Stars on your hands

С тех пор как Феликс впервые переступил порог его зоомагазина, Минхо не смог бы вспомнить ни одного дня, когда не видел на нëм чего-то, хотя бы отдалëнно напоминающего звëзды. При встрече он даже заимел интересную привычку — осматривать его с ног до головы, выискивая небесные тела где бы то ни было, и каждый раз одно или два то прятались в прикрытых волосами ушах, то свисали с запястья, то красовались на лебединой шее. С ними Ли изначально был неразлучен. — У тебя везде звëзды, Феликс, — подметил когда-то брюнет, пытаясь оторвать взгляд от его скрещенных ног, по-детски болтающихся в воздухе. — Ты и сам как звезда. Они уютно устроились на крыше и, судя по тому, как ласково обволакивал их тела ветер, собирались остаться здесь до самого рассвета. Ликс воодушевлëнно и сочувственно смотрел вдаль, а Минхо пристально и тревожно — на его лицо, повëрнутое в профиль. Однако стоило тонкому телу откинуть голову назад, втянуть носом свежий призрачный воздух и двинуть корпусом — фокус зачарованных зрачков переместился на часть приоткрытого утомительно медленно сползающей кофтой плеча. Такие ситуации случались время от времени и разрушали Хо полностью, а иногда он даже невольно начинал думать, что мир преднамеренно подталкивает его к Феликсу. Прямо с края обрыва в огромную беспросветную пропасть. И абсолютно всë, что окружает их — природа, люди, животные — хочет, чтобы они воссоединились, объединились, стали одним целым. — Ты ведь тоже. — В каком смысле? Ярко свечусь? — Порой взрываешься, — Феликс глянул на растерянное лицо напротив и уточнил. — Эмоционально. Понял, о чëм я? Но тогда Минхо не понял. Взъерошил говорящему бессмысленными загадками Ликсу волосы, запрокинул руку на его худое плечо, но так и не понял. Он отчëтливо знал только то, что подлинность Феликса в любую минуту можно было доказать безо всяких проблем, просто взглянув на него. Он — идеал звезды. Ярко светит, имеет пять концов, словно клишированная мультипликационная говорящая звëздочка, и зажигается каким-нибудь необычным желанием настолько сильно, что огонь в его глазах по температуре может посоперничать с самой Пистолетней звездой. И если такой бесспорный представитель небесных тел сказал, что он тоже звезда, то Минхо бы очень хотел узнать, почему они с ним так различаются. Почему Феликс светит, а он просто висит в воздухе нелепым небесным телом, не принося ни радости, ни пользы? Почему светловолосого можно сравнить с идеально вырезанной подделкой искусного мастера, а его — с отрывком цветного картона, на скорую руку обстриженным и тут же выброшенным в урну маленьким ребëнком? И почему тогда он не видит вокруг себя других вспышек, других звëзд? В таком случае, может быть лучше было бы назвать Минхо искусственным светильником?.. — Звезда, — брюнет горько усмехается про себя и присаживается рядом с оживлëнным Феликсом рядом. Колени того подрагивают, пальцы хрустят, а брови подскакивают вверх. Он чуть ли не подрывается с жëлтой лавочки, загораясь в приступе странного предвкушения. Ну вот, очередное доказательство того, что он как никто другой подходит на роль любознательной и взбудораженной звëздочки, всë время стремящейся к чему-то новому. — Куда хочешь пойти сегодня? — Знаешь, что такое сап? Хочу покататься на нëм. Ли отрицательно вертит головой, но уже в ожидании подпирает обеими руками горячие щëки. — Это доска, на которой можно грести стоя. Произнеся эту фразу с таким азартом, коего Минхо ещё не слышал ни в одной другой, и проконтролировав, что ему послушно кивнули в знак немого согласия, Ликс принимается рассказывать о преимуществах сапбордов, их популярности на данный момент и благодаря какому хорошему знакомому по имени Чонин он вообще умудрился на них выйти. Ли не смеет перебивать монолог счастливого от возможности выговориться ребëнка ни своим робким неуклюжим движением, ни спонтанным, способным разрушить эту идиллию, вздохом. Ему достаточно всего, что Феликс говорит или пытается сказать, достаточно тех звуков и той атмосферы, что он стремится создать вокруг себя. Достаточно даже его простого молчания с отдышкой. Поэтому как только он — запыхавшийся, но довольный — искусно выдувает из стекла своë последнее прозрачное невинное слово, Минхо предлагает арендовать ту самую «доску, на которой можно грести стоя» прямо сейчас и наблюдает, как прямо на его глазах в распустившемся не верящем лице зарождается чувство благодарности. Вечно улыбающийся в тридцать два зуба Чонин объясняет им, что «доску» нужно ещë и надувать, после демонстрирует, как лучше встать и распределить нагрузку, а на прощание машет им рукой, с подозрительным хитрющим прищуром желая удачи. Старший такого прищура не пугается, хотя неоднозначные мурашки по затылку всë же отплясывают короткий танец. Таким ехидным людям, подбирающимся к нему и его сокровенному, внимательно хлопающему ресницами Феликсу настолько близко, он полностью довериться не может. И, конечно, настораживается. Задача «взобраться на сапборд» оказывается поистине пустяковой, а вот «устоять на нëм с двумя тяжеленными вëслами в руках, так ещë и попытаться сымитировать греблю» — непосильной. Феликс лежит на спине позади в безрезультатных попытках взбудоражить поверхность воды пятками, пока Минхо тщетно пыжится изо всех сил, чтобы сохранить равновесие, не соскользнуть с того места, на котором стоит, и не свалиться прямиком в прохладную воду, ухватив мирно развалившегося блондина за собой. Когда они доплывают до середины, Ликс, переваливаясь на бок и лениво зевая, предлагает перенять эстафету. Сонно улыбается. Взмахивает прилипшими к светлому лбу волосами, успевает схватить одно весло и тут же, подвернув ногу и неуклюже взмахнув руками в воздухе, переворачивается вместе с не успевшим занять безопасное сидячее положение Минхо. А потом… Потом они, даже не успев поглубже вдохнуть, погружаются в холодную тëмную глубь. Их маленькая катастрофа длится, правда, от силы несколько мгновений. Словно яркая вспышка фар иномарки, беспардонно выскочившей из-за угла, или, к примеру, тот мимолëтный миг боли от удара локтем об край стола, заставляющий всë тело конвульсивно содрогнуться. Вот только для Минхо перед глазами проносится целая жизнь. Он пугается всего одновременно: что они утонут, что течение реки решит их разделить, что вода над головой внезапно превратится в лёд. Да и того, что они в конце концов всплывут, пугается тоже. Сначала просто дубеет в комке своих страхов с закрытыми глазами, потом опасливо их распахивает. Он может чувствовать руку Ликса, почему-то оказавшуюся в его собственной, может видеть прозрачные пузыри, вырывающиеся из его носа, и слышать то, что наверху, совсем иначе. Может ощущать, что в его лёгких сейчас происходит какой-то невероятный прорыв, что что-то разрывается, кряхтит, злостно булькает. Может даже видеть мутный, растрепанный, безвозвратно сливающийся с водой силуэт, так естественно и непринуждённо отдаляющийся от него. Настолько далеко, что дальше, кажется, просто некуда. Тот день Минхо запомнился. Запомнился так же, как и все дни, проведëнные с Феликсом. Отличие было лишь в том, что этот был каплю светлее, сокровеннее и интимнее. И вместе с тем страшнее. Он открыл для себя трудно управляемые сапы, успел испытать страх за собственную жизнь и узнал, как сильно могут болеть руки от бесконечной гребли и как долго он может терпеть эту боль ради умиротворенного лица Феликса. Что отпечаталось в его памяти больше всего? Открыто слепящее плотно закрытые глаза солнце, тихий ветер, щекочущий влажный живот, руки, поочерëдно опускаемые в тëплую зеленоватую воду, блеск загоревшей кожи на свету и жужжание причудливых голубых стрекоз над самым ухом. Мокрая резинка для волос на правой руке. Растрëпанные по поверхности саба волосы. И зелень; бесконечно далëкая, проницательная зелень со всех сторон. Одним словом, всë, что их окружало. Весь мир был прекрасен, когда в нём смеялся Феликс. И тогда, когда он болтал о подробностях работы волонтëром с безупречно искренним лицом, и тогда, когда его восторг и тревога переливались через край, звеня и хлюпая, и даже тогда, когда он задерживал между двумя пальцами цветные маркеры — всегда разные — и чертил на большой ладони Минхо пять чуть отличающихся по форме звëзд. — Всё в порядке! Ты отлично справился, на все пять звёзд, — утешал он Ли после очередного символического провала, заканчивая вырисовывать незамысловатый крошечный рисунок. А Ли в ответ старался утешить его, когда тот впервые в своей жизни обгорел. Это произошло как раз после катания на сапах. Сначала он только закатывался смехом, поражаясь тому, насколько горячий у него лоб, потом догадался выудить из домашней аптечки пыльный ртутный градусник и на второй же день слёг с бешеной температурой, болью во всëм теле и жалостливыми постанываниями. Почему его золотистая светлая кожа внезапным образом сменила свой цвет на болезненный бардовый, первое время он даже не догадывался. — Ты что, никогда не обгорал? Я слышал, Австралия — солнечная страна. — Я редко ношу открытую одежду, — хныкал Феликс, начиная тихо, но верно тянуть руку к жаропонижающему. Минхо недовольно бурчал по делу и без, суетился вокруг его кровати, всë время щупал лоб, отодвигая мокрую челку, и хмурился. Феликс виновато опускал голову, взгорячëнно вздыхал и пытался доказать, что ворчать, с такой агрессивной заботой переживать и насупливать брови — это всë пустое; оно того не стоит. — У тебя температура, вот и несëшь какую-то нелепость, — брюнет многозначительно вздыхает и заправляет прядь волос за ухо. — Давай намажу тебя кремом. — Что ты будешь делать в понедельник? — Феликс незаметно закусывает губу и пытается, шипя, перетерпеть боль в бедрах. — Ждать вторник. — Всего-то? Не звучит как грандиозный план. — И не должно. Кто ещё согласится совать тебе градусник подмышку? Ли, распластавшийся в тëплой кровати и кривящий лицо от боли, таким ответом почему-то оказывается удовлетворен, хоть и старается всем своим видом показать, что нет. Хо смотрит на это с усмешкой, заканчивает размазывать прохладный крем по мягким, размякшим под его поглаживаниями бедрам и уходит в ванную, чтобы смыть его с рук. Может, ради этого он и родился на свет? Чтобы заботиться о Феликсе, что так нелепо и глупо обгорел первый раз в жизни? Его взгляд падает на собственное отражение в обрамлённом золотом зеркале. Он с удивлением обнаруживает на своих губах подобие улыбки, тут же стыдливо смахивает её с лица кистью и возвращается к Феликсу. В комнату, наполненную теплом, доверием и жаропонижающим. Комнату, в которой он был бы счастлив остаться настолько долго, насколько это возможно.