Stars on your hands

Минхо озирался вокруг, стирал со лба пот, глубоко и театрально вздыхал и, опираясь локтями на колени, скучающе подпирал щëки ладонями. Самым выгодным местом ожидания для него всегда были прохладные серые ступени любого здания в округе. Они практически всегда находились в тени и позволяли усталости в ногах хотя бы на малое время притихнуть. К тому же пинать землю и мелкие безжизненные камни, бесцельно расхаживая взад-вперёд, со временем надоедает практически каждому. Скамейки не всегда оказываются поблизости, а в разглядывании внешнего вида проплывающих мимо людей, как оказалось, не так уж много интересного. Ли, например, всего один раз непроизвольно зацепился взглядом за поражающую человеческое сознание высоту каблуков одной нахальной женщины. Но это, скорее всего, и произошло-то только из-за того, что она толкнула его в плечо, когда он взбалмошно вскочил со ступени, грубо прицокнув следом. Когда Минхо в очередной раз сверлит взглядом наручные часы, в глубине толпы мелькает знакомая светлая макушка Феликса. Когда отрывается от них — и сам Феликс. Сияющий, в чистой и выглаженной одежде, смотрящейся на нëм, как на новой фарфоровой куколке, и размахивающий одной рукой в воздухе до жуткого приветливо, плывущий по асфальтированной дороге расслаблено и откровенно. Как только он приближается ближе, в глаза бьëт что-то до одури яркое. Оказывается, что это не серебряная серьга в виде звезды, на которую Минхо привык время от времени бросать незамысловатые взгляды, и даже не улыбка парня, а подвеска, которой он раньше на нëм не видел. Она отливает чистым золотом — таким, что Ли с лëгкостью готов поверить в его подлинность — свободно болтается у него на шее и почему-то вызывает приятное чувство тепла в груди. — Очень красивая, — Хо наклоняется, чтобы рассмотреть еë получше, случайно задевая своими волосами воздушные волосы напротив. Знакомая. — Спасибо, — Ли переводит взгляд куда-то поверх груди собеседника и неожиданно восклицает. Всë его спокойствие бесследно растворяется в воздухе. — У тебя ведь точно такая же! — он дотрагивается пальцем до выглядывающего из-под футболки украшения. — Только серебряная. Удивительно. Минхо улыбается, наконец вспоминая, где же видел похожую. — Удивительно. Феликс старается улыбнуться даже шире, чем может, следом. Минхо тянется рукой к рассеянным плечам. Феликс тянется в ответ, прижимается к груди всем телом и смеëтся. И тогда Ли с удивлением обнаруживает, что ещë никогда не слышал такого завораживающего смеха. Смеясь, этот солнечный мальчик полностью отдаëтся эмоции, кристально чисто и так, будто бы выворачивает всю свою душу наизнанку. Честно и без единой утайки. Самоотверженно, ничего не боясь. Если они находятся в помещении, его смех заполняет всë свободное пространство и отскакивает от разноцветных стен, если на улице — сливается с бестолковым щебетанием птиц, журчанием тихого ручья или шелестом высокой травы. Смеëтся он, и весь мир в то же время смеëтся вместе с ним. Все дела бросаются на полпути, а уголки рта людей вокруг — даже самых серьёзных почëтных граждан в серых пиджаках не по размеру и наспех завязанных женщинами, нетерпеливо ждущими их дома, галстуками — незаметно для них самих на секунду подлетают вверх вслед за уголками рта Ли. Всего на мгновение, но мир вокруг поддаëтся ему, замирает, пускает весëлый звонкий смешок и снова принимается размышлять о чëм-то гнусном. И только Минхо наслаждается им каждое тягучее мгновение, каждый час, каждый день. Порой бросает шутку посмешнее предыдущей в ответ, а порой просто, теребя мочку уха, слушает заливистое хихиканье и молчит. Пожалуй, ещë более завораживающее зрелище — это его веснушки. Слово «веснушки» Хо не нравится, но то, как они дополняют лицо Феликса, заставляет его об это напрочь забыть и в который раз завести о них разговор. — Ты считаешь свои веснушки уродливыми? Ли заканчивает копошиться в чëрной сумке, валяющейся рядом, сдувает с лица прядь волос, закрывающую обзор, и поднимает щенячьи глаза наверх. — А что? Так считаешь ты? — Конечно, нет, — брюнет небрежно отмахивается рукой и даже позволяет себе негромко фыркнуть. — Тогда почему спрашиваешь? Свой пронизывающий взгляд Феликс вновь опускает вниз, на этот раз на траву, в которой они сидят, и поправляет спавший с ноги чуть ниже, чем это допустимо, гольф. Где-то вдалеке разносится шутливый детский крик. Минхо даже не успевает понять, кто кричит — девочка или мальчик, а его воображение уже рисует соответствующую такому жизнеутверждающему звуку картину. Он решает, что пусть хотя бы в его голове это будет мальчик. Только что вернувшийся из длительной командировки, преданно любящий своего сына отец, задиристо обнимающий его со спины и ловко усаживающий на свои ноющие плечи, улыбается всем, чем только может: и измученными тëмными глазами, и изогнутыми пушистыми бровями, и неожиданно маленьким тонким ртом. Ребёнок улыбается тоже — широко, невинно и абсолютно счастливо. Картина получается очаровательная. На секунду Ли думается, что он хотел бы быть этим ребёнком. Возможно, он мог бы быть так же счастлив ещё до встречи с Феликсом и вместо того, чтобы просто наблюдать за ним, дарил бы ему счастье в ответ. Тогда бы он отдал ему всë. Всë, что могло бы у него быть. — Просто кажется, что всë больше людей считают свои собственные веснушки недостатком. — Это же просто пигментные пятна, — мягкая ухмылка сглаживает концы губ блондина и передаëтся уставившемуся на неë Минхо, — вот и всë. — Твои пигментные пятна, — Ли сдаëтся и откидывается назад, утопая затылком в щекочущей лицо траве, — особенные. Поэтому они мне нравятся. Он и сам не знает, от чего пытается спрятаться, просто выносить такие спонтанные нежные ухмылки становится всë тяжелее, а сердце умудряется раз за разом ставить новые рекорды — бьëтся даже быстрее, чем в их первую встречу! Всë куда-то бежит, бежит, бежит… отдаëтся в ушах глухим постукиванием и… Замирает. Феликс наклоняется, чтобы, наверное, что-то сказать, но почему-то не произносит ни слова. Его ангельские светлые волосы ниспадают Минхо на лицо, касаются налившихся щëк и щекочут нос. Почти как трава. Только ощущаются намного мягче и пахнут приятно — чем-то цветочным. Ли закрывает глаза, и перед ним на невидимой ладони раскрывается целое море чистых белоснежных пионов — сказочных, прелестных, пахучих цветов счастья. Феликс — совокупность всех этих цветов: пахнет как уязвимость, пахнет как хрупкость, кротость и чистое обаяние, хотя уязвим и хрупок в данный момент только Минхо. — Почему они особенные? — вопрошает пион, не желая разрывать прочный зрительный контакт. Хо не сразу понимает, о чëм речь. Приходится откапывать в памяти воспоминания об их недавнем разговоре, ненависти веснушчатых к веснушкам и самих «пигментных пятнах». — Потому что твои. А ещë потому, что ты первый, у кого я увидел их вблизи. Феликс заправляет выбившуюся прядь за ухо и, изящно опуская тонкое запястье в траву в опасной близости от россыпи тëмных волос, наклоняется ниже. — Хочешь посмотреть поближе? Минхо перестаëт моргать, дышать и, кажется, как-либо функционировать от этих слов. Конечно, он хочет. Он только этого и ждëт. И если уж ему выдался такой шанс, да ещë и с позволения самого Феликса, он рассмотрит эти чудные золотистые пылинки как следует — с надлежащими интересом, трепетом и восторгом. Так, чтобы их расположение на смущëнном улыбчивом лице запомнилось ему навсегда, и по ночам он мог, упёршись взглядом в потолок, либо искать среди них какие-нибудь известные созвездия, либо создавать новые — ещë более прекрасные. — Кто-то однажды сказал, — вздыхает Ли, отрывая брюнета от заветного созерцания, — что я мог бы быть привлекательным, если бы у меня их не было. Мин охает вслух. Говорят, что когда смотришь на красивого человека какой-то промежуток времени — вдохновение захватывает всю душу. В какой-то момент ты обнаруживаешь, что не можешь сдвинуться с места, в другой — что не спускаешь с него глаз. А в голове всë крутится какая-нибудь робкая фраза с такими же робкими смыслом и содержанием. Получается, Минхо повезло неимоверно: сейчас он не может ни сдвинуться с места, ни перестать откровенно пялиться на Феликса. Значит ли это, что тот красив вдвойне? И что душа тайного созерцателя теперь заполнена самыми светлыми чувствами до краëв? Ли приподнимается на локтях, выныривая из зелëного океана, и недовольно насупливает нос. — Кто сказал? Феликс только посмеивается добродушно и умело избегает ответа на вопрос. — Выглядишь грозно. Уже видишь, как трясутся мои коленки? Брюнет интуитивно опускает взгляд на острые колени и чувствует, как к щекам приливает краска. Феликс сегодня одет чересчур мило: в белую футболку, чёрные шорты и такой же чёрный берет со свисающей с самого края звëздочкой. На ногах у него миниатюрные латексные башмаки с круглыми носами и тонкие белые гольфы. Правый гольф за всë время сползал с колена не менее десяти раз — быстро и стремительно, а левый — два или три, но плавно и отчуждëнно. — Я не грозный. И не злой, — возражает Хо, скрещивая руки на груди. — Кто-то говорит, что ты злой? В блестящих карих глазах напротив играет то ли тревожность, то ли простое любопытство, но брюнет игнорирует его так же легко и непринуждённо. Он в который раз за день падает в траву, всегда готовую заключить его в свои щекочущие объятья, и закрывает глаза. Бок колит несколько высоких песчаных колосьев и пара цветков мелколепестника лавандового цвета. — А каким вообще должен быть добрый человек? Как он выглядит? Чем интересуется? Какое-то время все эти вопросы просто висят в воздухе, а успокаивающую тишину разрывают только очередные выкрики — менее радостные и уж точно не похожие на детские — топот чьих-то ног вдалеке и неизменные светские беседы птиц. — Добрый человек — это не про внешний вид и интересы, — раздаëтся прямо над ухом. — Это внутреннее состояние. Я так думаю. Минхо хочет распахнуть глаза и посмотреть чистосердечному Феликсу прямо в лицо, но не может, потому что теперь понимает ещë и то, что когда смотришь на красивых людей продолжительное время — чувствуешь вину за то, что созерцаешь прекрасное так просто и безнаказанно. И он чувствует вину. Страшную, огромную вину. Жмурит глаза пристыженно и старается вжаться в траву. — Я хотел бы, чтобы добрый человек был гибким и не поддавался каким-либо стандартам. И чтобы тот, кто назвал тебя злым, забрал свои слова обратно, потому что люди не должны оценивать то, что у нас на душе, что мы чувствуем, кем себя ощущаем и на какие поступки готовы пойти. Они не имеют права называть нас ни злыми, ни добрыми. — Тогда какие мы? Феликс тянется к тëмной пушистой голове и проходится ладонью по волосам, медленно и плавно доставая оттуда застрявшие травинки. Мелколепестник рядом источает необъяснимое притяжение, и он, не устояв, срывает один цветок. Оказывается, он отлично смотрится за аккуратным ухом напротив. Ресницы его обладателя подрагивают, а волосы развевает тёплый летний ветер, и разнеженный Ликси с улыбкой думает, что лучшего зрелища ему уже никогда не доведëтся увидеть. — Какими бы ни были, я рад, что именно такие. Минхо, по всей видимости, полностью устраивает такой ответ. Он лениво качает головой и облизывает пересохшие под влиянием ветра губы. Он тоже очень рад. Но открывать глаза пока что всë равно боится.