MS-15

      Ситуация выходит из-под контроля. Ладно, она не была под контролем ни секунды, кого я пытаюсь обмануть? Хан смотрит на меня с усмешкой, всем своим видом показывая, как он удовлетворен моим растерянным состоянием. Он показательно демонстрирует, что любое его желание обязано исполняться, и совершенно похрен, как это повлияет на других людей.        Подобное заявление меня выбивает из колеи на доли секунд. Я мог предположить все что угодно, но абсолютно точно не это. Хотя это же Хан – его никогда не стоит недооценивать. Сотни, если не тысячи людей  уже поплатились жизнью за такую непредусмотрительность.        И все же… какой жест с его стороны. Такой говорящий для меня и наверняка ни хрена не понятный для других. А Деймон?         – Мне надо в уборную, – говорю я ему, стараясь выглядеть максимально растерянно. Но, увы, сейчас я и вправду шокирован.        Уже нет времени охреневать и анализировать, у меня буквально минуты до того, как на верхнюю палубу опустится вертолет и увезет меня черт знает куда. Хан кивает в сторону той самой уборной, и я пулей оказываюсь там, с грохотом закрывая за собой дверь. Сразу включаю кран, чтобы потоки воды создавали шумовую завесу, и быстро расстегиваю на себе рубашку, сдирая с тела аккуратно приклеенные датчики и провода. Громко кашляю, захлебываюсь воздухом, имитируя звуки рвоты и даже бью крышкой унитаза.       – Камила, Деймон еще на корабле. Ведите его, со мной будет все в порядке. Не надо пытаться меня вытащить, я сам выйду на связь. Отбой, – мой голос звучит как можно более четко, но приходится говорить тихо, так что мне остается только надеяться, что слова выйдет разобрать, несмотря на грохот. Знаю, что малышка настроила технику наилучшим из возможных образом, так, чтобы внешние шумы подавлялись, а голоса звучали максимально четко, но не имею обратной связи и уверенным на сто процентов быть не могу. Черт, я и вправду очень надеюсь,что меня все-таки слышно, и что Демон не включит режим бравого спасителя моей ненаглядной задницы и не устроит какое-то пафосное дерьмо.        Радуюсь, что вся эта гарнитура совсем не большая, так что я просто сливаю ее в унитаз, пусть и не с первого раза. На коже не остается никаких следов, так что даже если мне предстоит досмотр с пристрастием, хоть что-то обо мне останется неизвестным.        Снова звуки рвоты, захлебывающиеся, задыхающиеся, почти надрывные, а потом я несколько раз смываю унитаз, чтобы, все еще покашливая, подставить лицо под воду из крана. Покрасневшая кожа, влажные волосы, которые я зачесываю назад пальцами, чтобы придать образу как можно больше небрежности. Смотрю на себя пару секунд и толкаю два пальца поглубже в глотку, дразня небный язычок. Задерживаю их там, издавая душераздирающие звуки тошноты пополам с удушьем, и терплю, пока лицо не покраснеет еще больше, а глаза не станут влажными. Пойдет. Теперь можно застегнуть рубашку, поправить пиджак, снова зачесать волосы и выйти к Хану в каюту, глядя затравленным и напряженным взглядом.       Людей в каюте прибавилось, но Самаэля с Хавьером нет, только незнакомые рожи, что-то негромко обсуждающие с Ханом. А, еще появилась парочка головорезов-охранников, стоящих у двух дверей. Конечно же они в очках и с зубочистками в зубах, в шелковых рубашках и с показушным стволом за поясом: интересно, я когда-нибудь привыкну к карикатурному пафосу латиносов? Ну да, ведь так высока вероятность, что я решу сбежать из каюты и прыгну прямо в море, спасаясь от общества самого отбитого ублюдка во всей Южной Америке.        Ладно, это звучит как неплохой план, даже немного жаль, что он мне совсем не подходит. Эффектно было бы, так что в отчете легко бы вышло расписать на несколько страниц, щедро приукрашивая какими-то киношно-драматичными элементами, типа стрельбы вслед, криков, попадания во флягу в нажопном кармане прямо в момент падения в воду, а потом все это в виде сценария непалевно продать Warner Brothers.        Идиотские шутки в моей голове – критерий нервозности. Редко бывает, но зато каждый раз чувствую себя нелепо.        Стою посреди комнаты, весь такой растерянный и тихий, когда понимаю, что Майки уже значительно взял верх над личностью. Он тоже бывал иногда немного беспокойным, даже когда был закрыт и молчалив – тогда он осматривался по сторонам, долго анализируя обстановку, прежде чем начать действовать. В драки и разборки сам не лез, сам не провоцировал, но если на него нападали – бился как настоящий уличный боец. Его несколько раз тошнило после особо стрессовых ситуаций, и тогда Майкл становился совсем тихим, и только искусанные, сухие или распухшие губы выдавали, насколько нервно он переживал произошедшие события. Это можно было заметить, если специально наблюдать, но большинству не было дела до чувств Майки, а вот до его рожи – было. Слишком белый, слишком смазливый, слишком бросается в глаза, так еще сел по такому… “солидной” статье, а не по беспределу.        Крис не похож на Майкла. У них из общего – только молчаливость и умение спокойно анализировать ситуацию без лишних эмоциональных всплесков, но эта их молчаливость – совсем разная. Крис более целостный, жесткий, адекватный, что ли? Майкл скорее подавленный, закрытый интроверт, одиночка, который по собственной воле не научился бы драться, но судьба решила, что он должен вырасти там, где насилие – основной язык переговоров.        Напрягает, что я не знаю, как долго люди Хана следили за мной. Известно ли им, насколько близка наша связь с Деймоном? Подозреваю, что нас если и видели вместе, то лишь в больнице, но это слишком малое подспорье. Не могу быть уверен, что город не полнится слухами, но очень сильно сомневаюсь, что их источником был, к примеру, Хавьер. Моя связь с ним хоть и была краткосрочной, но импозантный итальяшка точно не был похож на того, кто выдаст информацию о своих любовниках главным гомофобам города.        Впрочем, даже если Хан знает, что мы с Демоном больше, чем просто коллеги, то он эту информацию будет использовать как рычаг давления на меня, а не на Деймона. Это уже хорошо. К сожалению, любовник иногда слишком попаянный и взрывной. Я не уверен, что могу доверять его слабому самоконтролю, когда речь идет о чувствах. Вообще не представляю, что сейчас с ним будет твориться… гоню эти мысли, но внутри меня неспокойно. За него – не за себя.        – Поехали, – бросает мне Хан, глядя в глаза спокойно и уверенно: знает же, что я никуда от него не денусь.       – Хан, давай поговорим, – знакомо пытаюсь обсудить, выяснить чуть больше деталей, но в ответ лишь отрицательное движение головой. Не здесь? Не при других? А оставшись наедине он вообще сможет со мной говорить? Ладно, вытяну из него что-нибудь.       – Вертолет ждет на площадке, – он очень вежлив со мной, даже не приказал подтолкнуть меня автоматами для ускорения – такой почетный гость? То ли желанный, то ли сильно нужный. Черт, как же не хватает информации.        На палубе прохладно. Ветер от лопастей, волосы летят во все стороны, и шум такой сильный, что собственных мыслей не слышно. Ко мне подходит специально обученный человек, надевает спасательный жилет на ремне вокруг пояса, наушники, сам лично сажает назад и помогает пристегнуться. Все происходит в считанные минуты, все отработано и четко, а я выполняю покорной куклой, не задавая вопросов. Все равно мне никто не ответит на них. Хан садится спереди, так что, возможно, он будет пилотировать, а меня с двух сторон поджимают охранники. Думает, что я смогу определить наше местоположение по маршруту? Надо же, он и правда высоко оценивает мой интеллект. Ну или знание местности.        Ночь, темнота, еще и никаких координат – все как я люблю: по уши в дерьме.        Полет длится минут двадцать, как мне кажется, и приземляемся мы на вертолетной площадке огромной частной резиденции. Хан не управлял вертолетом сам, но бесконечно переговаривался с пилотом, подключив связь так, что мне в наушники передавалась только информация о предстоящей посадке. Я пытаюсь посмотреть в окно во время полета, но меня перманентно удерживают, не давая двинуться с места, и выпускают из вертолета только тогда, когда пилот уже глушит винты.        И снова я себя чувствую как под конвоем: за мной следят, но молчаливо сопровождают вооруженные мужики, а величественный начальник ведет всех за собой, покручивая ключи. Меня ожидаемо флешбечит, и я морщусь. Ничего хорошего в воспоминаниях о том времени не осталось. Но… У Хана фетиш на тюремную тему, да? Значит, трахнет меня по старой памяти в душе?       Достаю из кармана сигареты – насколько мне позволяет увидеть зрение и слабое уличное освещение, от площадки до особняка идти добрых метров триста, а значит, я успею покурить. Кручу башкой без особого энтузиазма, чтобы не выглядеть ни слишком запуганным, ни слишком флегматичным. Я даже не уверен, в Сан-С* ли нахожусь: исходя из очень приблизительной траектории полета, двигались мы совершенно не в том направлении, откуда приехали на автомобиле. Впрочем, мы же были над водой и где-то в море, так что мои догадки не подкреплены вообще ничем. Я даже не сильно удивлюсь, если мы сейчас на соседней улице от нашей с командой резиденции.        Ох, и понаставили же здесь камер. Буквально гроздьями висят через каждые пять метров забора. Странный подход. Охрана по периметру, но ее не так много, как могло бы быть для демонстрации силы. Значит, доверяет этим головорезам. Вооруженные, явно обученные – судя по стойке – Хан хорошо защищен, и сбежать отсюда тоже будет не так уж просто. Я, правда, еще не понял, нахрена мне сбегать, но пути отступления надо все равно прорабатывать.        А еще непонятно, что тут со связью и как с интернетом. Хотя… видео с камер куда-то же пишут? Возможно, я найду сервер, где хранятся все данные. Первоначально важно найти просто источник любой связи с внешним миром, но если дом контролируется через единую систему – это просто замечательно. Значит, я смогу узнать, как давно Хан находится здесь, с кем он контактировал за последнее время, а если повезет, то и хоть какие-то данные по той странной сделке с продажей стволовых клеток найду. Столько лет мы роем это дело и ничего найти не можем.       – Теперь я твой заложник? – как можно более спокойно спрашиваю, глядя в спину хозяину дома и, мать его, самой жизни.        – Гость, – ухмыляется Хан, развернувшись ко мне лицом, двигаясь к дому спиной.        Ни разу не видел его таким расслабленным и предвкушающим. Хищник загнал добычу в свои лапы, ему будет вкусно и сытно, и Хан будто бы подтверждает мои догадки, украдкой смачивая губы самым кончиком языка. Не медленно, не провокационно, а именно так, как делал бы поистине голодный человек. Начинаю чувствовать себя принцессой, которую эпично и ярко украли с вечеринки: тут тебе и вертолет, и вооруженная охрана, и роскошная усадьба. Ну точно ебать будет. Не то чтобы я удивлен.        Иду в своем пафосном сопровождении и как идиот ржу над всей сложившейся ситуацией. Я, конечно, должен был сам найти Хана, но по первоначальной задумке мне надо было снова войти к нему в доверие, сблизиться, выстроить новые взаимоотношения и вывести его на наших людей так, чтобы там его повязали и вернули в тюрьму, разве что в другую. В идеале я еще должен был бы выведать ту информацию, что не получилось во время прошлой операции, но это уже программа максимум. А по итогу он сам нашел меня и утащил к себе в поместье. Сближение-то, конечно, на высочайшем уровне, только теперь я в каком-то уникальном положении, при котором, вроде как, неблагодарный пидорас, но при этом меня тут разве что не с фанфарами доставили непосредственно в руки хозяину.        Ну в принципе… в принципе, можно сказать, что все по-плану. Только вот у плана как-то все рычаги выкручены на максимум, и в нем явно не должно было быть одного красноглазого подполковника по прозвищу Демон. И надо было мне привязаться к этому чудовищу? Всегда знал, что мужики меня до добра не доведут.        Давиться дымом сигарет от собственных шуток – новый опыт. Похоже, моя нервная система засбоила, потому что поток мыслей слишком разогнался. Задание непосредственно само пришло в руки, а я иду с ним бок о бок и ржу, что все выглядит критически нелепо. Нервный приступ веселья – не иначе.        Но! Но. Во всяком случае, пока что над домом не летает десяток вертолетов, значит Деймон не пришел меня спасать. Это очень хорошо. Моя безопасность сейчас второстепенна, даже если у него теперь приказ сохранять людей до последнего. Надеюсь, он поймет, что сейчас не время решать за меня.       – Ты хорошо ходишь для того, кто только восстановился после ранения. Уникальный иммунитет и способность к регенерации? – Хан несколько тормозит, чтобы идти со мной вровень, и жестом говорит охране разойтись.        – Хорошо строю из себя супергероя, – веду плечами, докуривая сигарету, и теперь не знаю, куда деть окурок.        Мы стоим возле лестницы, ведущей в его резиденцию. Справа от нас зона отдыха, где виднеются пляжные лежаки, бассейн, крытая территория, видимо, летняя кухня, а слева лишь зеленые площадки, идеально подходящие для занятий спортом на воздухе. Людей на улице – минимум, только те, что шли с нами, и пара охранников, медленно патрулирующих территорию. У него красиво, чисто и даже не хочется мусорить. Гость я, принцесса или заложник – но не засранец.        Хан что-то громко говорит на испанском уже у самой двери в роскошный дом, и моих знаний хватает только на “принеси”. И да, через несколько секунд из-за двери появляется мелкий латинос, неожиданно прилично одетый, и передает мне в самые руки чистую пепельницу.        – Я видел, что ты потерял много крови, – вниманию к моей персоне можно правда позавидовать. Любимые игрушки должны быть в целости и сохранности, а даже если их ломают, то чтобы не ломались навсегда.       – Это ты передал “привет”? – приподнимаю брови, удивленно глядя на Хана. Зачем?       – На самом деле, случайность, – он жмет плечами, тоже доставая сигареты из внутреннего кармана пиджака. – Шальная пуля – самая смертельная, сам знаешь.  Я не поймал тебя вместе с остальными крысами, но очень удивился, когда обнаружил тебя в команде Деймона.        Его голос перестает быть мягким и спокойным, и он замолкает, делая шаг ко мне. Ближе. Еще ближе. Совсем чуть-чуть и нарушит личное пространство, и мне становится некомфортно, но я принципиально не делаю шаг назад. Взгляд напротив сужается, он скользит им по моему лицу, и снова эта давящая, черная энергия рвется наружу, поглощая все на своем пути. Как вакуум – вытесняет все, не оставляя ничего живого.        – Ты пиздишь. Пиздишь мне, сука, я это чувствую, – слишком близко, совсем в упор. Глаза эти черные, нечитаемые, как и вся энергетика – засасывает, затягивает в себя, лишает воздуха и здравого смысла, но надо же – не работает так, как раньше. Но показываю: молчаливый страх, легкий нерв, подрагивающие губы и быстрое движение языком – смочить их. Отвлекая-привлекаю.        Хан и раньше обращал внимание на такие мелкие жесты, и снова – да. Снова это  легкое движение цепляет его взгляд, снимает возникающее напряжение, и я понимаю, что его тяга никуда не пропала. И злость его вторична, а желание обладать – вот то, что все еще имеет над ним власть. Не ведет, не управляет, но это наш с ним доступный и понятный обоим язык взаимодействия. Конечно, у него есть еще какие-то ожидания от меня, зачем-то я ему нужен, даже если просто доказать себе, что игрушка снова у его ног. Но будто бы… слишком много движений, чтобы заиметь меня рядом. Даже для склонного к демонстрациям и пафосу Хана.        – Зачем ты меня привез сюда? – голос чуть сел, но это уместно. Прокашливаюсь, смотрю на него, влипаю взглядом в кривую ухмылку.        – Трахать, – резко, хрипло, почти шепотом, в самые губы и с таким ядовитым оскалом, словно я по плану должен сжаться в комок и сбежать. Хотя, черт, дрожь по телу пускает еще какую. Тело, блядское тело и его реакции – то, что я все никак не научусь контролировать.        Этот человек выгоняет всех моих демонов из запертого темного подвала наружу. Выстраивает перед собой в шеренгу и каждому индивидуально объясняет, кто теперь их хозяин. От его наглости и напора меня в жар швыряет, и, черт, как же я обожаю это редкое, забытое чувство, когда ты становишься объектом чужого больного желания.       Ненавижу сравнивать. Но Деймон другой. Он хочет так, что у него дрожат руки, мысли путаются и его самого ведет от желания так, что он теряет контроль, позволяя похоти взять верх.        Здесь же все иначе. Здесь меня ведет от чужого желания, меня роняет в саму преисподнюю, к ногам жестокого психа, и я знаю, что буду еще долго врать сам себе, что это все неправда, что это насилие, что он приучил меня к такому обращению. Может даже припишу себе стокгольмский синдром, не до конца уверенный в правильности использования термина, или спихну ответственность с себя на Хана и на само задание. С собой я разберусь, как всегда, и может быть даже не буду вспоминать.       – Мне льстит, что сам Хануно Родриго Альенде настолько заморочился, чтобы еще раз оказаться со мной наедине, – целомудренно не употребляю его же выражений, как будто бы мне удастся себя не выдать чуть позже. – Но это даже звучит невероятно. Я что, в латиноамериканском сериале? – я даже показушно кручу головой по сторонам, а Хан смеется.        Смеется, черт, и правда смеется! Улыбается широко, наклоняет голову, так что в уголках глаз образуются морщинки. У него довольно эмоциональное лицо, но в основном он не выдает во внешний мир позитивных проявлений. Неужели на него так действует собственная территория?       – Ты совсем не такой, как был за решеткой, – отмечает он нейтрально, а я даже разобрать не могу, как он оценивает эту информацию. Жестом показывает следовать за ним в дом, и я захожу, теперь уже открыто с любопытством оглядываясь по сторонам.       – Ты тоже. И все-таки… – оптимизм во мне не угасает, потому я надеюсь вытащить из него хоть что-нибудь вот так сразу, нахрапом.        – Думаю, тебе стоит принять душ, – у этого человека настроение меняется так быстро, что я не успеваю предугадывать. Только что улыбался, а теперь снова – прохладный и тяжелый. – Я тебе уже сказал, зачем я тебя сюда привез. Можешь гордиться собой, детка. Я даровал тебе свободу, а ты неблагодарным крысенышем урвал ее, не посчитав должным передать мне даже слова признательности, – словами швыряет в меня с надменностью, но без злости. Размазывает как носком дорогой туфли, указывая, где мелкой букашке – мне – место. – И тем не менее, волею судьбы и моей добродетели, ты все еще жив. Но жизнь твоя – принадлежит мне, – он подходит ближе. Скользит взглядом по телу, с лица и вниз, а потом глаза в глаза. Хочет. Хочет тело, хочет всего, упивается властью и открыто ее демонстрирует. – А значит я могу распоряжаться ею в свое удовольствие. 

***

      Горячая вода льется прямо с потолка, а масштабы ванной комнаты вызывают восхищение. Стою под потоками уже минут десять, понимая, что от меня ждут, но не решаясь приступить к подготовке. Хочу и не хочу. Гребаное противоречие, терзающее меня так сильно, что от былого спокойствия и самоконтроля остались лишь воспоминания. Бешусь в первую очередь на себя, на Хана хотелось бы, но не получается. Он приятно-предсказуем, и если на мужчину можно воздействовать сексом, то для моего управления это лишь очередное доказательство, что “инструмент” и рычаг выбран ими правильно.       Даже удивительно, что такие состоявшиеся и властные мужчины могут быть столь падки на интимные удовольствия. Все лучше понимаю женщин, которые добивались определенных успехов через постель. Мне до Хана не доводилось по личной инициативе, а в рамках заданий мою ориентацию стали применять относительно недавно. В миру – так же, я предпочитал просто наслаждаться людьми без тайного умысла, но и обычных, здоровых отношений у меня не было лет с девятнадцати, мне кажется.        Понимаю, что отношения со специальным агентом – больше миф, нежели реальность. Воспетая в кинематографе, очень красивая, яркая картинка, скрывающая, что твой партнер может пропадать на целые месяцы, а то и годы, не выходя на связь, никак не выдавая себя, даже не оповещая о том, жив ли он. Поэтому я предпочитаю не мучить людей собой, позволяя себе лишь краткосрочные страстные связи, из которых выходишь с приятным блаженным чувством сытости, но без лишнего стресса. А моим партнерам, к счастью, как и мне, нужен был хороший секс и комфортный досуг, потому и не доводилось применять техники соблазнения с целью получения выгоды или лучшего положения.       Хан может позволить себе что угодно, кого угодно. У него огромный выбор, ему даже не нужно напрягаться, чтобы желанное тело шло к нему в руки, оттого и все более удивительно наблюдать, как от него сексом можно получить все: лояльность, стабильность, свободу. Мне требовалась информация, и ею он меня обделил, но зато подарил куда больше. Будь я в другом положении – добровольно в ногах бы валялся, а ему будто нравится, что я не сопротивляюсь, но и сам не тянусь.       Что, и правда так просто? Запретная связь, порицаемая и смертельно опасная в рамках Ла Дэм, а в дополнение к этому – отсутствие сопротивления, необходимости ломать партнера и только понимание, что отклик искренний, даже если личной инициативы в проявлении интереса нет?       Даже не удивляюсь, что в душевой стоят индивидуальные гигиенические средства, запечатанные и нетронутые, а рядом с ними силиконовая смазка. Малолетний парнишка, что в доме или работает, или просто мелкая шестерка, провожая меня, многократно озирался, то ли не понимая, что происходит, то ли не веря, что он тащит гостя в душ. Возможно, привычнее в подвал, а тут вот какие инновации…       Я вздрагиваю, когда слышу звук открывающейся двери. Застываю в постыдном положении, упершись рукой в стену, подняв противоположное колено повыше для удобства, и с пальцами – в собственной заднице. Более нелепо выглядеть просто невозможно.       Блять, неужели и правда угадал? В душе?!        – Хан… – я думал, что разучился стесняться, но оказаться застигнутым врасплох в столь интимном и уязвимом состоянии оказывается очень даже не по себе.        На нем одни лишь брюки. Руки засунуты в карманы, босые ноги ступают по влажному от пара кафелю, а в гибком, мощном теле сквозит уверенность и сила. Подходит ближе, пока я вынимаю пальцы из себя и принимаю нормальное вертикальное положение, но почему-то не рискую повернуться к нему лицом. Дыхание сбивается вообще к чертям собачьим, и мокрые волосы липнут к лицу, к спине и шее. Мне жутко не по себе, словно реальностью отбрасывает в воспоминания, когда я еще не хотел принимать происходящее за действительность, отвергая все на корню. Картинка двоится, накладывается одна на другую, словно прошлое и настоящее схлестнулось воедино, и лишь металлический щелчок пряжки ремня и последовавший за ним звук расстегиваемой ширинки безошибочно подсказывает мне, что все происходит здесь и сейчас.       Ткань падает конечно же тихо, но я слышу это с оглушающим грохотом. Как и капли воды по коже, как и собственный пульс в ушах.       Все словно в замедленной съемке: неторопливые движения – ему не нужно никуда спешить, а следом рука на моем лице, грубовато, под челюсть хватает, оглаживает по щекам, поворачивает к себе. Он короткими ногтями оцарапывает щетину, скользит взглядом по влажному от воды лицу, прижимается горячим твердым телом сзади, рассматривает. Дает к себе привыкнуть? Или заново изучает меня. Я не знаю. Нихрена не знаю больше.        Хан не сильно выше ростом, но ощутимо крепче, мускулистее, и сзади будто бы огромной скалой возвышается, которой меня в стену вжимает, хоть он и не налегает вообще. Рассматривает лицо, все так же держа меня под подбородок, губы свои медленно облизывает, будто бы поцелует сейчас. Поцелует? Никогда не было. Не для такого, как он.       Никакой растяжки, хочешь – сам готовься, никаких прикосновений к моему члену – недопустимо и неприемлемо, и никаких поцелуев. Все сильно, жарко, больно, мучительно хорошо. Он не проговаривал это вслух, но все было предельно понятно.        Свободная ладонь по телу, на живот и ниже, надавливает широкой ладонью, так, чтобы зад ближе к нему подал, прогнулся. Упирается твердым членом, и меня будто током прошибает: хочется скулить, дергаться, вжаться самому и сбежать. Хочется суетливо, панически реагировать, наконец-то шумно, наконец-то искренне, но я все равно будто пугаюсь, всем телом подаюсь вперед, убегаю, ладонями упираюсь в кафель, но недостаточно. Недостаточно, чтобы и в самом деле уйти от прикосновений, только дразню его этой ребяческой пугливой реакцией, провоцирую быть грубее, а он улыбается. Шаг ко мне, вперед, пахом в задницу, и, держа за лицо, ведет носом и губами по шее, к ключице, где уязвимо, где бьется пульс, где кусает так, что жжется, и сразу же член между ягодиц скользит, притирается.        Все ново. По-другому, будто бы острее, когда нет спешки, когда тактильного контакта в разы больше, и это не просто удержание за бедра, когда его желание ощущается не как физическое напряжение, а как жажда обладать.        Ладонями по телу гладит, лапает именно, за задницу хватает и раздвигает, а потом смотрит, как его толстый член трется между ягодиц, задевает дырку, скользит ниже, под яйца, проезжает там и снова вверх, упираясь головкой во вход. Я задыхаюсь, блять, буквально задыхаюсь, и дело совсем не во влажности и жаре. Дело в чертовых огненных прикосновениях, в том, как все не похоже на насилие, к которому я себя мысленно приучил и заведомо подготовил.        Блять, ну зачем он так?... Как мне потом себя обманывать, что меня брали против воли, что я наступал себе на горло в угоду работе? Не оставляет ни единого шанса, отбирает все махом,  когда широкой ладонью по спине ведет, большим пальцем по пояснице круги выписывает, слышимо усмехается, когда тело мое вмиг откликается  – чуть больше прогибаюсь.       – Вставить так… – крупная головка нажимает на пусть слегка размятый, но все-таки не то чтобы сильно готовый вход. Я поджимаюсь сразу же, как идиот, вместо того чтобы расслабиться. – Или дашь мне смазку?       Охреневаю от того, что у меня есть выбор.        Скулю, жмурюсь, тянусь за смазкой, что поставил на полочку рядом, и передаю ему в руку. Он сразу льет мне между ягодиц, небрежно смазывает себя и снова нажимает. Больно, блять, но не так сильно. Не настолько, чтобы врать себе, не настолько, чтобы невыносимо. Он медленный, неспешный и так охуенно классно распирает сзади, постепенно проталкиваясь в меня, что мне хочется выть, и, черт, я вою. Гнусь, почти неестественно, до ноющей боли в пояснице, встаю на цыпочки, откидываю голову и вою, а он, придерживая себя рукой, хватает меня под живот, не давая дернуться и контролируя проникновение.       Пиздец. Какой же жгучий, горячий, сладкий пиздец.        Почему он мне дает секунды отдышаться? А потом двигается так, что я вскрикиваю, распахиваю глаза, вижу только ухмыляющееся мне в ответ лицо и понимаю, что он меня уничтожит. Размажет кайфом так, что не останется ничего людского во мне, просто жгучая лава в человеческом обличье.        Пока он не спешит, а просто медленно, глубоко двигается, ритмом обжигает и врезается в задницу с пошлым шлепком. Я чувствую каждое его движение так тягуче и растянуто во времени, словно мы перетекаем из одного тела в другое, сливаясь воедино. В пошлого, ебливого монстра, который бесстыже кайфует от всего происходящего, даже не срываясь в нечто животное. Он все так же держит меня за подбородок, смотрит в лицо, жрет каждую эмоцию и тащится от того, что я под ним подыхаю. Что ему достаточно просто войти, а я уже готов скулить и кричать, и нихрена не от боли, нихрена не от унижения. Мой поплывший взгляд и ритмично подмахивающее тело – тому доказательство.       Почему именно у таких уродов, как Хан, такой потрясающий член?       – Моя послушная девочка… – рычащее, будоражащее, до истерики пошлое и такое же унизительное – в самое ухо, и я скулю от стыда и удовольствия, совершенно забыв, что я умею стесняться. Да, внутренне, не выражая это внешне, без покрасневших скул или смущенно опущенных глаз, но, блять, как же это неприлично. Как стыдно, как охренительно хорошо.       Лицом в стену, скулой в кафель, ладонями по нему же, царапая, просто чтобы найти опору, когда он ускоряется. Когда тяжелая ладонь на затылке, а потом он пальцами зарывается в волосы, сжимает их в кулаке, натягивает меня и трахает так, что я теряю почву под ногами, здравый смысл и, кажется, способность разговаривать. Зато выть, скулить, стонать – у меня выходит охрененно.       Его грубость естественна, но еще и желанна. Мне надо больше, мне надо сильнее, чтобы меня раздирало этим напором пополам, чтобы от его низких хриплых вздохов мурашки по спине, до самого загривка, за который он держит и продолжает вжимать в стенку.        Выходит из меня – не надо! Чуть не скулю обиженно, превращаясь в ебливого кота, которого лишили кайфа. Разворачивает и влипает всем телом, близко и жарко, хватает руками снова крепко, жестко, с такой силой, что воздуха в легких на один лишь вдох, но и его крадет, напирая жадным, пожирающим поцелуем.        Первый раз. Хан и поцелуи… с мужчиной?       Я об этом еще обязательно подумаю, проанализирую, прокручу в голове, но потом. Сейчас я лишь хватаю за бритый затылок, бесстыже вжимаюсь твердым членом, трусь об его такой же и зализываю в ответ, не подавляя стонов. Внутренняя шлюха подняла голову, отобрав контроль у других черт характера, а мне так нравится, что пусть ведет. Трахаю его язык ртом так же, как он все мое тело, отвечаю или беру сам – не важно, важно только то, что пульсация его члена напротив моего охренительно манящая. Я бы рухнул на колени и отсосал, и похрен, насколько это негигиенично, но у Хана свои планы на меня, а мне сегодня очень нравится быть послушным.        Не ориентируюсь в пространстве, просто буксую за ним, когда меня ведут в ближайшую, кажется, спальню и роняют на кровать. Привычно перекатываюсь на живот, но Хан хватает за плечо и отшвыривает на спину, за лодыжку притягивая к себе, к краю. Смотрит мне в лицо, раскидывает ноги, небрежно ласкает свой член так, что я залипаю на эти украшенные кольцами пальцы, которыми он скользит по стволу. Красиво так, что почти упускаю момент, как прижимается снова ко мне, толчок и он опять внутри, а я на кровати гнусь, рвано выдыхая что-то неразборчивое.        Он ловит за лицо, прямо той же рукой, которой дрочил себе, скользит указательным пальцем по губам и толкает его мне за щеку, водит по слизистой и пялится. Явно визуализирует, ускоряясь и будто бы становясь толще внутри.        Лицом к лицу с ним – странно. Всегда было сзади, никакой близости, только жаркая страсть, а сегодня это страсть, помноженная на десять, потому что теперь и я вижу, насколько он дуреет от всего. Как меняется его лицо, когда он не тормозит себя, когда не только удерживает ритм, вбиваясь, но и наслаждается мной, моим откликом, телом, звуками и отдачей.        Постоянно трогает лицо, хватает так, что на коже жгучие следы пальцев, и мне похуй, останутся ли синяки, вообще на слишком многое сейчас похуй, практически на все. На все, кроме того, как он меняется и звереет. Как нависает и трахает пальцем мой рот, скользя им за щекой, по линии зубов, а потом рычит и ускоряется, когда втягиваю палец в рот.        Хан не душит, он просто сворачивает меня пополам, вколачивается с такой интенсивностью, что воздуха нет, ничего нет, сплошной вакуум в голове, и даже крики не слышны. Слишком. Слишком удачно попадает куда надо, слишком выносливо, мокро, жарко. Слишком много запахов чужого крепкого тела, мокрых шлепков и моих рваных криков.        Я позволяю себе это “сегодня”, обещая никогда не жалеть о нем, подмахивая и отдаваясь так, как никогда и никому. Кончаю несколько раз, причем дважды просто от его ритма, запоминая, как сильно он тащится от того, что я бесстыже получаю удовольствие. А я эгоист, который только хватается за его плечи, жадно целует и требует еще больше кайфа, потому что если я ему зачем-то нужен, то получу с этого максимум.        Сегодня. Сегодня это в первый и последний наш с ним раз – по-настоящему. 

***

      Чувствую себя домашним котом. Меня кормят, мне можно везде гулять, а по вечерам приходит хозяин и тусуется со мной. Почти неделю я в каком-то странном режиме, который можно было бы назвать отпуском, если бы не все обстоятельства. А в остальном – натуральный отпуск: сплю сколько хочу, ем свежеприготовленное, купаюсь в бассейне и читаю книжки, потому что связи у меня нет никакой, ноутбуков и телефонов мной найдено не было, и серверной непосредственно в доме – не было. Так что камеры писали куда-то не сюда, а я оказываюсь связанным по рукам и ногам.        С момента моего “похищения” прошло всего шесть дней – нельзя сказать, чтобы серьезный срок для беспокойства, что со мной никто не связывается, никто не ищет и не спешит на помощь, но все равно непривычно, что я не могу передать никакую информацию Деймону. И совершенно все равно, состоим ли мы в интимных отношениях: в первую очередь он мой начальник и я должен ему рапортовать. Письмо ему послать, что ли? Ну что-то из серии “жив, здоров, передай сотовый”. Прямо как в тюрьме, хах…        В доме со мной общалась лишь прислуга, выполняя мелкие поручения типа купить сигарет, сварить кофе. Охрана предпочитала делать вид, что меня не существует, видимо, совершенно правильно поняв, в какой связи я нахожусь с их начальником. Другое дело, что мы не в тюрьме, и те законы не действуют на воле, но гомофобия штука распространенная, и если на Хана пасть раскрыть никто не решится, как и предъявить ему за неподобающее поведение, то мне разбить морду могли бы. Правда, наверняка зная крутой нрав хозяина дома, решили просто игнорировать меня.        Было довольно скучно и ни хрена не понятно, а еще отдельной неожиданностью стала целая гора брендовых пакетов, которыми оказалась завалена спальня, названная моей. Господи, он реально решил из меня сделать содержанца? А в чем прикол этого всего?        Хочется обсудить все с Деймоном. Хочется знакомо, приученно: словами через рот передать ему ворох дурных мыслей и личных эмоций от ситуации. Если он будет знать, что я в относительной безопасности, в адеквате, я уверен, что ему станет спокойнее. Ровно так же, как и уверен в том, что сейчас он тревожится. Переживает, пьет слишком много кофе, бьет грушу и очень сильно недоволен тем, что не может со мной связаться никоим образом. Мне хочется его успокоить, как умею только я, и чтобы он меня окружил собой, как умеет только он.       Отключаю лишние мысли. Тоска – неуместна, мне надо сосредоточиться на моменте и не давать фантазии овладевать разумом. Сейчас у меня есть только я, и мое физическое, как и ментальное состояние не сильно пошатнулось, а при всех имеющихся данных – это уже немало.       Говорить Хан не хочет. Просто игнорирует меня или затыкает рот очень действенным способом, так что я начинаю чувствовать себя навязчивым ухажером, который очень хочет обсудить со своим парнем “что же происходит между нами”.        Он не проводит в доме никаких встреч, но при мне вольно общается по телефону, обсуждая какие-то мелкие дела, несерьезные, такие, что даже зацепиться было не за что, чтобы развить тему. А после разговора каждый раз сгребает меня в охапку и долго, жестко, до истощения втрахивает в любую нравящуюся ему поверхность. Секс я, конечно, люблю, но вот такое непонятное поведение с его стороны – напрягает.        Мне начинает казаться, что он решил для меня воссоздать условия, схожие с тюремными: нет связи, лишних людей и контакта с внешним миром, но в куда более роскошной обстановке. Вот тебе спортзал, вот бассейн, вот личный повар, свежий воздух и дорогие шмотки – живи и радуйся, вкусно ешь и пей, никуда не ходи, подставляй задницу.        Конечно, ожидать адекватности и здравого смысла от человека, который, несмотря на все свои заслуги и приобретенную власть, провел добрую треть жизни в тюрьме – не стоит.  Особенно когда речь идет о Хане. Но до текущего момента я и представить не мог, что он способен на нечто подобное. Это же натуральный… плен. Пусть в золотой клетке, пусть готовы исполнять все мои желания, но адекватнее ситуация не становится.       – Хан, – я дергаюсь в сторону, когда он снова хватает меня за талию, притягивая к себе и притираясь уже возбужденным членом. Я не перестаю охреневать, как он каждый раз заводится в секунды, стоит мне оказаться перед ним. – Это какая-то нездоровая хуйня.        Чувствую себя королем драмы, который упирается руками в грудь своему любовнику, откинув голову назад, чтобы его не целовали, а слу-ша-ли. Серьезные вещи пытаюсь обсудить, между прочим. Но, кажется, других вариантов у меня нет, и приходится включать режим “капризной кошечки”. Да похрен, хоть плаксивой принцессы, лишь бы выяснить что-то. Ситуация вырисовывается совсем не здоровая, и, возможно, я недооценил масштабы задницы, в какую влез. То, что изначально казалось просто неприятной, пусть и временной ситуацией, начинает потихоньку меня напрягать. Сейчас все выглядит так, словно в тюрьме, среди сотни бешеных озлобленных мужиков я находился в большей безопасности, чем в роскошном особняке наедине со своим личным кошмаром.        – Блондиночка, мы с тобой уже наговорились. Я понял, что ты складно пиздишь, умеешь привлечь внимание, очаровать и качественно подставить задницу. Мне кажется, что в тебе живет множество личностей, и я бы с удовольствием посмотрел, как они одна за другой вылезут наружу. Сколько мне для этого потребуется времени? Не важно. Как я и сказал – твоя жизнь принадлежит мне. И я буду ею распоряжаться на свое усмотрение, – его ладонь с поясницы соскальзывает на задницу, и он крепко сжимает правую ягодицу. – И в свое удовольствие.        – Но так нельзя, – шепчу я ему в губы, чуть хмуря брови. Открыто показываю, что от его слов мне страшновато и не по себе. – Ты меня сажаешь заново в клетку, будто зверька какого-то! Просто чтобы я был всегда под рукой! Но я взрослый человек, и то, что ты делаешь, это пиздец как ненормально!       – Ты слишком своенравен, чтобы быть на воле, – Хан отходит, наконец-то давая желанное личное пространство, и достает из внутреннего кармана пиджака сигареты. Прикуривает, легко присаживается на стол и смотрит на меня почти мягко. – Я тебе уже говорил: ты не умеешь быть благодарен, даже за очень щедрые подарки. Связался с людьми, которые меня обворовывали, и я не верю, что ты, с твоим математическим талантом, мог пропустить подобное мимо глаз. Даю тебе шанс доказать, что ты действительно ни при чем, – ухмыляется, скользит взглядом ниже, как я думаю, к паху, но нет – легко кивает головой в сторону моей уже зажившей ноги. Напоминает о ранении, как о предупреждающем жесте. Таком демонстративном, что я все еще в шоке, как не уловил его знакомый почерк.  – В моем городе меня смеют наебывать или безумцы, или дураки. Ты точно не дурак. Осталось узнать, не безумец ли.        – Хан, я правда не имею отношения к той ситуации. Я не стал бы тебя грабить, – я вскидываю ладони, подняв их к нему, даже жестом доказывая собственную честность.       – Я знаю. Но ты мог не знать, что грабишь именно меня. И только поэтому я верю, что ты не при делах. Как и Деймон, – он спокоен и деловит, объясняет мне все, как неразумному дитя. Пусть так, лишь бы говорил уже, потому что мне, по всей видимости, надо ускоряться в действиях.        – Ты даже не даешь мне с ним связаться, – умоляюще говорю я. – А ведь он мой коллега, и наверняка ищет меня. Я словно в плену у тебя здесь, будто бы снова в тюрьме! Ты даровал мне свободу, чтобы отобрать ее, да? – перехожу на несвойственную Крису, но иногда допустимую Майклом истеричность. Я испуган, зол, во мне так много эмоций, что я очень сильно хочу их все на него вывалить. Пусть видит, пусть понимает. – Нельзя просто взять и вырвать человека из его жизни!       –  Можно, – короткое слово, как пощечина. Мне кажется, что он реально сдерживается, чтобы не дать мне по морде. – Мне кажется, ты не понял, – Хан встает со стола, делает шаг ко мне, а я ожидаемо отступаю назад. Ну нахрен, злить его сильно не хотелось, а я буквально чуял, что еще пара слов поперек – и меня повезут в челюстно-лицевую хирургию. – Я тебе повторю еще раз, но это последний, – он чуть опускает голову, чтобы смотреть мне в глаза, а у него изо рта тянутся небольшие клубы дымка. Завораживающее, поистине дьявольское зрелище. – Ты принадлежишь мне. Твоя жизнь принадлежит мне. И я буду делать с тобой то, что захочу.        Хан улыбается так, что по спине бегут мурашки, а в голове сигнал тревоги. Вот теперь я понимаю, что мне надо искать способы связаться с кем-нибудь из головного управления, запрашивая поддержку. Моя одна голова – это хорошо, но в стране Хан очень серьезно стоит. Пусть не самое громкое имя, но одно из, а следовательно, здесь я ему ничего сделать не смогу.        Власть, захваченная различными группировками, подкупными политиками, запуганными копами и бывшими военными, объединившимися в единый картель, сделала из Сальвадора практически неприступную темную крепость. Вооруженные до зубов, бешеные, курирующие добрую половину теневого рынка всей Южной Америки, эти люди буквально контролировали всех и вся. И запустить незаметно группу захвата – невозможно.        Нужен какой-то человек. Свой человек. Деймона он ко мне не пустит, отдавать Камилу в лапы к этому монстру – я сам не готов, а свежепригнанные бойцы слишком не в контексте, чтобы помочь мне. Ладно. Время еще есть. Его достаточно много.        – Мне не хватает общения, – я сажусь на кровать, глядя на него чуточку жалобно и обиженно. – Я привык быть среди людей, заниматься работой. А тут я на таком… своеобразном курорте. Даже твои охранники со мной не разговаривают! Хоть бы поспаринговаться с кем, ну или совместную тренировку провести…       – Нет. Они не будут разговаривать с тобой, – начинаю себя чувствовать священной коровой. Выкрали, посадили в красивом доме и всякой челяди со мной общаться нельзя. Шмотки покупают, еду готовят, капризничать мне можно, еще и трахают. – А то что ты привык работать… ну, что же. Ты можешь и мне быть полезен, – Хан задумчиво смотрит в окно, а потом достает телефон, набирая что-то на нем.        Чувствую некую настороженность. Доверия к нему – ноль процентов. И ничего хорошего я тоже не жду, хотя пока что, вроде как, нахожусь в милости.        – Приезжай ко мне. Пусть Май… Кристофер посмотрит бумаги. Жду, – не успевает Хан закончить разговор, как сигнал входящего звонка снова прерывает наш разговор. – ¿Qué ha pasado?       Его голос на испанском звучит совсем иначе. Лицо меняется, становится более острым, взгляд бегает. Я наблюдаю за ним, изучая незнакомые, нетипичные реакции, и в целом он кажется другим. В своем поведении, отношении, непривычной близости и разросшейся требовательности ко мне и другим. Я спешу, стремясь побыстрее перейти к следующему этапу, игнорируя, быть может зря, что мне следует уделить больше внимания его личности. Изучить заново, дополнить портрет этого человека новыми качествами и свойствами, что раньше были мне незнакомы. Может быть, он ими оброс за время, что мы не виделись, может, на него так влияет свобода, но Хан, несмотря на всю его жесткость, на воле ощущается легче.        Жуткая, темная энергия, которая все еще воздействует на меня и других, не витает теперь над ним, окутывая будто бы черными крыльями. Теперь это контролируемые выбросы, точечные, но все так же захватывающие все предоставленное им пространство, словно угарный газ: не почувствуешь, как он тебя убьет. Я не знаю, зачем ему нужна вольная жизнь, потому что его власть в тюрьме была всепоглощающа и совершенно неоспорима. Здесь же, в городе, он просто один из. Все еще сильный, все еще влиятельный и до жути опасный тип, но не единоличный лидер.        Возможно, его личность потребовала больших масштабов, и вчерашний успех уже казался несущественным. Когда ты в тюрьме – время тянется иначе. Оно словно бесконечно, как жвачка, в то время как в мирской жизни все ощущается в разы быстрее. Хан же словно всегда немного спешил, не выглядя при этом суетливым: больше денег, больше ресурсов, больше инструментов для дополнительного дохода, больше связей.        Не удивлюсь, если он метит в политику. Скорее мэр города, нежели президент, а может быть и губернатор области. Вполне в его духе: самый сильный, самый влиятельный, но в узком кругу. Не потому что не хватит силенок или воли, а потому что это требует еще большего вовлечения, а ресурс не бесконечный.        Хан, как и многие люди на высоких позициях в теневом секторе, имел ряд слабостей, но не позволял себе зависимостей: минимум алкоголя, жесткое “нет” любым наркотикам. Можно ли теперь считать, что секс со мной был его разновидностью “заразы”? Мне начинает казаться, что да. Уверен, что есть множество людей, кто ему так или иначе должны, даже если не так серьезно, как в его восприятии должен я. Но что-то я не вижу здесь толпы должников, которые падают ему в ноги, разбивая лбы в момент поклонения. Или как там у сектантов-сатанистов принято? Это лучше Деймон знает, даже демонический образ прокачал на максимум.        – Мне нужно ехать, скорее всего вернусь только завтра, – Хан выглядит спокойно, нет никакого нерва или недовольства, и, к счастью, на меня тоже не злится. – К тебе скоро придет гость. Как ты и просил – компания.        Гость. Вариантов “гостей” настолько много, что я даже не пытаюсь угадать: там может быть кто угодно, от учителя по пению до Хавьера. У Хана какое-то очень свое представление о том, как меня можно “применить”, ну, не считая самого очевидного, конечно.        – Хорошо, – я встаю с кровати, как послушный мальчик подхожу к нему, и, подняв руку, легко глажу его по лацкану пиджака. – Не оставляй меня надолго одного. Я тут почти нихрена не знаю, общаются со мной лишь повара, и мне не по себе.       – Не знай я тебя, решил бы, что ты скучаешь, – ухмыляется Хан, и не сказав больше ни слова, выходит из комнаты.       Откидываюсь на кровать, тупо глядя в потолок. Даже не знаю, в чьей я спальне, и есть ли в этом доме “его” спальня. Как и “моя”. Потому что вещи висят в одном месте, сам я сплю где дотрахают, и отключались в эти дни мы вместе. Собирать статистику из шести дней еще рано, и я, наверное, рановато засуетился, но по-другому никак.       Хана надо вытащить из страны: это я понимаю точно. Вот только сейчас у меня нет никаких вариантов это сделать, пока я тут как домашнее растение существую. Надо дать себе время. Проверить все возможные каналы связи, удостовериться, куда ведут кабели, найти эту гребаную серверную, потому что скорости интернета в Сальвадоре не хватит на то, чтобы загружать данные на облачный сервер. Камеры наверняка пишу круглосуточно, но как часто проверяют материалы? Сидит ли перед мониторами человек, который следит за всем происходящим?        Я не понял пока, проведен ли Интернет непосредственно в дом: Хан за компьютером не сидит, другие за подобным замечены тоже не были. В найденном кабинете хозяина обнаружена только богатая библиотека и коллекция виски. А, еще сигары, но, кажется, он их не курит. Скорее всего, гостевой вариант.        Где бы мы ни были, тут все равно должны быть ретрансляторы телефонной сети. Можно попытаться перехватить сигнал… ладно, я не такой уж хороший инженер. Лучше все-таки добраться до серверной и найти какой-то действующий комп. Связаться с управлением – задача номер один. Мне нужна какая-то опора, потому что даже если я вытащу Хана куда-то отдохнуть, как настоящий любовник, потребовав времени вместе, то мне нужно, чтобы там нас кто-то ждал.        – Стоило бы догадаться, что тебя проще всего будет найти в спальне, – насмешливый хриплый голос насильно выдирает меня из мыслей, и я поднимаю голову в поисках его источника.        – Твою мать, – выдыхаю расслабленно и быстро сажусь на кровати. – Я уже думал, что ты никогда не появишься.