Судьба Федерации

[Западнорусский Революционный Фронт]

[г. Рыков, ресторан «Народная кухня»]

[За два часа до конференции]

      «Что мне всегда нравилось в русской кухне, так это её сытность. Если ты начинаешь что-то есть, то ты, кажется, уже не сможешь остановиться, пока всё не съешь. То же самое относится и к украинской, белорусской и, в принципе, славянской кухне. Из-за единения наших народов, думаю, ограничивать это будет слегка бессмысленно. Взять, например, борщ. Вкусно, сытно, жирно — восполняешься энергией на весь предстоящий тяжёлый день! С такими блюдами, а главное поварами, все планы кажутся выполнимыми, а как сам товарищ Жданов подмечал, судя по словам моей партнёрши по переписке из Коми, даже полёт на Луну становится плёвой задачей. Но пока что… Нам необходимо разобраться с более тривиальными задачами, ограничивающими нас здесь, на Земле. Рано пока что нам в космос летать, к сожалению… Наша первостепенная задача — объединить Россию. Почему «наша»? Я не вижу смысла воевать вновь. Конечно, если враг вновь рискнёт проверить силу моей армии, то, пусть тот будет уверен, я его разучу подобное проверять. Но, несмотря на сыпящийся из Покрышкина, моего ближайшего друга, прагматизм, а также следующее за ним недоверие, я уверен, что смогу всё уладить миром. В конце концов, русский народ и так настрадался: зачем проливать ещё больше крови? Хотя, моя логика произрастает из моего идеалистического нрава, взращённого на высокой литературе и страстью к историям. А дальше, как Россию объединим, то пойдёт череда освобождений. Сначала — на Москву, а затем — на другие Рейхскомиссариаты! Освободим украинцев, прибалтийцев, белорусов, крымчан — всех! Но как и дерево произрастает из малого семени, так и освобождение будет зависеть от результатов этой конференции. И на этот раз я уверен, что всё должно пройти как по маслу. Я никогда не отступлю от своих идеалов демократии.

Во имя Федерации!»

      Пока Шукшин писал эти строки, его наваристый и жирный борщ, который он заказал в местном «элитном» ресторанчике, слегка подостыл. Поставив жирную точку в конце очередной записи, Василий с небольшим хлёстким звуком закрыл дневник и отложил ручку, вернувшись к похлёбке. Хотя, называть такой роскошный борщ «похлёбкой» осмелился бы не каждый гурман. Даже со стороны, не вдыхая вожделенных ароматов свекольного супа, дорогого майонеза и небольшой петрушки, это блюдо смотрелось невероятно аппетитно. Выпрямив спину, как необходимо по этикету, президент, оглянувшись по сторонам, аккуратными движениями взял малого размера серебристую ложку, а затем, чуть зачерпнув красного бульона с небольшими кусочками куриного мяса, вдохнул неописуемый аромат. Раньше подобный борщ ему нигде, особенно в его родной алтайской глуши, не удавалось попробовать. Подобный спектр ароматов и вкусов, такое вожделенное качество… «Хотя, нет. Вру.» — подумал Шукшин, вспоминая далёкие детские годы. Несмотря на развивающуюся забывчивость из-за стрессовой работы, он точно помнил вкус того самого борща. Когда он вновь, спустя столько лет, попробовал столь же вкусный борщ, что был в детстве… Шукшин не мог сдержать довольную улыбку. Он ещё раз погрузился в воспоминания: быстрой дорожкой мелькали воспоминания о дворовых играх, нищете, морозах и странных солдатах в шинелях. Теперь, спустя много лет, Шукшин и сам командует подобными солдатами, вновь чувствуя на себе неотвратимую ответственность за каждую русскую душу, которая находится в его власти.       На Василия накатила странная апатия и ностальгия по более старым, более простым временам. Будто… раньше действительно было хуже, но намного проще для самого Шукшина. А теперь же, за ним стоит вся Федерация, ждущая решения по объединению России. Василий знал, что его всегда ждут в Новосибирске: простые жители, богачи и бедняки, рабочие и крестьяне, политики и даже ненавистные силовики. Они все ждут вожделенного решения, ждут Шукшина, словно «мессию», спустившегося с Небес ради воссоздания Эдема. Зачерпнув ещё ложечку супа, Шукшин отбросил подобные мысли в сторону, а потом, как подобает культурному человеку, не давился блюдом, а ел неспеша — времени ещё много. Тщательно распробовав каждый вкусовой спектр, Василий приступал к следующей ложечке — так и тянулись минуты, пока президент набирается сил и морального духа перед конференцией. Смотря на утренний Рыков, Шукшин невольно представил себя в кресле президента, но уже не Центральносибирской Федерации, а… «Стоп, а если я всё же стану президентом объединённой России, то как это государство будет называться?» — внезапный вопрос возник в голове у Шукшина, пока тот разглядывал полупустые утренние улицы новой столицы Фронта. И либо Шукшин был отъявленным эскапистом, что было бы неудивительно, учитывая его литературные замашки, либо просто не знал ответа на этот простейший вопрос. Зачерпнув ещё ложку супа, того посетила внезапное озарение:       — Российская Федерация! — в пол-голоса воскликнул Шукшин на весь, казалось бы, пустой ресторан.       Шукшин особо не боялся того, что его может кто-то услышать или воспринять неправильно: в этом ресторане вообще никого не было, кроме самого президента. И, естественно, работников заведения. Шукшин предпочитал есть один, без компании других людей — то ли на это повлияло его воспитание в алтайской деревне, то ли он просто любил тишину, пока наслаждался любимым блюдом. Даже его ближайшие политические сторонники или друзья, взять в пример Покрышкина, не были с ним в этот момент. Нигде, кроме входа, не было телохранителей. Шукшин особо не боялся за свою жизнь, ведь считал, что его особо не за что ненавидеть: герой из народа, любимчик публики и прекрасный оратор. Но несмотря на это, он всё ещё несёт на себе тяжёлое бремя и грех «отца» Федерации — Покрышкина. Ему приходится разгребать всё то, с чем Александр оставил правительство Новосибирска, и, если быть честным, не всегда был рад этому. Но он был готов на жертвы ради русского народу. Пускай он не будет спать, получит травму, станет инвалидом, да даже умрёт — Шукшин был готов на это! В его сердце вновь воспылал идеализм и мечты о Федерации — великой и неделимой! Пускай даже он умрёт, он был готов принести мир в Россию любыми средствами! От внезапно нахлынувшего чувства воли, отложив в сторону тарелку с супом, Шукшин выкрикнул… или нет?       — Господин Шукшин, освободите минутку… — к столику подошёл один из официантов: элегантно одетый мужчина в возрасте и с небольшими шрамами.       Официант подошёл к столику президента, на что сам Василий, немного покосившись на подошедшего мужчину, ответил скупо и вполне спокойно — никак. Переместив взгляд на официанта, в разуме Шукшина сразу вспыхнул знакомый образ, который он представил из писем той девушки-политика из Коми, с которой некоторое время переписывался. Насколько помнит сам Василий, похожим личиком обладал один из партийных коллег той девушки. Имя, конечно, Шукшин не помнил, но точно в его памяти отложился тот самый образ, который он сейчас и лицезрел: мужчина шестидесяти лет, с небольшим пятнышком седины, ярко выраженными от старости скулами, морщинами и слегка безумным мечущимся взглядом. Однако, чаще всего, его скрывала мощная пелена из обычных очков. Ещё раз приветливо улыбнувшись, насколько ему позволял возраст, мужчина повернулся к Василию.       — Приятно видеть кандидата на объединение России. — сказал официант. — Вы же Василий Макарович, так?       Шукшин кивнул, дохлёбывая борщ.       — Верно-верно, — ответил Василий, — а как вас, не-совсем-молодой человек?       — Меня… Михаил Андреевич, приятно познакомиться. — седовласый официант протянул руку президенту.       — А фамилию можно узнать? — закономерно спросил Шукшин. — А то мою вы знаете, а я вашу — нет.       Ответ официанта был странным: тот быстро оглядел пустовавший ресторан, затем занавесил любое стекло и окна, через которые можно было хоть что-то подсмотреть. Шукшин, удивившись подобному, уже было хотел встать из-за столика и вполне справедливо задать официанту пару вопросов, но тот быстро успокоил политика, переключив внимание на доеденный Шукшиным суп. Спросив о качестве сервиса, ответ себя не заставлял долго ждать. «Всё хорошо, даже очень хорошо…» — скупо ответил Василий, пока тарелка, где ещё несколько минут назад был красный бульон, не исчезла в руках работника заведения. Спустя несколько минут молчаливого ожидания, загадочный официант вернулся, и уже даже не стеснялся сесть за один столик с президентом.       — Доколе маскарада… — произнёс мужчина и сорвал с себя фартук. — Вы так хотели узнать мою фамилию, не так-ли?       — Меня более интересует… — ненадолго взял паузу Шукшин, чтобы подобрать максимально нейтральные слова. — Меня более интересует ваше странное поведение, Михаил Андреевич!       В ответ тот достал сумку с, по всей видимостью, документами или фотографиями.       — Сразу перейдём к делу… — сказал Михаил, прежде чем раскрыть сумку и достать оттуда несколько конвертов. — Так вот, моя фамилия, может, вам что-то говорит… Михаил Андреевич Суслов.       Шукшин опустился в дебри своих воспоминаний, пытаясь найти в памяти хоть какое-нибудь упоминание о некоем «Суслове». Пролистывая воспоминания, словно страницы книги, Шукшин всё более воспринимал себя героем какой-то странной и выдуманной истории, а всё происходящее с ним — тяжёлый и упорный труд многих авторов. Может быть, даже нескольких авторов, с явным вмешательством стороннего творчества. И вдруг, Василия осенило — перед ним всплыл фрагмент письма той дамы из Коми…

      «Кому: В. М. Шукшину

      От: С. Н. Гурвич

      И снова пришла зима, Василий. Всегда считала это время эпохой какого-то застоя, но и одновременной романтики. Будто бы на личном фронте у человека всё быстро начинает крутится так, как не позволяла бы себе ни одна юла! Но, к сожалению, зима приносит голод и холод, что для нас, политиков, головная боль. Мы практически подготовили новый пакет обещаний населению, дабы они поверили в КПК, но они всё более отворачиваются от нас и даже клики Вознесенского, склоняясь в сторону Пассионариев. Лидер нашей партии, мощный интригант Михаил Суслов, уже все волосы на себе рвёт от отчаянного положения не только партии, но всей шаткой демократии в Коми. Мне кажется, что он сходит с ума…

Как назло, с Архангельска задули холодные ветра войны. Если на пост не встанет очередная железная рука, то Коми будет сметена в междоусобицах, а затем уничтожена недобитками Фронта. А как вы там, в Новосибирске? Не холодно? Как у вас дела с корпорациями, Покрышкиным? Обязательно напиши мне, Василий, я буду ждать. В конце концов, мне надо знать, как поживает мой неожиданный сотоварищ. А заодно, куда бежать в самых отчаянных случаях…»

      — Михаил Андреевич Суслов?! — слегка прикрикнул Шукшин от непонимания и странного азарта. — Это вы?!       — Нечего удивляться, что призрака увидели, Василий! — дерзнул седовласый, пока раскрывал один из конвертов. — Я здесь ради того, чтобы предупредить вас…       Василия одолевал странный азарт и интерес, пока новообретённый знакомый, а по совместительству бывший лидер коммунистов Коми, разворачивал странного рода документ. Это был приказ самого маршала Жукова «О устранении врагов Фронта и России». Вчитавшись в документ, Шукшин, всё ещё веря в мирное решение конфликта, непонимающе посмотрел на Суслова. Во взгляде старого коммуниста читалась боль за свой народ, а также нарастающую тревогу. Василий же, в свою очередь, не мог понять беспокойства: он не был ни врагом, ни коллаборационистом.       — Они не только за вами охотятся, Василий! — Суслов перешёл на крик, в результате чего телохранители Василия, стоявшие снаружи ресторана, насторожились. — Прежде всего, они придут за мной… А потом и за тобой придёт палач! И бывшие друзья сплотятся против тебя!       Шукшин напряг брови и вдумался в слова Михаила, но вновь дал волю своим эмоциям.       — Маршал Жуков один из адекватных людей, он явно понимает цену моего убийства! — Шукшин встал из-за стола и развёл руками. — Я уверен, что он сможет мирно объединится с Федерацией! И если вы такой параноик, видящий во всём врага, то я всецело одобряю ликвидацию столь опасных для России людей…       — Идеалист, взгляни на это! — Суслов не намерен был это терпеть, поэтому, вобрав в себя сил, взял Василия за воротник его рубашки.       Пробормотав что-то невнятное, Суслов, выглядевший уже более обезумевшим, нежели чем беспокоившимся взглядом, начал искать ещё конверты. Взяв один из них, тот с гневом разорвал его, высвободив на волю несколько чёрно-белых фотографий. «Смотри, к чему приводит идеализм! Не сомневайся, Жуков и с тобой такое сделает!» — крикнул Суслов. В ресторан уже откровенно ломились телохранители Шукшина, однако, дверь была заперта, а выбить окна пока что не решались. Шукшин, когда его отпустили, упал на пол от неожиданности, а после, стряхнув с дорогого костюма пыль, решил посмотреть на фотографии…       «Господи… это всё сделал маршал Жуков? Маршал нашей будущей… Победы?! Нет, я не верю в это… Это слишком бесчеловечно… Так, успокойся, Василий. Надо повнимательнее взглянуть на эти фотографии. С другой стороны, сейчас военное время, фактически, а такая расправа в подобные времена более чем оправдано. Так, первая из них — явно вятский царь. Владимир Романов, грязный коллаборационист, пособник нацистов. Хотя, последнему Романову и не было иного шанса кроме этого, чтобы занять «законный» престол. Но вот, теперь он навеки спит, окончив свою жизнь весьма печально — в петле. Затем, показывают кучку тел, среди которых можно явно различить символику КОНР — расправились с самарцами. Узнаётся фуражка Зыкова, разбитые очки Власова… Трупа Буняченко вообще не видно в кадре. Отдельно поиздевались, кажется, над Октаном… расстреляли и повесили табличку: «Продал Родину за копейку». Затем, горящие здания администрации в Пермхайме… Нет, нет… Нет! Такого не может быть! Это явно не Фронт! Да на них даже… шевронов нет… Хотя, такой судьбы они и заслуживают. Но… если это действительно вина Жукова… То зачем? Хотя, убивать политических экстремистов и лидеров вражеских осколков — вполне нормально в это время… Но именно так, как это возможно сделал Фронт. Я не понимаю кому верить, но если выбирать наименьшее из двух зол, то гениальный маршал смотрится посолиднее, нежели чем обезумевший бывший лидер клики коммунистов.»       Шукшин схватился за голову, стараясь обдумать всю ту информацию, что на него только что вылили. Несколько минут назад он спокойно кушал борщ, как теперь… его мозг разрывался от возможных догадок. Как вчера, Василий начал продумывать все возможные варианты развития события, усугубляя стрессовой ситуацией.       — Романов, Казем-бек, фашистские предатели и коллаборационисты… Это, может быть, я понимал… — Суслов действительно казался невменяемым, если судить по его прерывающейся речи и безумным глазам. — Но они добрались до других… Сталина… Вознесенский… Гумилёв… Многие другие… Я, конечно, не говорю, что они мне друзья, но их всех объединяет одна особенность — они не были коммунистами…       — Это вполне нормально, это всё ещё враги! — откровенно начал кричать Шукшин. — Для режима Фронта расправа над вра-…       Внезапно, в душном воздухе почувствовался запах гари.       — Что-то горит! — в страхе воскликнул Василий, мигом вставая и уходя от стола. — Выпусти меня отсюда, поехавший!       — Это? — в безумии переспросил Суслов. — Это горят твои мечты о демократии, свободе! Это запах конца твоей Федерации, Шукш-…

…

      В следующую секунду, прогремел мощный взрыв. Стены ресторана затряслись, а окна из-за действия взрывной волны были окончательно сломаны. Всё оказалось заминировано, включая… столик Шукшина. Обломки здания мирно, практически безмятежно окутывала сероватая бетонная дымка, пока под обломками покоились два политика. Вскоре, на место происшествия подъехали несколько автомобилей противопожарной службы Фронта, а также бригада армейских сапёров, спасателей и парамедиков. Затем, когда всё улеглось, к обломкам подошла маленькая группа политиков, которую вёл молодой человек с красиво уложенными вьющимися волосами. Прикрываясь чёрным пальто со значком красной звезды на лацкане, тот достал рацию и передал рапорт о случившемся, а затем скрылся обратно в бетонные джунгли. Единственной оставшейся была молодая тёмноволосая девушка, томно смотрящая в обломки, явно что-то выискивающая. В конце концов, ей было необходимо загладить вину перед народом. Девушка точно знала зачем она здесь, и явно собиралась…

      Исправить грех отца.