул глаза, стоило ему обернуться на мой голос. Протянутая ладонь, крепкое рукопожатие, короткий кивок — я привык, что этот человек куда более общительный, но не в этот раз.       — Деймон, — голос звучал глухо, не выражал никаких эмоций, словно в нем что-то потухло, погасило все краски. Неужели? Истинное лицо, настоящие чувства?       — Я хотел бы выразить свои соболезнования, — пустой взгляд моего собеседника скользнул по мне, словно он не понял, что я имею в виду. — По поводу гибели Андера, — не хотелось уточнять, но пришлось, чтобы Армандо меня понял. И он понял, а лицо изуродовала кривая, болезненная усмешка, открывающая в нем, все-таки, человеческое.       — Благодарю, Деймон. Твои слова очень важны для меня, — по лицу Армандо читалось одно: этот разговор ему нахуй не уперся. А мне он как раз пиздец как был необходим, поэтому приходилось лезть пальцами в еще совсем не зажившую рану. Не то чтобы мне было не похуй, но вести себя стоило прилично.       — Прости за неуместный вопрос, конечно, но я, как ты знаешь, работал с Андером, и его убийство стало для меня большой и неприятной неожиданностью. Понимаю, что тебе крайне неприятна эта тема, но может у тебя есть предположения, кто бы мог стоять за этим? — мой тон выражал сострадание на максимум, а сам я думал только о том, насколько мне удавалось отыграть образ растревоженного дикими новостями человека.       Армандо молчал, но было видно, что это не игнор, а, скорее, тихая задумчивость. Подбирал слова или решал, отвечать ли мне искренне или послать нахуй, потому что я доебался до едва знакомого человека, залезая в кровоточащие сердечные раны.       — Он попытался обмануть очень влиятельного человека. Глупый, самоуверенный мальчишка, пытался кому-то что-то доказать, никого не слушал, лез, куда не стоит, за что и был казнен, — какая же горечь и тоска сквозили в его словах. Я так отвык от живых эмоций у этих прогнивших людей, что чужая боль бросалась в глаза своей неожиданностью. — А Хануно не щадит таких. Ему в принципе пощада и прощение не знакомы, — Хануно, блять, опять он. Что это за черт? Почему его имя лезло отовсюду, но он все равно умудрялся оставаться анонимным?       — Хануно? — заговорил я после паузы, которую сделал специально, чтобы Армандо мог, при желании, закончить мысль. — Я слышал несколько раз это имя, но так и не понял, кто этот человек.       — Его многие знают под прозвищем «Хан». И он — глава самой опасной тюремной группировки. И не только, — Армандо, как и все информаторы, из которых я пытался выудить хоть что-то, рассказывал очень дозированно и уклончиво, словно одно упоминание этого имени ввергало их всех в ужас. — Я искренне желаю тебе никогда с ним не пересекаться, Деймон, — он смотрел на меня печально, но без злости или нравоучений. Дружеский совет? Ну надо же. — Это очень жестокий и опасный человек. Ему не стоит переходить дорогу, даже просто пытаться. Он всегда заберет свое, а уж какой ценой…       Армандо замолчал, отворачиваясь. Разговор явно был закончен, но я все равно выразил ему слова поддержки и соболезнований еще раз. Оставляя скорбящего отца одного, я подумал, что получил от него за столь короткий разговор гораздо больше информации, чем от всех, с кем я прежде пытался говорить о Хануно.       Значит, Андера убили за то, что он перешел дорогу Хану, а этот человек — глава тюремной группировки. Сколько их в Южной, да и Северной Америке? Не счесть. Мы и проверять их заебемся, и найти не сможем. Да и непонятно, зачем, ведь в любом случае — он мотает срок, а такие люди обычно сидят с пожизненным. Но Самаэль, вроде как, был представителем Хана на свободе… Что, если этот укурок не такой уж и безобидный?       Я понимал, что залез в какую-то куда более темную и мутную схему, чем она выглядела поначалу, и что все может оказаться или сильно сложнее, или сильно проще, чем кажется сейчас.       Вероятнее всего, связывал несвязуемое, и убийство Андера не имело никакого отношения к нашему сотрудничеству. То, что люди, находящиеся в конфликте, оказались объединены одной сделкой — не критерий того, что остальные участники сделки вовлечены в разборки. Мы не при делах, я бы вообще не узнал, что Андер где-то перешел дорогу Хану, если бы мне не рассказал Армандо: все поджимали хвосты и старались слиться с любого разговора, где упоминалось имя Хануно. И мне постепенно становилось понятно, почему.       Надо было обсудить это все с Крисом. Пиздец как надо было, но срываться со встречи, тем более с той, где были представители Синда, — я не мог. Все что угодно, блять, можно, но не проявлять неуважение к таким людям. Поэтому мысли во мне роились, не находя выхода, но еще и возможности сосредоточиться на них. Хаос, но не тот, привычный, а зловредно ебущий голову.       Когда я приехал домой, почти все уже спали. Только Андреас сидел у себя в кабинете, и Блонди не было на этаже, потому я двинулся в ванную: башку настойчиво ебало размышлениями, а принятие душа — всегда что-то медитативное и успокаивающее.       Не знаю, сколько я проторчал под потоками воды, но моей любимой наркоты в его спальне снова не нашлось, так что я просто двинул к себе. Душ не помог, вообще ни капли. Ничего не становилось понятнее, только путалось сильнее и сильнее. Надо было усилить безопасность дома, сто процентов. Пусть это превентивная мера, но я чувствовал, что все стало сильно напряженнее с убийством Андера. Загривком чувствовал, самой, блять, кожей. Словно мы залезли в куда более сложное дело, чем оно изначально показалось. Словно затянуты в игру серьезных людей, став посредниками там, где пиздец как не стоило бы.       Дверь знакомо скрипнула, а на пороге появился Крис, весь максимально домашний, в одних спортивных штанах и с чуть влажными волосами: видимо, был в зале и принял душ там, внизу. А я как завис, задумчивый, у стола, так и не сдвинулся с места, только голову повернул к нему.       — Все в порядке? — знакомое, крепкое тело за спиной, легкий поцелуй в плечо, и влажные капли с волос прохладой заскользили по спине. Успокаивало. Привычно-странно, но стабильно, куда лучше, чем душ.       — Не уверен, — хрипло выдохнул я, откидывая голову к нему, и сразу же почувствовал губы на линии челюсти, по щеке и скуле. Мягко, легко, так, что сразу нежностью накрывало, ставшей такой важной за последнее время, такой желанной.       — Давай завтра поговорим. Я буквально под руками чувствую, что тебе необходимо расслабиться, — ладони, чуть шершавые от железа и оружия, но привычно ласковые, скользнули по бокам и на живот, к груди и на шею. Он гладил, окутывал собой как теплым одеялом, притягивая в объятия и прижимая к себе.       — Давай, — смысла спешить не было никакого, до утра все равно мы ничего не узнаем, а отказывать себе в его прикосновениях — точно нет.       Блонди, подхватывая пальцами челюсть, мое лицо повернул к себе, так, чтобы целоваться можно было медленно и жарко, сплетаясь языками. И лаской по горлу, по шее, на живот и ближе, ощутимее. Я даже не дернулся, почувствовав задницей его быстро напрягшийся член, потому что заводился он, равно как и я — за полсекунды. А тут ещё и руки пьянящие, умелые сжимали кожу, тянули к себе и дразнили: пальцами по груди и легко ногтями царапнули соски, чтобы затвердели сразу же, откликаясь. А следом— под моё полотенце, обхватывая твердый член и сразу же языком слизывая первый стон.       Пиздец, как же от него вело. Когда он трогал, то шансов отказаться не было никаких, потому что слишком охуенно, слишком заводило, слишком отлетала башка.       Полотенце уже валялось у ног — когда? А губы по шее, все жарче и настойчивее, не поцелуями, а жадными засосами, так что могли бы остаться следы, но похуй. Я спиной вжимался в него, пока он зубами не пробежался по загривку, так что я снова застонал сквозь закушенную губу. Было в этом что-то низменное и животное, когда прихватывают так, что хочется подставиться.       — Блять… отрава такая, — и его смешок в ухо ответом, а потом поцелуй в шею ещё жарче, такой, что я проваливаюсь в это ощущение, вообще забив на то, что членом о задницу он трется все интенсивнее, а рука его дрочит наоборот — медленно, с оттяжкой, поглаживая у головки.       Размазанный возбуждением и лаской, я полностью проебываю момент, когда мы оказываемся у кровати, как он меня толкнул на нее, а я, блять, послушно упал, жопой кверху, а по спине сразу же потекло теплое массажное масло, а волшебные руки, самые желанные руки, с нажимом скользнули по коже. Блять… так вот чего не хватало-то на самом деле! Сильно, но как-то удивительно ласково, так что расслабляет и снимает стресс тяжелого, ебанутого дня. Когда кончиками пальцев по шее сзади и в волосы зарывается, я понимаю, что реальность вообще уплывает. Все тело становится одним сплошным комком нервов, но напряжение медленно, но уверенно сходит на нет под его прикосновениями.       Блонди гладил, нажимал, массировал меня, превращая в подрагивающее желе. Притирался горячим телом, носом в волосы зарывался, ухо дыханием обжигал, проминая вдоль позвоночника и опускаясь на поясницу, так что у меня пальцы на ногах поджались от кайфа, и хотелось мурлыкать довольным котярой. Хор-р-р-рошо… Потянувшись руками вперед, я максимально расслабил тело и почувствовал, как крепкие ладони легли на ягодицы. Глянув на него через плечо, я следил за тем, как маслянистые пальцы с нажимом разминали задницу, но не болезненно, а значительно мягче, чем он колдовал над спиной.       Ниже, по задней части бедер, где неожиданно чувствительно и как-то сладко, большими пальцами под ягодицами, незнакомой, непривычной лаской. Но тело совсем размякло, да и в голове была блаженная пустота, от которой не хотелось отказываться. Слишком много напряжения в ней было за последние дни, хоть с ним, хоть иногда, но можно было позволять себе отпустить контроль и побыть таким: легким и доверяющим.       А вот легкое поглаживание между ягодиц резко вернуло в реальность, так что я глаза распахнул и голову поднял, глядя перед собой.       — Неприятно? — со смешком спросил Блонди, повторяя движение маслянистой подушечкой пальца. Ровнехонько между булок, от копчика до яиц, через дырку, но будто не акцентируя внимание именно на ней. А я в ахуе лежал, плохо понимая, что именно меня в этот самый ахуй ввело: сам факт этого прикосновения или собственные ощущения от него.       — Да нет, — наверное, мой голос звучал растерянно, но Крис быстро уловил мои интонации, смещаясь поглаживаниями снова на ягодицы. Медленно и с мягким нажимом он продолжал массировать, иногда проскальзывая все-таки большим пальцем между ягодиц, слегка поглаживая вход, но не давя.       Ощущение было странным. Не неприятным, но слишком откровенным и демонстрирующим намерения. И я к этим намерениям был охуеть как не готов, сам не сразу заметив, что замер, напрягся, внутренне отстранился. А потом сильные теплые руки потянули меня на бок, переворачивая на спину.       Возбуждение не спало ни на грамм, у меня все еще охуенно крепко стояло, и когда ладони скользнули по бедрам, к паху и на член, обхватывая его жарко и крепко, я снова застонал, подаваясь навстречу движению. Не знаю, почему так, может, потому, что это он? Что даже явное желание сменить позиции вызывает у меня страх и растерянность, но не отталкивает от него? Пиздец какой-то. Было крайне странно узнать о себе такое, но ебал я рассуждать и анализировать, когда горячий рот медленно наделся на мой член, обвивая раскаленную головку языком. Глубже, до упора, так что я только и мог, что задыхаться, ощущая, как он сжимает меня горлом, а маслянистые пальцы скользнули мне под яйца, проводя с мягким нажимом ниже.       Я понимал, чего он хотел, хотя, блять, соображать было очень, очень тяжело. Бедро в сторону, подпуская его ближе, и похуй на все — я буду думать об этом потом, не тогда, когда искусный язык изводил меня удовольствием. Крис вскинул глаза, ухмыляясь даже с членом во рту, а там, во взгляде, вообще никакой адекватности было не найти, как и у меня, наверное.       Быстрее, жарче, ритмичнее, а потом и ниже обожгло проникновением пальца, и я зубы сцепил, зашипев. Не больно, просто странно и непривычно, так что хотелось сжать простыни и голову откинуть, жмурясь, только бы не верить в то, что происходит. Не видеть, просто чувствовать, задыхаясь от эмоций и новизны.       Блять, кажется хорошо, что раньше он мне не сосал, потому что это лишало воли, самоконтроля и здравого смысла заодно. Крис брал в рот так, что я вцепился ему в волосы, сам не понимая, то ли насадить глубже хочу, то ли стянуть его с себя. Он умудрялся держать на грани оргазма, не давая в него рухнуть, находил нужный ритм и замирал четко за секунду до того, как меня должно было бы разъебать. Я рычал, стонал, толкался в уступчивый рот, ощущая еще и мягкие движения пальца внутри. Так похуй было на это, потому что слишком мазало, уничтожало этим безумным, ненормальным кайфом.       Языком по головке, отдрачивая у основания и глядя в глаза — до чего же роскошный, властный и горячий он был в этот момент. Блонди обсасывал меня, как самую желанную сладость. Вынул палец, и, по ощущениям, приставил два, маслянистые и осторожные. Я даже не мог напрячься, меня вообще в какое-то желе превратило, поэтому от проникновения было только ощущение распирания и желание избавиться от просто самого факта наличия чего-то внутри.       — Блять… — рыкнул я, а потом глаза распахнул, ощутив что-то очень… странное и непонятное. Я даже не знал, как описать это чувство, но Крис своими блядскими пальцами задел что-то внутри, и тело отреагировало. Отреагировало неоднозначно, точнее, это было приятно, но в том же время слишком ново и… ну да, странно.       Наверное, я замер дебилом, но Блонди дал мне пару секунд, чтобы я разобрался с собственными ощущениями, а потом перестал щадить вообще.       Двигал ртом и пальцами в одном ритме, жадно лапал за бедра, обсасывал, брал в самое горло, а еще давил на это ебанутое место внутри, от чего тело било током, пока я просто не начал стонать в голос, теряя себя. Это было невыносимо. Это было слишком жарко. Поэтому оргазм просто вынес меня куда-то очень далеко и нахуй, оставив на кровати подрагивающим и, кажется, скулящим животным. Блонди лег рядом, целуя влажные плечи и скулы, улыбался припухшими губами и выглядел так, словно кайфанул не меньше моего. А я блять даже собрать себя не мог, чтобы как-то ему сделать приятно.       Блонди ни капли не смущало то, что я никак не мог прийти в себя. Он просто сел мне на грудь, обхватывая себя кулаком и жадно глядя на меня. Ритмичные движения рукой, так близко у моего лица, что я понимал, прекрасно, блять, понимал, что будь у него уверенность, что я не дам ему пизды, уже вставил бы мне в рот, вгоняя в глотку и трахая так, как хочется ему. Но блять, нет. Это мой внутренний блокер и барьер, я и не собирался этого делать, поэтому и Криса обхватил за талию, не давая натворить хуйни.       Он уперся рукой над моей башкой, такой красивый и отъехавший в этот момент, что я только жадно пялился на него, поглаживая охуенное крепкое тело. Десять секунд, буквально десять секунд ему потребовалось, чтобы кончить себе в кулак и мне на ключицы. И блять, какой же он нереальный в своем экстазе… Как красиво сокращался пресс, как сбивалось дыхание. Тихий, слабо стонущий, жестко кусающий собственные губы, идеальный, блять, не меньше.       Блонди сполз, укладываясь всем телом мне на грудь. Тяжелый, конечно, но это не имело значения, потому что любимая наркота переплелась со мной ногами, ткнулась носом под челюсть, тяжело и жарко дыша, и разве что не заурчала. А до меня начало доходить, что он так-то меня пальцами выебал, а я от этого еще и испытал много странного и по-новому приятного.       Противно не было, я вообще не испытал ни отвращения, ни злости или негодования… просто, блять, странно. Наверное, я просто догадывался, что рано или поздно он покусится на мою задницу. И этот охуевший лис пристал ко мне, даже не обсудив со мной! Просто уничтожил меня крышесносным минетом, таким, чтобы я ничего сказать не мог, потому что речевой аппарат переключило, и он работал только в режиме скулежа. Хитро, блять, ничего не скажешь. Я еще лежал и думал, а надо ли ему что-то сказать по этому поводу? Но, зарывшись лицом в мягкие светлые волосы, чувствуя легкие бесконечные поцелуи на шее, я понял, что трахаясь с мужиком, так или иначе рискую оказаться в другой роли. И то, что он хотел бы меня взять — скорее нормально, чем нет. Сам же с ним обсуждал предпочтения и желания, сам же выяснил, что Блонди нравится как снизу, так и сверху.       — Задница ты, — я даже не пытался звучать грозно, просто зарывшись ему в волосы и целуя в висок, обозначил легкое недовольство. — Мог бы хотя бы предупредить.       — Если бы я тебя предупредил, ты бы начал об этом думать, — в голосе Криса была слышна насмешка, и я впервые не нашел, что ему сказать в ответ на эту реплику. Да, думал бы, еще как. Все мозги себе и ему бы выебал сомнениями. — А так ты просто был со мной. Расслабленный и безумно сладкий, поэтому… — он поднял светлую кудрявую башку у меня с груди и чмокнул в губы коротко, скатываясь на кровать рядом. — Ты просто получал удовольствие и новый опыт, неспособный заниматься никому не нужной рефлексией. Считай, что я тебя избавил от мозгоебли.       Я расхохотался в голос, понимая, насколько же хорошо он узнал меня за то малое время, что мы вместе. Понял, как я могу грузиться по определенным вопросам, насколько мне иногда требуется стабилизатор, не дающий провалиться в тяжелые мысли, или хотя бы своевременно вытягивающий меня из них.       Узнал ли я его? Не уверен, совсем. Он оставался ебаной головоломкой, сложной настолько, что каждый раз, когда мне казалось, что я нашел нужную детальку и разгадка уже близка, буквально вот-вот и все станет на свои места, понятно, логично, то в очередной раз понимал — нихуя. Каждое мое новое действие приводило к тому, что все путалось еще сильнее. Кристофер был сложный, закрытый, многослойный. Мне, наверное, потребовались бы годы, чтобы разобраться, что находится в этой светловолосой голове. Но его тянуло ко мне, он проявлял ответную нежность и ласку, так что я просто предпочитал игнорировать бесконечный ворох вопросов, который возникал у меня каждый раз после общения с ним.       Что ты такое? Зачем ты так сблизился? Почему позволил?       Но, удивительным образом, внутренний тремор и истерика куда-то делись. Заглохли, заткнулись, просто исчезли — хуй поймешь, но мне перестало рядом с ним быть не по себе. Наоборот, все чаще хотелось ласкать и притягивать ближе, целовать до тихих вздохов и напряженного тела, которое умело быть необычайно мягким и податливым. Не только в сексуальном вопросе: Крис в принципе умудрялся становиться ручным котом, который приходит и требует его любить.       И в том положении, в нашей реальности, где не было ничего стабильного и прогнозируемого, он стал для меня кем-то своим и близким. Тем, к кому можно прийти, кому можно мордой в загривок ткнуться и просто выдохнуть. Наверное поэтому я не мог сейчас на него злиться. Не поняв, начал просто принимать, привыкать, западать. Он был рядом, тонко чувствовал мое настроение и состояние, думал со мной, обсуждал со мной, наблюдал и подставлял плечо. В любой операции требовались люди, которым можно довериться, но Кристофер был тем, за кем я перестал следить, а стал тем, с кем я хотел просто быть рядом.

***

      Город успокоился так же неожиданно, как начал бурлить. Словно где-то, вне зоны моего влияния, произошли изменения, мирные переговоры или еще какая хуйня, и все затихло. Не было громких разборок и перестрелок, не было скандальных убийств, даже воздух будто очистился, и запахи грязи и крови стали не такими концентрированными. Тишина пугала тем, что расслабляла. Создавала иллюзорное ощущение безопасности, даже когда внутренне я понимал, что в Сальвадоре такое просто невозможно. И в любой момент все может пойти не так. За три года в синдикате привык вращать головой на триста шестьдесят градусов, беспрерывно сканируя окружающую обстановку и выхватывая взглядом мельчайшие детали. Тренированный мозг умел выделять даже неважные, казалось бы, отклонения от нормы, что не раз спасало мою и не только задницу.       А тут — две недели тишины. И пусть нас все разборки напрямую не касались, но мы так или иначе были связаны или пересекались с людьми, которые оказывались внутри лютейшего пиздеца, серьезных стрелок, даже показательных, типичных для Мара, казней. Вибрирующее от бесконечного напряжения тело перестало реагировать, расслабилось, слилось с обычным рабочим ритмом. Даже Хавьер не ебал мозг и будто бы меньше уделял мне внимания, перестав таскать за собой везде, где можно. Мы все еще регулярно пили бренди и вино, курили сигары и обсуждали дела, но меня не покидала мысль, что он как-то замешан в убийстве Андера.       Не покидала, но и не сильно ебала мозг, потому что мне все равно было не до покойного юриста. Главное, что Оливер работал нормально, хоть и заметно потух. Лезть к нему в душу я не стремился, потому что отношения у нас были не близкие, да и кроме того, он всегда оставался закрытым отшельником, крайне редко выползающим на общие собрания. Теперь это стало еще заметнее, хотя надо отдать ему должное, он старался держаться. Криса к нему я подослать не мог, потому что и у них отношения были в формате делового нейтралитета, и я не замечал, чтобы они как-то общались. Вот с Камилой Блонди умудрился сохранить приятельские отношения, даже не переходящие за грань флирта, хотя птичку к нему заметно тянуло.       Они все еще с Андреасом решали проблемы с моим компом, пока Крис не плюнул и два дня назад не отдал ноут Камиле, решив, что если их две башки не справились с решением, то может у девочки что получится. Мне даже новую технику не дали, просто за неимением такой в резиденции, но я по этому поводу не сильно переживал, отправляя отчеты с ноутбука Криса.       Все шло чисто слишком долго. Непозволительно долго. Скорее… так не бывает. Особенно после событий прошедших недель. Я буквально чуял, что должен грянуть пиздец: что-то на подкорке орало об этом. То ли интуиция, то ли паранойя. Психика ко всему привыкает, в том числе к режиму повышенной боевой готовности, быстро переводя это в состояние нормы, а не тревожного ожидания.       Кажется, это был вторник. Рутина. Какая-то обычная работа с документами, нетипично жаркий вечер для июля в Сан-С*, когда не знаешь, то ли остужать себя лимонадом, то ли еще больше разогреть вином. В кабинете было душновато, но не настолько, чтобы хотелось уйти на балкон. А тут еще и Блонди ввалился в кабинет, без стука, хмурый и очень сосредоточенный. Я впервые видел его таким, поэтому неосознанно перенял его настроение.       — Деймон, а кто имел доступ к твоему ноутбуку? — от его вопроса внутри похолодело. Что-то было пиздец как сильно не так, поэтому я судорожно начал вспоминать, кто из команды имел непосредственное отношение к моей рабочей машине. И в голову приходило только одно имя.       — Андреас, — спустя небольшое время ответил я, вскинув глаза на него. Крис нахмурился еще сильнее и скрестил руки на груди. — Да что, блять?!       — Камила обнаружила причину, но проверяла эту версию еще почти сутки, потому что сама не могла поверить. Дело в том, что твой компьютер… как бы это объяснить? Условно говоря — он подделка, — я скривился, выдавая лицом, что нихуя не понимал, о чем он говорит. Крис вздохнул, потирая виски, и откинулся бедрами на стол, за которым я сидел с бумагами. — Как бы, блять, объяснить… это клон настоящего компьютера, то есть на твоем рабочем ноутбуке запущен эмулятор, который воссоздает деятельность реальной машины, но таковой не является. Ты выполняешь на нем действия, например, отправки писем, но они не воспроизводятся. Это контролирует какой-то другой компьютер, который принимает решение, можешь ты выполнить то или иное действие. Например, если ты ищешь что-то в интернете, то какой-то другой компьютер тебе позволил это делать. Если ты отправляешь письма, то на другом компьютере есть разрешение для твоего на отправку писем. И на примере нашего приложения, которое мы разработали для Хавьера, это раскрылось. По чистой случайности я запомнил данные SWIFT-перевода, и они не совпадали с теми, которые отображались у тебя в системе. То есть… твоим компьютером кто-то управлял, а у тебя была игрушка с ограниченным количеством действий. Ты даже не мог видеть, как реально работает наше приложение, тебе показывали только те цифры, которые хотели, чтобы ты видел.       От его слов меня бросило в холод, а потом сразу в жар. В груди бешено забилось сердце, адреналин хуярил вовсю, но я сидел, с расширенными глазами и вцепившись руками в подлокотники кресла.       Как, блять?! Как я мог столько это не замечать? Кто, и как давно мог творить такое у меня под носом? Как долго это продолжалось?       В мозгу роились вопросы, на которые не было ответа. Хотя сейчас я понимал, что он был, но озвучить не мог. Пиздец. Какой же пиздец. Неужели Андреас? Все это время? Но нахуя?       В памяти сразу всплыла разборка, что случилась пару месяцев назад. Когда мой ныне покойный клиент приехал устраивать нам адок, обвинив в обмане и воровстве. Теперь все обретало новые краски, ведь я и вправду мог его наебывать? И не знать об этом? И Андреас это провернул, сам? Прямо у меня перед носом?       — Может ты вспомнишь, были ситуации, где тебя подводил компьютер? — Крис, идеально считав мое состояние, не пытался коснуться, успокоить или как-то подбодрить, потому что любое тактильное взаимодействие со мной сейчас превратилось бы в неминуемую вспышку.       — Письма, — хрипло выдохнул я, поднимая на него пересохшие глаза. Я слишком долго сидел, не моргая, так что уже даже щипало, но понял я это не сразу. — Когда ты приехал и после, я писал несколько письменных запросов, но они раз за разом оставались без ответа. Я просил раскрыть больше данных о тебе, но мне ничего не отвечали. В телефонных разговорах мы не поднимали подобную тему, — мне нельзя было озвучивать имена участников операции, но вслух я это не говорил, — Крис и так прекрасно понимал, почему, просто кивнув на мою реплику. — Но отчеты… они приходили своевременно. Как мне кажется.       Я уже ни в чем не был уверен. Приходили ли на самом деле эти отчеты и письма в головной офис? Какую информацию отправлял мой компьютер, что из входящих или исходящих данных блокировалось Андреасом или кем-то, кто еще был причастен к этой подставе?       Пиздец. Какой же пиздец.       В голове не укладывалось. Мысли — ебучим ворохом, и все о черепную коробку бились. Хотелось кинуться и дать пизды Андреасу, вжать локоть в горло и надавить так, чтобы даже скулить не мог, но я понимал, что это моя агрессия, задавленная и подавленная, полезла наружу. И я готов был выплеснуть ее, потому что сдерживающие факторы сейчас казались незначительными. Меня наебывал мой же человек, у меня под носом.       Мысли настолько гудели в башке, что я не сразу услышал шум наружный. Только когда вскинул глаза на Блонди, мир словно обрел краски, и я понял, что на нас напали. Над резиденцией грохотом лопастей оглушали кружащие вертолеты, донеслась автоматная очередь, а следом звон бьющихся стекол: в здание с окон заходила штурмовая группа, в том числе в мой кабинет. И мы с Крисом, не сговариваясь, перевернули ебаный тяжелый, как камень, дубовый стол, прячась за его столешницей. И это было очень, очень хуевое убежище, но в моем кабинете выбор был критически ограничен, и отстреливаться тоже было нечем.       Дерево от пуль не спасает — об этом знали мы оба, но у нас не было вариантов. В кабинет влетели двое, вооруженных и экипированных, с масками на лицах, но они не открыли огонь, пока с двери не зашла наша команда безопасности. По нам с Крисом не палили, хоть и обнаружили моментально, но я в тот момент не успел подумать, насколько это странно. Вокруг стрельба, грохот и звон стекла, автоматных очередей и криков, ебучая какофония звуков, в которой нихуя не разобрать, кроме внезапно отчетливого крика снаружи: «Демону не предъявляли, его не трогать».       Прячась за блядской столешницей, я чувствовал себя беспомощным и беззащитным, даже не понимая, что происходит в остальной части здания. Практически перед лицом эти пидоры положили двоих моих мужиков, а потом где-то близко, слишком близко, донесся рваный вскрик.       Крис. Блять.       Он, похоже, неудачно расположился за столешницей, или хуй знает, что произошло, возможно, пытался оглядеться и словил пулю в ногу. Мое внимание не было сосредоточено на нем, поэтому я упустил момент его ранения, отвлекшись на стрельбу в дверном проеме и моего падающего замертво бойца. Но когда увидел, что под моим Блонди расплывалось кровавое пятно, а сам он схватился за мое предплечье, стремясь прижаться, мир сжался до его синих глаз и стремительно бледнеющих губ.       Вокруг стрельба, мы под огнем, а я смотрел на него, смотрел неотрывно, за губами пересохшими следил, по ним же слова разобрать пытался, но не выходило ничего. Слишком громко, слишком, блять, размыто перед глазами от дыма и пыли. А он на груди моей лежал, прижимался так доверчиво, и, кажется, ничего не видел, кроме моих расширенных от ужаса глаз. Смотрел так тепло, словно поддержать хотел, а меня собственный пульс учащенный глушил больше, чем автоматная очередь в здании.       Страх за себя давно исчез за ненадобностью. Мне надо было ему помочь, и все что я мог, это перетянуть раненую конечность. Рубашка была льняная, когда-то красивая, только критически не подходила по эластичности в качестве бандажа. Ебаная беспомощность. Я прижимал его к себе, перебирал волосы, старался согреть остывающее тело собой, просто быть с ним. Не оставлять, не дать ему сдохнуть, хоть на себе вытащить отсюда. Пока мы в перестрелке, пока все происходило именно так, я понимаю, что не смогу его вытащить. Надо было переждать, просто переждать.       — Крис, смотри на меня. Я здесь, я тебя не брошу. Просто подожди, родной, блять, просто подожди немного, — глаза синие, любимые, смотрели неотрывно и нежно, хоть моргал он все медленней и медленней. Улыбаться пытался, а у меня сердце в мясо, меня в куски разъебывало, потому что я никак не мог ему помочь.       Мои люди отстреливались, сквозь автоматные очереди были слышны крики, грохот и мат, но я не мог оценить обстановку, прекрасно понимая, что нихуя не сделаю. Без защиты, невооруженный, с теряющим кровь Блонди на руках. Он смотрел на меня, держал за предплечье, терся лицом о грудь и говорил не бояться. Мне, блять, не бояться! Держался, держался из последних сил.       А потом все затихло.       В один момент словно все звуки в мире исчезли, и я даже на секунду подумал, что оглох или меня контузило. Но нет. Я сидел на полу своего пижонского кабинета, как щитом закрытый дубовой столешницей, измазанный быстро вытекающей кровью Кристофера.       Боевики покинули здание почти тем же путем, что и зашли в него: выбежав из расстрелянного в пыль дома, улетели на вертолетах, оставив за собой разруху и трупы. Блонди отключился от кровопотери, и я прижимал его к себе, до последнего прижимал, даже когда приехала неотложка и увезли его. Я не помню, кто из наших выживших бойцов вызвал помощь и как эвакуировали раненых. Слишком много звуков, шума: крики, суета, сирены скорой помощи… А он молчал. На переносках лежал белый и без сознания. Не пытался отшутиться, не пытался успокоить меня, не поддерживал просто своим присутствием где-то за правым плечом. Лежал в отключке, а у меня браслеты на правой руке кровью его пропитаны, пахли ею же, отвратительно отдавая металлом и чем-то сладким.       Восемь трупов. Восемь, блять, трупов.       Приехавшие спасатели, чудом добравшиеся до нас быстро, констатировали смерть Андреаса, Оливера и Джорджа. Трое моих, трое максимально приближенных, тех, с кем я провел плечом к плечу три года. Пятеро мужиков из службы безопасности. Жертвы ебаной перестрелки, которой не должно было быть вообще.       Кто, блять, кто?!       Кто, сука, пришел в мой дом, убил моих людей? Кто отдал приказ, по чьей наводке это произошло, кому мы, блять, перешли дорогу?       Резиденция — в руинах. Кровь, пыль, грязь и бесконечно преследующий отвратительный запах смерти. Кабинеты и спальни уничтожены далеко не все, и это выглядело так, словно они зашли, точечно выполнили задание и вышли. И обучены были, вооружены качественно, что можно бы заподозрить, что это спецназ, но нет, конечно нет. Чьи-то псы, только охуенно дрессированные, обученные и выполняющие задание.       Мысли упорно не хотели собираться в стройный ряд. Я не помнил ночь, не помнил следующий день. Все смазано и нечетко, от перегруза не удавалось воспринимать реальность адекватно. Оставшейся командой мы сменили локацию, экстренно переезжая в другой дом. Камила, милая птичка, практически не разговаривала с того дня. Бледная и потерянная, она не могла прийти в себя, и я понимал ее, как никогда. Рухнула мне в руки, разрыдалась беспомощно, а я позволил ей, как единственному теплому и своему человеку из оставшихся.       Скользя пальцами по выбоинам в деревянной поверхности столешницы, я вспоминал только глаза Кристофера. И его тускнеющий взгляд я не забуду никогда уже, наверное. Как синели губы, которыми он все равно мне улыбался и пытался что-то там ободряющее сказать. И весь его вид давал понять одно: истинные эмоции скрыть не удалось.       Ситуация — пиздец. Восемь моих человек, в один час, в один момент, по конкретной наводке и чьему-то ебучему приказу. Уже не оставалось сомнений, что это — заказ. Я много раз хоронил тех, с кем работал. Задания были разные, ситуации были разные, уровень угрозы бывал куда выше, чем здесь, но потеря команды била по мне. Это всегда боль и травма. Это всегда ужас, который приходится подавлять, и даже тренированный мозг не может, не должен адекватно и равнодушно воспринимать подобное.       Несмотря на свежую информацию об Андреасе, что он оказался предателем, хуй знает за чью команду вообще играющим, я не мог легко перенести его убийство. Это был мой человек, я с ним работал, я его ценил. Теперь его нет. А мне дальше работать так, словно похуй. Но не похуй же, ни капли.       Джордж. Моя вечная заноза в заднице, эгоистичный и раздражающий кусок дерьма. И как, блять, как можно было справиться с потерей такого человека? Который иногда казался личным отражением — настолько мы бывали похожи.       Оливер. Закрытый, молчаливый, талантливый парень. У меня не было с ним никакой душевной близости, но он вызывал огромное уважение. С ним было спокойно и комфортно работать, ему можно было доверять в профессиональном плане, а друзей я заводить и не стремился.       Их всех больше нет. А мне надо работать дальше: продолжать операцию, связываться с клиентами, предупреждать о возможных паузах или задержках в процессе, выслушивать тонны недовольного пиздежа и успокаивать их, обещая, что в ближайшее время все выровняется и пойдет по привычным рельсам. Мне необходимо теперь держать на себе тех, кто выжил, особенно испуганную и потерянную Камилу, забивая на собственные чувства и переживания. А в душе не было спокойно, в сердце с каждой потерей что-то умирало.       И мне бы заниматься отчетами, связываться с головным управлением, чтобы срочно начать делать ротацию людей, полностью изолировать стороннее влияние, засветиться в кругах и показать себя живым и адекватно оценивающим сложившуюся ситуацию, но все мои мысли — о Крисе, который не приходил в себя. В памяти только его глаза лихорадочно блестящие, холодные руки на запястье и щетинистая скула на груди.       Он потерял очень много крови. И не приходил в сознание несколько часов, пока его состояние не стабилизировали. Я не мог, блять, не мог сорваться к нему, сидеть в палате и заебывать врачей бесконечными просьбами помочь. Мне надо было оставаться на своем месте, надо было оставаться сильным и взвешенным, но не получалось. Меня разрывает от боли и страха за него на мелкие лоскуты. Мир снова сузился до одного конкретного человека, и такая зацикленность не могла привести ни к чему хорошему, но я дал себе неделю.       Неделю, в течение которой я только работаю, бухаю по вечерам и звоню в больницу дважды в день. Неделю, пока меня все вусмерть заебывают: клиенты, начальство, команда, безостановочные телефонные разговоры, а я держусь исключительно на морально-волевых, не срываясь в ебучую клинику, хотя хотелось выть собакой раненой, падая ему в ноги. Тереться лицом о руку и умолять его не сдохнуть. Просто вернуться ко мне и быть рядом.       Без Криса стало плохо. Погано так, что хочется лезть на стены. С ним все переживалось бы в разы легче, а не так, как сейчас. Когда я один на один с ебущим черепную коробку стрессом, переживаю потерю и пытаюсь восстановить рабочий режим сам, то понимаю, что не выдерживаю. А он в больнице, тоже сам, но ему еще и херово, больно и почти невозможно со мной связаться. Пока я жалею себя, мой Блонди — борется за жизнь, и от этого становится тошно. За себя, за него, за нас, блять, да — за нас.       Браслеты пропитаны его кровью. Те самые браслеты, что я ему когда-то, кажется, очень давно, показывал, рассказывая историю каждого. И смысл каждого практически был писан кровью, но теперь впечатления усилились. Теперь от одного взгляда на коричневые пятна становилось больно в груди.       Его стабилизируют, и крепкий организм начинает восстанавливаться. Меня оповещает об этом медсестра на восьмой день его пребывания в больнице. И я готов благодарить всех врачей, молиться всем богам, лишь бы он быстрее пришел в себя. У Криса нет там сотового, и привезти я ему тоже не могу, потому что в ближайшие дни должны будут прибыть новые люди. Юрист и безопасник, да. Чужие, но похуй. Лишь бы не стали слишком своими, потому что второй раз переживать подобный ад не хочется совсем.       Птичка пока не оживает. Она за мной ходит хвостом, тихо работает в моем новом кабинете и всячески показывает, что ей не по себе оставаться одной. Не гоню, конечно, ей нужна поддержка не меньше, чем мне. Хоть мы почти и не разговариваем. Она много работает, контролирует то самое приложение, которое мы сделали для Хавьера и его клиента. Берет на себя задачи покойного Андреаса, часто созванивается с головным управлением, обсуждая с ними необходимых людей. Со мной советуется, конечно, но я ей сразу говорю, что сил вникать у меня нет. Пусть отбирает тех, кого считает нужными, а мне предоставляет резюме. Количество людей мне абсолютно не важно, мне важно, чтобы все снова заработало как надо. Цинично, но я все еще оставался руководителем операции.       Камила выдала мне новый ноут, настроив на нем все, и сидела со мной несколько часов, чтобы показать и доказать, что все чисто, работает как нужно. Мы вместе отправляли письма, проверяли их доставляемость с помощью каких-то приложений, тестировали работу нашего продукта. Я обсудил с ней ту ситуацию, не желая погружаться вглубь — еще не успел разозлиться на Андреаса так сильно, чтобы хотеть сейчас пидорасить его. Понимаю, что когда приду в себя, когда станет больше свободного времени и обстановка чуть разрядится, одним из первостепенных вопросов будет: как Андреас это все организовал и нахуя. Но потом, немного позже.       Хавьер звонил уже дважды, но ему я сразу сказал, что в нашем командном составе грядут большие изменения. Сил говорить о том, как все было — никаких. Повздыхал, проявил сочувствие, спросил, не нужна ли мне помощь, а у меня одно желание: послать их всех нахуй. И чтобы не лезли, блять, в такие острые моменты, чтобы дали хоть немного передышки, но всем поебать, и это ожидаемо.       Я чувствую, что мне критически нужен отпуск, чтобы съебаться с гребаного города, отключиться на время от уничтожающей реальности, дать себе передышку и покой беспокойному разуму, но без Криса — нихуя. Без него все не так. Все совсем не так, когда он не дышит тепло в шею, когда не притягивает к себе за талию, укладывая подбородок на плечо, когда не говорит: «Давай вслух», и мы можем часами обсуждать что-то, что обоим одинаково интересно. Я погряз и провалился, да, но мне от этого больше не плохо. Мне гораздо хуже без него. И я даже не могу сейчас приехать к нему в клинику, что душит, пиздец как душит меня.       Завтра должен приехать новый юрист. Мне предстоит вводить его в курс дела, рассказывать обо всем, обучать особенностям местной работы. И если бы мне кто сказал, где на все это брать силы — я был бы очень благодарен, честно. В такие моменты слишком сложно быть профессионалом, когда наружу лезет уязвимое, людское.       Бухать больше не хочется, от алкоголя тошнит. От людей тошнит еще сильнее. Я бездумно смотрю фильм поздним вечером в своем кабинете, потому что спальня пока что чужая. Там нет привычной атмосферы и любимых вещей, нет ожидаемого спокойствия, нет Криса. По вечерам становится одновременно больно и похуй. И даже когда в кабинет стучится и тихонько, как мышка, вползает Камила, у меня нет сил реагировать на ее хмурое лицо. Явно же не приятные новости принесла.       — Деймон, тут случилось кое-что… я пробивала по закрытым базам данные по Андреасу. Думала, что может найду какую-то связь с преступными группировками, может, прошлый опыт, — Камила вскидывает красивые черные глаза и замолкает. Словно не хочет говорить.       — И что там? — устало спрашиваю, потянувшись за сигаретами. Надо подтолкнуть ее, видимо, раз сама не может. Терпеть не могу такие игры, но с птичкой все равно стараюсь быть помягче. И так ей досталось.       Камила подходит, смотрит нервно доли секунды, а потом открывает ноут, вводя сложный пароль, и на экране я вижу резюме. Взгляд не сразу цепляется за что-то, пока в очкарике с темно-русыми короткими кудрями я не узнаю… Криса. Моментально подаюсь ближе к экрану, жадно вглядываясь. Глаза быстро скользят по документу, цепляясь за новую, до ахуя пугающую информацию.       Трэвис Форд. Секретная разведывательная служба МИД Великобритании , тринадцатый отдел: спецоперации. Конец первого тома.