MS-15

      Это мое задание, это же работа! Основная, постоянная часть моей жизни. Я давно в профессии и я к ней привык. Все это уже не должно воздействовать на меня так сильно, менять эмоциональное состояние или ввергать в ужас, но отдельные люди – все еще могут.        Хан он… даже не человек. Это темная, инородная сущность, волей непонятно кого облаченная в человеческую оболочку. Рядом с ним буквально становится тяжело дышать, а легкая рубашка прилипает к моментально взмокшей спине. Его взгляд скользит по мне, сверху вниз, а потом прямо в глаза. А я, как неоперившийся малец, хочу вжаться спиной в кресло, подтянуть ноги к груди и сделать вид, что эта похабная ухмылка, расчертившая его лицо, ничего не значит и не несет никаких обещаний.        Напряжением как бетонной плитой прижимает, когда страх отходит на задний план, оставляя лишь оторопь перед более опасным, мощным хищником. Отвратительное чувство, такое знакомое и регулярно приходящее в течение всего моего задания в Ла Дэм, снова возвращается и превращает меня в потерянное и оглушенное нечто. Это “нечто”, к счастью, не вырывается наружу, его удается усмирить и загнать куда-то глубоко. Самоконтроль – мой вечный спаситель, защищающий от любого воздействия как мембрана, не пропускающая лишние, видимые эмоции ни внутрь, ни во внешний мир.        Я безбожно туплю, не додумываясь встать поприветствовать гостей, и лишь рука Деймона, коснувшись моего плеча, возвращает меня в реальность. Киваю ему благодарно, отмечая напряженный взгляд, но успокаивать его сейчас не время. Да и не факт, что я смогу – тут самому бы не сорваться.       Хозяин вечера, а теперь всем совершенно ясно, кто нас сюда пригласил, не подает руки, а молча подходит к столику и ненадолго останавливается, рассматривая необычные глаза Деймона. А потом переводит взгляд на меня, но смотрит почти равнодушно, садясь за столик и доставая из внутреннего кармана пиджака пачку сигарет.        На моем счету много заданий, но, к счастью, лишь три из них ломали по хребту, насильственно взращивая во мне новые реакции, привычки, алгоритмы поведения и нестираемые рефлексы. Они сделали меня тем, кем я являюсь сейчас, кому не нужно каждый раз полностью перевоплощаться в новую персону ради задания, потому что того человека, кем я был изначально – уже не осталось. Криво сшитый из разных, не подходящих друг другу по текстуре, плотности и цвету лоскутков разных материй, сформировавших одновременно и уродливую, и прекрасную мозаику – этим хаотичным месивом стал тот, кто когда-то звался Трэвисом, а теперь от него осталась лишь внешняя оболочка.        Но он (или я?) все еще умеет чувствовать, бояться и тревожиться, просто живые эмоции стали второстепенны и не так важны. Реакции и проявления – в приоритете, а они четкие, правильные, создающие нужный образ. Я приучил себя подавлять внутреннее, чтобы внешнее не страдало.        Встреча с Ханом, не человеком – личной травмой, – шокирует так, словно для меня она стала огромной, ужасающей неожиданностью. Мне отчаянно хочется себя обнять, погладить по голове и вообще свалить куда подальше, но нельзя. Потому что передо мной стоит он –  мое задание. Все, что происходило в рамках этой операции до, было лишь дорогой к человеку, с которым мне надо снова наладить контакт и сблизиться. Но блять, это не просто преступник, не просто убийца и глава тюремной группировки. Это уникальный, единственный в своем роде человек, рядом с которым выжить такому как я –  уже огромное везение, а мне предстоит второй раз найти с ним общий язык. И благо, что эта краткосрочная рефлексия отступает быстро, оставляя меня наедине со здравым смыслом.        Сегодня я не один, рядом со мной есть Демон, на связи – Камила, а за спиной целая команда, и на меня это обстоятельство влияет. Я чувствую поддержку просто от самого факта, что по левую руку от меня сидит мой человек. Не припомню, чтобы за всю свою карьеру позволял себе с кем-либо так же сблизиться, считая это больше уязвимостью, чем поддержкой, но сейчас такие простые и важные человеческие отношения оказывают положительный эффект на мою ментальную систему.        – Поблагодарить? – переспрашивает Деймон, пусть и понимает, о чем речь. Выстраивает диалог таким образом, чтобы передать инициативу беседы Хану. А я молчу. Молчу и чувствую слабость, разглядывая знакомые черты бывшего любовника, пытаясь разобрать его эмоции, так, словно мне это когда-либо удавалось прежде.        – Конечно, – он даже не ухмыляется, одним только голосом выдает насмешку, демонстрируя полное отсутствие уважения к собеседнику.        Однако, самим разговором и инициированной встречей дает понять, что уважение Деймон имеет шанс заслужить. А я все пытаюсь разобрать, зачем эта самая встреча была организована. Еще и так “таинственно”. Его появление и без того вызывает много вопросов. Мне, откровенно говоря, ни один не хочется задавать.       Состояние стабилизируется, мысли не так бешено бьются в черепной коробке. Непозволительные девяносто секунд выброса кортизола прошли, и я наконец-то снова ощущаю себя в собственном теле. Есть очень ограниченное количество триггеров, что воздействуют на меня и дестабилизируют мгновенно. Их мало, и большинство из них я давно уже знаю, но… Как бы ни старался, сколько времени ни потратил, но полностью избавиться от этих тревожных вспышек мне не удалось.        – За то, что сохранил мне жизнь? – Деймон подается чуть вперед, словно в поклоне, и смотрит в черные глаза настоящего демона. Быстро понимает, что весовые категории не равны, и тягаться сейчас с Ханом и его свитой – смерти подобно, потому уступает, выбирая правильную стратегию поведения.        – Я убрал крыс, которые прямо у тебя под носом развели логово и благодаря твоей слепоте наебали на деньги огромное количество уважаемых людей. А ты, как пубертатный подросток, был слишком увлечен хер пойми чем, – черные глаза скользят по мне, намекая на то, “чем” именно был увлечен Деймон.        Обесценивает меня, выставляя пустым местом, обесчеловечивает, чтобы потом, видимо, без лишних эмоций и сострадания делать то, что намеревается. Объективно нет никакого смысла строить прогнозы и пытаться предугадать, что этот человек планирует сделать.       В его лице не читается брезгливость или злость, лишь знакомое равнодушие сытого капского хищника, который убивает ради забавы и острых ощущений, сначала доведя жертву до исступления, но даже не планируя сожрать. По мне скользит этот спокойный, мажущий мазутом взгляд, и я чувствую, что в нем есть интерес. Он его не скрывает, просто подавляет, пока мы среди людей, но характер этого интереса распознать не могу. Угроза пытки, наказания или злость на бывшего любовника, которую можно выплеснуть, только растерев его тело о любую поверхность? Заглядываю украдкой и разбираю. Не хочу додумывать, а в стрессе – рискую.        Чуйка Деймона как всегда не подвела, и мне стоило бы начать прислушиваться к ней, а не просто спускать на тормозах. Его талант не раз подсказывал нам, что близится какой-то ад, а значит, полагаясь на информацию о грядущем пиздеце, мне следовало бы морально готовиться к встрече с Ханом, как к одному из возможных сценариев. Но, походу, я все равно не смог бы.        Все-таки я спецагент, а не супергерой, и, оставаясь внешне невозмутимым, внутри очень сильно хочу поскорее свалить из этого места и дать себе время подготовиться, отдышаться, успокоиться, прежде чем столкнуться с Ханом снова лицом к лицу. Отвратительная слабость, за такое в нашей среде не уважают и даже презирают, но, к счастью, в своей голове я могу быть настолько испуганным, насколько позволяет ситуация. Это даже не страх в чистом виде, он перемешан с разными эмоциями: уважением, удивлением, тревогой. Мне хочется приосаниться, показывая, что я здесь не добыча, а тот человек, которого бывший любовник собственной милостью выпустил на волю, но сознание слегка коротит, перебирая роли и выпуская на передний план то Майкла, то Кристофера.        – Пока что я не думал о том, сохранять тебе жизнь или нет. Тебе повезло, что у меня было хорошее настроение, и я решил подарить тебе шанс доказать, что ты и твое слово чего-то стоите. Мои люди выполнили за тебя самую грязную работу, – Хан говорит спокойно, без толики эмоций, хотя лицо не похоже на глиняную маску – живое, острое, злое. Он переводит взгляд на Самаэля, стоящего у него за спиной, молчаливо отвечая на все вопросы об убийствах Джорджа, Оливера и Андреаса. Вот они – те люди, что ворвались в нашу резиденцию, разнесли к чертям собачьим здание, перестреляли очень конкретных людей, и как равнодушные каратели покинули здание. – Они очистили пространство от грязных крыс, возомнивших, что они могут безнаказанно красть мои деньги. Но несмотря на то, что все это происходило у тебя перед носом, и ты проебал целую схему, как слепой тупой щенок, ты все еще жив. И разговариваешь со мной. Наверное, качественно подставил задницу самой госпоже Фортуне?        Деймон его раздражает. Хан терпеть не может чужие проебы, от них у него буквально планка слетает, причем так, что лучше рядом в этот момент не оказываться никому. Предпочитая не марать руки, намного чаще отдавая грязные дела исполнителям, в такие моменты он самолично разбивал в кашу лица своих ближайших подчиненных, если те допускали ошибки. Не убивал, нет, но наказывал с особой жестокостью, не наслаждаясь этим, а именно воспитывая. Как псов.        Приближенным Хан давал еще один шанс, несмотря на агрессивные методы воздействия. Но всего один. Все потому, что большинство людей в этом мире он считал клиническими идиотами, которым знания и здравый смысл можно вбить лишь болью. А если и после воспитания не дойдет, и бедолага повторно обосрется, то потеря в лице такого неразумного человека – невелика.        На самом деле, понять логику Хана совсем несложно: он жесток, очень требователен и до усрачки пугает любого нормального человека, но он логичен и последователен. Иногда его терпению можно было позавидовать, но речь шла только о тех редких моментах, когда сам Хан считал, что допущенная человеком ошибка заслуживает шанс на исправление, ведь совершена была по глупости или невнимательности, а не из плохих намерений. Тогда он дает время, подчас даже советует и направляет непутевого бедолагу. Но иногда его терпению приходит конец, и он парой умелых, отточенных движений лезвия по горлу избавляет себя и весь мир от очередного урода.        Поэтому сейчас поведение Хана по отношению к Деймону – широкий жест: он дает шанс, дает возможность, даже если считает своего собеседника клиническим идиотом. Впрочем, он же почти всех таковыми считает.        А я сижу, наблюдаю за этой сценой и чувствую себя тормознутым, не понимая, как мне в разговор вливаться. Сейчас даже сторону выбирать нельзя, потому что придется то ли к Хану в ноги кидаться, то ли Деймона грудью защищать. Какая-то идиотская ситуация и ужасно стрессовая в своей нелепости. Пока со мной не говорят, я сохраняю молчание, наверное, выгляжу чутка отмороженным, но сейчас мне пофиг. Пусть лучше я покажусь ему растерянным, робким, испуганным – да каким угодно, лишь бы дал мне время разобраться в своем состоянии.        – Я действительно благодарен тебе. Это моя ошибка, и только мне нести за нее ответственность. Так же как и за всю дальнейшую работу и решение всех возникших на фоне ошибки конфликтов, – воздух в помещении не становится напряженно-плотным, хотя я этого ожидал. Кажется, что Хан, с его темной энергией, должен был бы всех и вся задавить собой, но Деймон, который всецело выказывает уважение, не пресмыкается и не демонстрирует страх. Он спокойно, вежливо парирует язвительные выпады, но не пытается атаковать в ответ. Признает свою ошибку, склоняет голову в почтении, но о шансе не молит. – Все деньги, что мы успели отследить, будут распределены по вашим счетам вместе со следующим траншем…       – О чем ты говоришь, Деймон, – улыбка Хана неожиданная, а еще она такая искренняя, что замираю не только я, но и Демон.        Очень странно и непривычно видеть Хана таким, но его внезапное веселье существенно снижает уровень напряжения между нами всеми. И дает мне возможность рассмотреть его, ведь мы видимся впервые за… даже не знаю, сколько. Время потеряло счет слишком давно.        Мощное, крепкое тело выгодно подчеркивал идеально подогнанный черный костюм из дорогого льна. Распахнутая на груди белая рубашка ярко контрастировала с цветными татуировками. Гладко выбритая голова и слегка небрежная щетина придавали ему брутальности, золотые часы на запястье, несколько широких колец, словно змеи, переплетающиеся с татуировками на пальцах: все это смотрелось на Хане очень органично, умеренно и дорого. Меня удивили его идеально ухоженные руки – большая редкость в Южной Америке даже среди неприлично богатых людей. Им в целом-то похер было на руки, главное, чтобы щедро геля для волос нанести, обвеситься золотыми цепями, да потолще, и облиться парфюмом до состояния невозможности находиться в одном помещении.       Красивый мужик. Странной, рубленной, звериной красотой опасного животного, у которого мускулы под шкурой перекатываются в любом движении, и даже когда он лениво отдыхает, от него веет силой и мощью, которую он уже попросту не умеет контролировать. На него хочется смотреть, взгляд прям липнет, и тело тоже тянет, как бы я ни саботировал эту тягу в собственных мыслях. Хочется подчиняться сильным, отдаваться тем, кто умеет брать. Тяга к нему больная и острая, как лезвие, как стальная нить между страхом и кайфом, злостью на предающее тело и выворачивающим суставы удовольствием, прошивает меня от копчика до загривка жгучим, обжигающим током.        Притормози. Выдохни, не давай личным демонам поднять голову.       Хан и тогда, в тюрьме, значительно выделялся опрятностью среди всех сидельцев: всегда чистый, гладко выбритый и в свежем белье под робой. Ему приносили гигиенические принадлежности и даже одноразовые бритвенные станки – настоящая роскошь в тюрьме. И Хан этим всем делился со мной, и если сначала я думал, что это широкий жест власть имущего человека, то позже понял, что он хотел, чтобы я был такой же чистый и аккуратный, как и он, а еще, желательно, идеально гладкий в определенных местах… блять.        Собственный мозг будто бы издевается, нарочито подкидывает провокационные, унизительные и будоражащие картинки из прошлого, словно стремится дестабилизировать мое и без того шаткое состояние. А мне надо присутствовать здесь, в моменте, фокусироваться и не позволять мыслям затянуть себя в зыбучий водоворот.        – Конкретно сейчас меня не интересуют деньги. Ты здесь лишь потому, что мне нужна ваша разработка. Только условия теперь меняются, – Хан тянется в нагрудный карман, и я напрягаюсь. Что там, знакомое лезвие? Для огнестрельного места не хватит. Сигары. Долбаные сигары. А у меня нервы – ни к черту. – Теперь мои люди будут проверять документы, которые вы нам присылаете. И отчеты мне нужны каждую пятницу и понедельник. Они должны быть идеально вылизаны. Я доступно объясняю? Строчка за строчкой, каждая цифра и буква – все должно быть безупречно. И с личной подписью от тебя и вашего технического директора. А там посмотрим, куда это нас приведет. Текущие обороты – мелочь. Обкатка.       – Я согласен, – легко соглашается Деймон и кивает, потянувшись рукой к бутылке, что стоит на столе. А я, как и большинство присутствующих в комнате, просто наблюдаю за диалогом, понимая, что каждый, кто находится сейчас на встрече, тщательно отобран, и лишних глаз здесь быть не могло. Значит и мне уготована роль, осталось только дождаться и узнать, какая.        – Замечательно. В понедельник Хавьер свяжется с тобой, и вы подпишете все необходимые бумаги, – Хан будто бы теряет интерес к происходящему, откидывается на кресле, а за его спиной щелкает дверная ручка – Серхио, тот самый юрист, кто сразу же скользит своими маленькими мышиными глазками по мне и криво улыбается. Неприятный до подкатывающего к горлу кома, но очень, очень умный человек. Единственный, кто меня знает еще со времен Ла Дэм. – Сэм, Хавьер, проводите Деймона и позаботьтесь о том, чтобы его вечер прошел замечательно.        – Я не оставлю здесь своего человека, – моментально ощетинивается Демон, быстро глянув на меня, а я по глазам вижу – пиздец. Держится из последних сил, чтобы не высказать все, что думает о сложившейся ситуации, очень злится, но встает со своего кресла, когда двое подходят к нему, и экстравагантный итальяшка кладет увешанную кольцами ладонь моему любовнику на плечо.        В каюте царит тишина. Совершенно неуместная и оттого острая в эти долгие секунды. Демон нихрена не собирается уходить, но понимает, что драка – не вариант. Я же вообще не понимаю ничего. Хавьер с Самаэлем замирают, словно дожидаясь отмашки от Хана. Хотя вроде он и так ее дал?        – Деймон, – с улыбкой отвечает Хан, потянувшись к пепельнице, и медленно, наслаждаясь процессом, тушит сигару. Его действия такие спокойные, словно сигары – его личная медитация. А меня в кресло вжимает невиданной силой, будто корабль резко набрал ускорение, и мне бы хотелось сдвинуться с места, да никак. – Здесь нет твоих людей. Покинь помещение.        Красные глаза резко сужаются, Деймон менятся в эмоциях слишком заметно. Не сдерживается ни капли, его реакция ожидаемая, и даже не важно, наиграна она или нет. Оборачиваюсь к нему, глядя в глаза. Эта тишина слишком громкая, слишком понятная всем здесь, ведь я мысленно умоляю его послушаться и сделать то, что от него хотят, и последовать за этими людьми.        Иди уже. Просто, блять, иди отсюда, пожалуйста. Хан – мое задание, и ты не должен спорить, требовать чего-либо и вступать в конфликт с таким человеком из-за меня. Никто не должен.       Отворачиваюсь, опускаю голову, на короткое мгновение прикрываю глаза и снова заставляю себя опустить напряженно сжатые плечи. Не вижу, но слышу, как Деймон выходит из кабинета в сопровождении, как шипит в ответ на мурлыканье Хавьера, а за ними следом выходят и остальные участники встречи, оставляя меня один на один с самым опасным человеком из всех, кого довелось знать.        Открываю глаза, глубоко вдыхая запах тишины и опасности. Все так размеренно и спокойно, как не должно быть. Наблюдаю за Ханом, что расслаблен, как и положено хозяину положения, а он, не поднимая головы, наливает из чайника, по всей видимости, какой-то фруктовый чай в две фарфоровые чашки и пододвигает одну из них ко мне.       – Когда призраки прошлого приходят за тобой, есть ли малейший шанс, что они тебя не узнают под новым именем, а, Майки?  – его голос прижимает меня к креслу и удерживает, стальной хваткой на горло давит. Хан смотрит чуть насмешливо и привычно жестко, так, как умеет только он. – Или теперь тебе больше нравится “Крис”?        Я натягиваю на себя старую-новую кожу. Возвращаюсь в шкуру Майкла, который тогда, несколько лет назад, сидел с этим жутким типом в одной камере, сближался с ним и очаровывался, общался ночами напролет, гнулся под ним с футболкой во рту, не желая выдавать ни своей боли, ни удовольствия. Он прорастает сквозь меня, словно инородный дух, захватывает все мое тело и сознание, не игнорируя тот факт, что сейчас я и Кристофер в том числе.        Два в одном? Сколько в одном?        В голове коротит, я больше не считываю собственных реакций и чувств: их словно запирает на амбарный замок внутри грудины, и это спасение – я хотя бы могу говорить с ним.        – Лучше “Крис”, – облизываю пересохшие губы и тянусь за чашкой. В глаза смотреть не хочу, но надо. Сейчас это правильно, а так как мне эмоции уже не мешают, рациональность берет верх и мозг четко отдает приказы телу. – И я не ожидал тебя сегодня увидеть.        – Надеюсь, для тебя это приятный сюрприз, – ухмылка нечитаемая, но будто издевательская и все же знакомая. Снова туда, в прошлое, в липкий ледяной страх: окунуться в него, словно в ледяную купель, и назад, за волосы, в текущий день, где я пока что в безопасности и у меня есть иллюзорное право выбора.       – Мне надо отвечать правильно или правдиво? – ловлю себя на том, что вместо того, чтобы звучать хоть малость дерзко – флиртую с ним и заправляю выпавшую прядь волос за ухо.       Какая же пошлость. Я бы так себя не вел, Кристофер бы так себя не вел, но похоже, что у “Майкла” есть свои реакции на бывшего любовника. Хан следит за жестом, повторяет его взглядом, а я коротко удивляюсь: неужели его внимание может привлечь что-то такое простое? Но да, все так банально, как, впрочем, и всегда. Мужчин не стоит переоценивать. Мы в принципе гораздо примитивнее, чем о нас думают.        – Вообще не отвечай. Но я ждал от тебя другого поведения, – он замолкает, расслабленный и спокойный, делает небольшой глоток чая. Ничего такого не говорит, даже взглядом не удерживает, но как же давит собой. Я вроде бы могу подняться и уйти, заставить его играть по своим правилам, только вот дразнить Хана совсем не хочется, и провоцировать тоже, ибо грозит последствиями.        – Я не знал, что ты на свободе, – хрипло выдыхаю и тоже тянусь к чашке, отпивая. Теперь я смотрю в глаза, демонстрируя ему честность, открытость. Мне же нечего скрывать, да?       – Это не имеет значения. Ты даже не попытался проявить благодарность. Может я в тебе ошибся, – Хан рассматривает с той же ухмылкой, насмешливой и провоцирующей, и скользит взглядом по мне.        – Смотря что ты от меня ожидал, – жму плечами почти небрежно, а потом боковым зрением замечаю на одной из книжных полок шахматы. – Сыграем? – предлагаю ему, хоть и не играл уже много лет, и вообще не уверен в своих силах, но как элемент снятия напряжения и небольшого сближения – сработает отлично.        Он кивает и следит за мной неотрывно, пока я иду за шахматами. Кожей чувствую его взгляд, успевая подумать, что сейчас настолько хреново читаю его, что реши он в секунду оказаться у меня за спиной, прижимая лезвие к горлу, я не успею не то что предупредить его действия, но даже среагировать.       В прошлом я научился различать оттенки его настроения, безошибочно предугадывать, когда он хочет меня, а когда к нему лучше вообще не подходить. От Хана прет такая сила, что она практически оглушает и действует на определенных людей как светошумовая граната. Но даже сильные, стойкие, бешеные мужики ломались под его напором, уступая там, где казалось, что никто не сделает шаг назад. С ним не стоит соревноваться, особенно там, где он признанный лидер, но многие не понимали этого.       Сейчас он для меня нечитаем, и это не только напрягает, но и раздражает. Сколько мне в этот раз потребуется времени, чтобы повести его по нужному мне пути? В прошлый раз он меня обыграл, выгнав на свободу. Да тогда все порядком охренели, пусть и мне удалось вытянуть из него часть необходимой информации.        Сейчас, когда мы одни, я понимаю, что мне снова хреново в его компании. Не так, как в первый раз в тюрьме, но не намного легче. Сам же понимаю, что взбудораженное сознание бьется в агонии, и приходится прилагать усилия, чтобы подавить растущую панику. Реакция на него дестабилизирует и раздражает, еще и диалог приходится выстраивать с нуля, потому что прошлый совместный опыт по всем признакам не играет мне на руку.        Какие у него вообще воспоминания остались обо мне? Зачем он здесь, почему выгнал всех к чертям собачьим, оставив нас наедине? Может я для него теперь неблагодарный предатель, что не ждал верным псом под тюремным забором, способствуя его бегству из заключения. Может нерадивый бывший любовник, которому достанется только нож между ребер сразу после того, как он меня отдаст своим ручным псам в наказание за то, что я – грязный пидор. Ему-то можно быть кем угодно, но вдруг он осознал, с кем связался, испытал отвращение и теперь решил очиститься и отдать свою подстилку на растерзание? Мне кажется, еще полчаса и я сам себя затрахаю этими вопросами.        Хан играет белыми, дебютирует гамбитом, сразу же отдавая в жертву коня. Сильный дебют, резкий, как и сам характер этого человека, впрочем. Но его навык игры – удивляет. Не помню, чтобы хоть раз наблюдал его за шахматами в течение всего срока, что провел с ним в одной камере. Знания у него специфические, не характерные для обывателя, проводящего за шахматами редкие часы в компании таких же “знатоков”, имеющих представление лишь о том, как ходят фигуры. Тут или специфическая литература, либо играл в тюрьме с кем-то хорошо разбирающимся в шахматах. Впрочем, нельзя забыть, как ходят фигуры, но хорошая игра в шахматы – не просто про пафосное перемещение фигур по доске.        Сколько не изучай биографию Хана, а от белых пятен избавиться никак не получалось. Слишком быстро умирали тюремные шестерки или щедрые на информацию надзиратели. Чуйка у этого зверя и его дрессированных псов уникальная, конечно. Я мог бы гордиться, наверное, что остался не раскрыт им, но рядом с Ханом я совсем не чувствовал себя хитрым и изворотливым профессионалом – скорее издерганным уличным котом, который, чтобы выжить, приучился не издавать лишних звуков и вообще уметь прикидываться ветошью. К тому же, мотивы его поведения и нашей встречи оставались мне не ясны: вполне возможно, что он уже нарыл обо мне всю информацию. И теперь играет со мной, как с загнанной в угол добычей, наблюдая, как я извиваюсь в предсмертной агонии, и кайфует от моих бессмысленных попыток взять ситуацию под контроль.        Потому что все, что могу взять под контроль – эту шахматную партию. Какая мелочь. Не принимаю его жертву, отвечаю встречным гамбитом и замечаю моментально взлетевшие вверх брови собеседника.       Что такое?       – Ты боялся меня не так, как остальные. Это тебя выделяло, – прерывает молчание Хан, не поднимая на меня глаз – личное спасение, что дает мне небольшую передышку от его прожигающего взгляда. А я замираю, не понимая уже долбаный сотый раз за полчаса, к чему идет диалог. – Я видел в тебе внутренний бунт и протест: твой страх вызывал у тебя злость, негодование, но не желание стать более удобным, подстроиться и заполучить место поближе ко мне. Ты спасал свой зад, но не поджимал хвост, не пресмыкался передо мной и  никогда не выглядел жалко. Сохранял достоинство даже в тех условиях, когда с разбитой мордой и отбитыми почками валялся в углу камеры.       Сильно хочется курить или хоть чем-то занять руки. Сохранял достоинство, конечно. Знал бы ты, насколько я низко пал тогда с тобой. Насколько ненавидел себя и презирал, как переживал столкновение с личными демонами лицом к лицу. Так и не смог в себе это принять, так и живу, ненавидя это, по сей день.        Внутренний мандраж то отходит, то снова накатывает, удерживая меня в перманентно нестабильном состоянии. Выглядеть гордо и независимо все равно не получится, но я никогда и не пытался рядом с ним строить из себя пафосного и независимого пацана. Он хвалит меня за гибкость, а я себя за нее ненавидел. Зато мое управление было в восторге. Сколько нахуй никому не нужных наград я получил, научившись извиваться как змея, выкручиваться и подстраиваться под обстоятельства в десятках больных опасных ситуаций.        Хороший агент и профессиональный лицемер. Актер очень дорогого театра.        Рядом с Ханом из меня наружу лезли все черти, все травматические воспоминания и все пережитые роли, что сталкивались между собой, образуя непонятное попурри из личности. Наедине, изначально, я представлялся молчаливым ботаном, с сонным взглядом, небрежной прической и неуемной тягой к математике. Я решал задачи, просил учебники, забивался в угол с очередным сложным примером, теряя интерес ко всему происходящему, а по правде – становился живыми ушами. На мою внешность моментально обратили внимание, но только сам я ей не придавал значения, словно не зная о том, что красивый. Остальные видели, я – игнорировал. И постепенно, разговорами и сближением, во мне удалось открыть активного слушателя, стойкого бойца за собственную честь и жизнь. А потом я обернулся в новую ипостась, став только для него одного распутной блядью, не скрывающей даже то, как меня ломает в больном удовольствии. Но Хана эта перемена совсем не удивляла: он будто бы видел во мне эту суть или червоточину и пользовался ею в свое удовольствие.       Пусть физически это было не настолько травматично, как могло бы быть, но да, он меня насиловал. И блядь, я могу быть десять раз геем, могу тащиться по анальному сексу и кончать на члене как последняя шлюха, но я никогда не смогу себя убедить в том, что для меня это не было изнасилованием. Меня не спрашивали, воля моя была подавлена, а вот тело… тело ебалось и наслаждалось, как в последний раз. Я не прощу себе никогда то, как охренительно классно мне было с ним, даже если в голове все орало в ужасе. Мысли были посланы куда подальше, а внутренняя шлюха, или кто там во мне вызрел, брала верх над всей остальной личностью.       Я долго ломал голову: почему? Почему только тогда я мог отключаться и погружаться в низменное удовольствие? Почему ни до, ни после никто не мог вытянуть из меня эту ебливую мразь и взять над ней контроль?       Самоанализ и психотерапия не дали ответов. Может потому, что я не пытался понять, кто я на самом деле, и не искал ответов в себе, а именно этот до усрачки пугающий, жуткий, неадекватный и жестокий тип смог вытащить из меня наружу и подчинить эту часть личности. Возможно, единственную настоящую из тех, что во мне сейчас живут.        Рядом с ним я снова слабый и уязвимый, тревожный и неуверенный. И даже если Хан не захочет со мной больше никакого интимного сближения, его действия, нацеленные на то, чтобы мы остались наедине, возвращают меня в то же эмоциональное состояние, что я испытывал в тюрьме. Приходит осознание, что будь сейчас перед ним не “Майки”, а какая-либо другая версия “меня”, внутренний мандраж никуда бы не делся. Это не влияние Хана на меня – это моя реакция на него. Обученный подстраиваться под ситуацию и обстоятельства, я где-то сломался и не могу уже иначе реагировать.        Мне жутко рядом с ним, но в то же время с ним будет нереально хорошо. Как же это душит, как же вызывает отвращение… и истому. Блять. Я обычно собранный, спокойный, а теперь в груди пожар и сердце колотится громкими ударами. Как малолетка перед сексом, когда вот-вот колени разведут, но еще страшновато и хочется, чтобы уговорили.        А Хан даже не трогает меня. Он смотрит, оценивает, скользит медленно знакомым острым взглядом. Я вру сам себе, когда думаю, что мне это не нравится. Магнетизм такого уникального человека не оставляет равнодушным никого, просто у всех вызывает разные эмоции. Во мне переплелось множество разных чувств, сплелось в тугой канат, за который он как удавкой тянет меня к себе. Бежать куда подальше или вжаться кожей в кожу, ненавидя себя и презирая, но кайфуя, как последний раз? Ненавижу, когда все так бурлит внутри. Ненавижу, когда начинаю реагировать на не тех людей.       Белые фигуры двигаются по шахматной доске, и Хан забирает моего ферзя. Мою королеву. Ну да, пока я себе тут голову сношаю, его никакие мысли о деперсонализации не беспокоят. Довольная улыбка слегка смягчает его выражение лица, но вот глаза.... Если я живу с демоном, то сейчас передо мной настоящий дьявол.        Наклоняюсь над доской и сам не замечаю, что прикусываю нижнюю губу, пока легкая боль в ней не возвращает меня в реальность. М-да, зря он, конечно, ладью убрал. Тут мат в два хода теперь, как нелепо. Даже не знаю, невнимательность ли это, или жажда повыебываться, показательно забрав у меня сильную фигуру. Или все дело в том, что фигура – это “королева”?        – Шах, – тянусь к нетронутому бокалу виски, кажется, еще с полчаса назад поставленному на столик девушкой-официанткой. Пить не очень хочется, но партия-то интересная, а еще интереснее замешательство Хана.        Вскинутые брови, распахнутые глаза, даже пальцы слегка барабанят по краю стакана, демонстрируя то ли нервозность, то ли задумчивость. Не любит проигрывать, конечно, но это же шахматы, а не что-то более серьезное. Здесь и проигрыш выглядит достойно, не про партию героина ведь речь.        Ай, ну что же ты так?        Неверную стратегию выбирает, ведется на уловку, не прикрывает короля, а загоняет его в угол. То ли не видит, то ли растерян, что я его подловил.       – Мат, – мой слон как в замедленной съемке перемещается по доске, финальной точкой оповещая о конце партии.        Даже не знал, что в этой каюте может быть настолько тихо. Знал бы, может, и не ставил бы мат, а то как-то не по себе. Еще больше не по себе становится, когда черные, опасные глаза с легким прищуром смотрят на меня, а потом ухмылка расчерчивает лицо.        – Знаешь, Блондиночка, если я сидел годами, и из развлечений у меня были лишь книги, железо да шахматы, то твои навыки поистине удивляют. Неужели в Третьем Районе так любят сложные логические игры? – его улыбка не добрая ни секунды, с нее едва ли не сочится яд, ведь Хан снова победитель, пусть и проиграл партию.        Подавляю улыбку из последних сил, потому что саркастичное говно так и просится вылиться наружу, но я даже с Деймоном держу себя в руках, а тут и подавно.        Реальность напоминает о себе образом, который остался в памяти Хана, и которым я должен был бы оставаться по сей день. Майки Беннет, белый мальчишка, выросший в черном квартале, мошенник и шулер, годами обманывающий крупнейшие казино Невады, талантливый математик. Почему же его так удивляет, что он обладает неплохими навыками игры в шахматы?        Лишь одно теперь понятно наверняка: Хан наблюдает за мной и пытается поймать на малейшей лжи и несостыковке. И как это интерпретировать? Злишься, что я все-таки ушел, когда ты мне даровал свободу? Надо было вернуться и рухнуть тебе в ноги?       – Ты просто не умеешь проигрывать, – как можно более очаровательно улыбаюсь и тянусь за пачкой сигарет, что лежала на столе. – Или жалеешь, что ни разу не сыграл со мной за решеткой? Я тоже не знал, что ты можешь начать с агрессивного гамбита. И нет, к счастью, я вовремя вырвался из гребаного черного квартала.        – Ты наебал в Вегасе несколько человек, от одних только имен которых в Сальвадоре, Колумбии и Мексике большинство крупнейших воротил прижмут хвосты и опустят глаза. И не просто наебал, а натягивал их месяцами, уводя у них из-под носа непозволительно крупные суммы. То, что тебя поймали, обсуждалось всеми тюрьмами в штатах, и никто не верил в реальность этого события, – Хан откидывается на кресле, с опасной ухмылкой прикусывает нижнюю губу, скользя взглядом по мне. – И ты думаешь, что я в это поверю? Тебе поверю?        Что-то идет не так. Сильно не так. Не знаю, что именно, но в его интонации все меняется. Он насмехается надо мной или ситуацией, затягивая меня в паутину. Липкой дрожью накатывающий стресс пробегает по загривку, концентрируясь в корнях волос, и я усилием воли заставляю себя расслабить плечи – дурацкий, вечно выдающий напряжение рефлекс.        – Знаю, что тебе интересно. Поэтому расскажу, – тянет время или просто выдерживает паузы – не знаю, но весь этот фарс ни к чему, потому что я и так с ним один на один, не то чтобы сильно собираюсь отвлекаться на посторонние раздражители. – Я отпустил тебя только потому, что хотел посмотреть еще раз, как ты хорош в деле. И когда тебя снова поймают, то приведут ко мне. Но в этот раз ты будешь уже благодарный,  – его голос становится ниже, он на секунду замолкает, делает гулкий глоток виски. – Но ты исчез. Тебя не видел никто, ты нигде не засветился – так непохоже на тебя, словно вместо Майки другой человек. Другой человек, появившийся через полтора года в моей жизни, отзывающийся на другое имя, управляющий командой людей, которые наебали на деньги теперь уже меня.        – Хан, я не… – растерянно, совершенно жалко блею, потому что вот такого расклада я ни капли не ожидал.       – Сэм, – его голос становится громче, и он слегка поворачивает голову в сторону двери, из которой буквально через десять секунд в каюту заходит знакомый мне Самаэль.        – Передайте Деймону: я забираю Криса с собой. И готовьте вертолет.