Дела семейные

Наён грустно усмехается, разглядывая себя в зеркале. О, этот сценический грим! Ярко-красные губы, жирно подведённые глаза и брови — Уён всё смеялся: как плохо раскрашенная кукла. Уён… Наён вздыхает: бедный мальчик. Надо, наверное, что-то сделать, вмешаться, защитить, вытащить его из этой западни — но что она может? Есть люди, против которых идти нельзя, как бы ни хотелось. Например, Ким Хонджун. Точнее, его родители, почти что монополисты в корейском IT- и шоу-бизнесе. Они хозяева жизни, которым позволено всё. Их жертвам не помочь — полиция становится слепа и глуха, когда дело касается власть и деньги имущих. ...Чон Уён присоединился к их труппе почти полтора года назад, после самого большого прослушивания за последние десять лет. Тогда смотрели всех, без исключения — надо было срочно набирать артистов после той истории… У них, в центре исполнительских искусств «Ханян», поругались первый и второй режиссёры. Причём так сильно, что второй, До Минхан, ушёл. А за ним — почти половина труппы. Потому что ушёл он не в пустоту — как раз сдали «Мюзик арт центр Сеул» и начали набирать туда всех, кого только можно, от директора до уборщиков. До Минхана там встретили с распростёртыми объятьями — ещё бы, известный режиссёр, не один успешный мюзикл поставил! И согласились, чтобы он пригласил своих людей (и это даже не было уступкой: артисты-то все профессиональные, с опытом, солисты уже публике знакомы, иные так вообще популярны, почти как айдолы). А у них, в «Ханян», началось массовое прослушивание. На которое пришли все, даже студенты-первокурсники и бывшие трейни. О, сколько всякого пришлось посмотреть… Наён до сих пор удивляется: неужели столько людей не умеет оценивать себя критически? Ну очевидно же: чтобы попасть в одну из лучших трупп Сеула, нужны хорошие навыки (или хотя бы великолепные данные — чтобы режиссёр решил: да, здесь есть, над чем стоит поработать). А такие приходили… Наён бы их уверенность в себе, она бы уже давно Ким Тэхи в рейтинге национальных богинь обошла! Чон Уён очередным «спасите мои уши и глаза!» не стал. Вчерашний студент, он умел играть, петь и танцевать. Конечно, он был явно неопытен, но это наживное, и голос слабоват, но тоже нестрашно: есть специальные упражнения, чтобы громкость звучания наработать. Зато Уён невероятно пластичен и артистичен. Его мимика и движения по-особому выразительны — такому не научишься, это природный дар. Неудивительно, что режиссёр Нам его сразу взял, не стал приглашать на второй этап, как остальных. В этом мальчике есть то, что называют звёздным фактором — такие умеют очаровывать и влюблять в себя публику, даже если с внешностью и талантом не повезло. Но у Уёна всё в полном порядке: и поёт-танцует-играет неплохо (голосок, конечно, можно и посильней, но для мюзиклов хватит), и хорош собой (хотя и не понять, за счёт чего: кожа темновата, нос великоват, подбородок слишком «выдающийся» для омеги — но в целом получается очень яркий и привлекательный образ, причём именно по-омежьи). Потенциально — один из ведущих солистов, а может, и звезда труппы, на которого зрители будут идти не хуже, чем на приглашённых айдолов. Вот только быстро стало ясно: это «потенциально» так в потенциале, скорее всего, и останется. Слишком уж картинка нехорошая складывалась. Началось всё с того, что Уён приехал на «Мазерати MC20». Марка, конечно, не очень, она подпортила себе репутацию заигрываниями с лизингом (что для производителя эксклюзивных автомобилей — как побираться пойти), — но всё равно это спорткар за двести с лишним тысяч евро. Слишком дорогая игрушка для двадцатидвухлетнего мальчишки. Явно чей-то подарок. А ведь у Уёна, сразу было понятно, есть стая — и обручальное кольцо на правом (не левом!)* пальце, и маркировка запахом: подойдёшь поближе — сразу учуешь: права на этого мальчика есть у четверых альф и двух омег. Вряд ли бы они стерпели, если бы кто-то чужой подарил их мужу такую машину. Омега из богатой стаи — и прослушивание на общих основаниях, даже без звонка «присмотритесь к этому мальчику»? Да и вообще, двадцать два года — и официальный брак, а не просто намеренный*? Это настораживало — и, как выяснилось, не зря. Вторым звоночком стали слова Уёна «да мы в детстве с братьями одну шоколадку на семерых делили!». Тэён, их прима, тогда забеспокоилась и начала аккуратно расспрашивать: а ты откуда? Оказалось, Уён из Чинджу, глухой провинции, родители — обычные фермеры. И картинка стала ещё более нехорошей: красивый бедный омега из глубинки, купленный богатой стаей… Подобные истории слишком часто плохо заканчиваются. А потом прозвучало имя — Ким Хонджун. И Тэён сказала: «Ну всё, он с нами долго не будет». Если единственный сын Но Ынджу своего омегу не продвигает — значит, он не хочет, чтобы его муж выступал. Всё остальное — оправдания, сочинённые для наивного провинциального мальчишки, который ещё не понял, куда попал. Потому что второе имя стаи Ким Хёсу, отца Ким Хонджуна — непотизм. Жёнушка этого сумрачного гения всех своих подружек на тёплые места пристроила (и любовников, говорят, тоже). И чтобы её сынок так презирал кумовство, что не смог поступиться принципами и порадовать любимого (к тому же весьма талантливого) мужа, купив ему место солиста? Ну да, ну да. А однажды с Уёном на репетицию приехал ещё один омега из стаи Ким Хонджуна, Ёсан, — и всё окончательно встало на свои места. Поразительно красивый парень, но очень замкнутый и тихий. При такой внешности и деньгах — и вести себя, как забитый заморыш? Естественно, это всем не понравилось, и Тэён на следующий день опять начала осторожно расспрашивать Уёна. И тот, по простоте душевной, едва ли не всю биографию Ёсана пересказал. Сирота, из приюта Святой Марты (ох как много сплетен ходит об этом полуборделе!), да, со школы с их альфами вместе. Видимо, мамаша, заметив садистские наклонности сыночка, сразу позаботилась, чтобы у него был на всё согласный и абсолютно послушный омега. Неудивительно, что Уён до сих пор не понял, в какую ловушку угодил — этого мальчишку, Ёсана, наверняка выдрессировали так, что он даже от своей стаи издевательства скрывает. Бить, в конце концов, можно и не оставляя синяков. А моральное насилие вообще часто незаметно даже для семьи. Да что там! Если садист достаточно ловок, то и опытный психоаналитик его уличить не сможет. А уж скрыть подобное от Уёна, существа простодушного и наивного, и явно ещё пребывающего в эйфории «как же мне повезло» — вообще раз плюнуть. Третий омега стаи Ким Хонджуна, Сонхва — да-да, Тэён расспросила — тоже оказался очень удобным для абьюзеров и садистов. Его папу, сироту из приюта, в своё время взяли в довольно обеспеченную семью как инкубатор: стае с сильными бета-генами нужны были фертильные дети. А кем ещё мог стать его сын-омега? Да, только таким же инкубатором, но классом повыше: не мальчишка без роду, без племени, а вполне себе приличный молодой человек из хорошей стаи, красивый, с образованием и воспитанием — людям не стыдно показать. А если вспомнить про слишком много говорящую татуировку Уёна — «I'M NEVER ALONE AND I WILL NEVER BE» — то всё вообще становится очень и очень плохо. Уён сам обозначил своё слабое место, указал всем садистам и манипуляторам: бить сюда. С ним что угодно можно сделать, играя на его потребности быть любимым и нужным. Особенно если ломать не сразу, а постепенно, заставляя каждый раз прогибаться чуточку больше — сам не заметит, как вместо стаи мечты в семейном аду окажется. Единственное, что смущало — слишком долго не наступал час Х. Уён вошёл в состав солистов, четыре месяца исполнял второстепенную, но весьма заметную роль в довольно популярном мюзикле, и его даже утвердили на одну из главных ролей в новой постановке… И вот оно — то, чего они все боялись и ждали. Конечно же, сразу после утверждения чисто случайно произошёл гормональный сбой (будто его нельзя спровоцировать, немного подзарядив регуляторы), и альфы чисто случайно не сдержались (будто для подобных случаев не существует медбоксов), и аборт чисто случайно оказался с повышенными рисками (ещё бы, после такой гормональной встряски!). Красивая в своей бескрайней жестокости комбинация: почти дать исполнить мечту — и тут же всё отобрать под весьма благовидным предлогом. И Уён теперь точно никуда от Ким Хонджуна не денется, потому что уйти из стаи с ребёнком практически невозможно. Особенно сыну фермеров из стаи чеболей. Ох как Наён хотелось бы ошибаться! Но и потом всё только убеждало: Уён в беде. Почти сразу после того, как он отказался от роли (формально — сам, а по факту — кто б его, беременного, на сцену пустил), Ким Хонджун вывел Уёна в свет, причём сразу на приём у премьер-министра. На тех фотографиях яркий, вечно улыбающийся, искрящийся весельем мальчишка выглядел… потухшим. Не подавленным, не поникшим — а словно выключенным изнутри. Красивая кукла, что была человеком, пока из него не выкачали жизнь. И роскошное ожерелье — как завершающий штрих. Оно красиво, безупречно ровно, словно воротником лежало по вырезу чёрной блузы — и, казалось, было сделано изо льда. Символично: такое могла бы носить Снежная Королева — или подарить его Каю. Тэён, глядя на те фото, тоже сказала: «Из мальчика начали делать живую игрушку. И подкупать». Да, ожерелье от Бушерон, из коллекции хай джевелс — наверняка компенсация за поломанную карьеру. Ким Хонджун начал с пряника, безумно дорогого и шикарного. Вот только после таких пряников обычно быстро наступает черёд кнута. Увы, и тут Тэён не ошиблась. Буквально через пару недель Юджин, одна из солисток, случайно встретила Уёна на улице. Он был в «стрекозиных» чёрных очках — в разгар сезона дождей, когда из-за тяжёлых, графитово-серых туч даже в полдень кажется: уже сумерки наступили. Юджин не смогла сдержать любопытства: пригласила выпить кофе, поговорить — и да, дождалась, когда Уён на пару секунд снял очки. Левый глаз окружала сизая тень — не самый свежий синяк, уже желтеть по краям начал. И Уён ведь даже оправдание приличное придумать не смог! Сказал «случайность» и «я сам виноват»! Как уже привычные ко всему жертвы домашнего насилия. А дальше тогда что с ним будет… Наён снова вздыхает: бедный мальчик. Жаль его, такого яркого, жизнерадостного, талантливого — и обречённого стать безвольной игрушкой садистов с деньгами. Но чем Наён может ему помочь? *** Хонджун не ожидал, что на главной кухне кто-то будет. Поэтому он даже немного вздрогнул, увидев Уёна, сидящего прямо на полу и прижавшегося лбом к стеклу. Уён на вспыхнувший свет никак не отреагировал, словно не заметил. Уснул он тут, что ли? — Эй, — подошёл Хонджун к нему. — Ты чего тут в темноте делаешь? И на полу, тебе нельзя ведь… Уён вздыхает — всё-таки не спит — и, не поворачиваясь, отвечает: — Ничего. Хонджуну тоже хочется тяжело вздохнуть: когда дело доходит до обиженных омег (особенно ЕГО омег), он до сих пор себя чувствует маленьким мальчиком, который стоит перед взрослыми дядями-тётями и не знает, за что ему надо оправдываться, — но показывать это нельзя. По крайней мере, Уёну — он, когда дуется, становится невыносимо-капризным ребёнком, и поругаться с ним — легче лёгкого. Особенно маленькому мальчику-Хонджуну. Поэтому он садится рядом с Уёном и спрашивает: — Что-то случилось? — Ничего, — упрямо повторяет Уён. Ну конечно. По нему так и видно. — Уён, пожалуйста. — Хонджун поднимает руку, чтобы прикоснуться к его плечу — но останавливается: почему-то кажется: Уёна сейчас лучше не трогать. — Что-то с ребёнком? — Что? — вздрагивает Уён и поворачивает голову. — Нет-нет, с ним всё в порядке. — А что тогда? Уён, закусив губу снова отворачивается и упрямо смотрит на ночной город за окном. — Ёни, поговори со мной, пожалуйста! — взмолился Хонджун. — Скажи мне хотя бы, что я сделал! Как ни странно, сработало: Уён, опять вздохнув, отвечает: — Мне предложили два миллиарда вон и защиту, если я расскажу, как ты меня бьёшь и абьюзишь. — Чего?! Это… Что за...! Он… Уёна… Господи, да бред же! — Это из-за синяка? — спрашивает Хонджун. О да, синяк… За него уже всем влетело — и Минги с Юнхо, что устроили бой подушками в гостиной, и Уёну, что к ним полез. Наверное, Хонджун тогда перегнул палку, но он правда очень испугался: а если бы локоть попал Уёну не в бровь? а если бы в глаз? а если бы, не дай бог, в живот? Доктор, конечно, сказал, что у Уёна всё хорошо и угрозы выкидыша нет, но сильный удар (а у Минги рука очень тяжёлая) мог и… повредить там что-нибудь. — Не только из-за синяка, — прикусывает губу Уён, словно раздумывая: а стоит ли говорить? Но, видимо, всё же решается: — Скажи… А тот гормональный сбой — он случайный был? — Чего?! Уже второй раз за этот разговор Хонджун не знает даже не «что сказать», а «что подумать». Это… Ну правда, бред же! — А какой ещё он может быть?! — Ну… можно регуляторы подменить и спровоцировать. Хонджуну очень, очень хочется побиться головой об стену. А потом пару раз ударить того, кто сказал Уёну подобную чушь. Хонджун, конечно, знает, что у людей больная фантазия — но не настолько же! — Слушай, — всё же вздыхает Хонджун, — я понимаю, что ты очень огорчён, что у тебя премьера сорвалась, но… Но, чёрт возьми, как ты мог поверить, что я тебя траванул? — Или как там ещё подмену регуляторов обозвать можно? — Ну… — начинает Уён очень нерешительно, смотря в пол. — Ты… ты действительно мне не помогал, потому что непотизм не любишь? Или просто так не одобрял, что я выступать хочу, а не дома сидел? Приплыли... Кто ж ему так мозги запудрил-то? — Малыш, послушай меня, пожалуйста, — Хонджун обнимает его — Уёну всегда было мало слов, надо было убеждать и прикосновениями. — Мне очень нравится, как ты поёшь. И танцуешь тоже. Я просто не хотел, чтобы тебя всё время попрекали, что я тебе роли купил. И поэтому… ну, я решил подождать пару лет, чтобы все увидели, какой ты у меня талантливый, и тогда бы уже я уже мог попросить, ну, если бы это понадобилось. Я, наверное, ошибся, раз это всё так получилось, но я ничего плохого не хотел. — Правда? — Правда. — Он помолчал. — Хочешь, ещё вернёшься на сцену? Ну, потом, когда родишь. — А можно? — в его глазах столько надежды, что Хонджун не может не улыбнуться: — Можно. — Обещаешь? — Клянусь. Всё-таки Уён прелесть, особенно сейчас, когда смотрит с по-детски искренней радостью. Хонджун наклоняется и прикасается губами к губам Уёна. Очень легко — и в этой лёгкости нет ничего от осторожности, она давно им не нужна; только нежность, которой сейчас слишком много. Какой же он беззащитный на самом деле, их самый младший мальчик-омежка, какой уязвимый — и слишком доверчивый: любой обманет, в чем угодно убедит. Да как можно было подумать, что они с ним так поступили?! Они же его всегда обожали, а Сан так вообще на руках носил… Ёсан прав: безумная жажда любви Уёна — изнанка адской неуверенности в себе. Точнее, лицевая сторона — свои сомнения Уён никому не показывает, видно только неуёмное желание всем нравиться. Беспрерывный флирт и попытки очаровать каждого, кто подошёл ближе, чем на десять метров, — в этом весь Уён. И что удивительно, его обаяние безотказно — даже Ёсан с Хонджуном не устояли, хотя их всегда раздражали шумные, чересчур активные люди, которые к тому же не признают чужих границ и лезут ко всем с объятьями. Да, Уён может покорить кого угодно — но не может убедить себя в этом. Под маской яркого, чувственного, чертовски кокетливого и жизнерадостного омеги до сих пор живёт маленький мальчик, одинокий, робкий и неприкаянный. Потому Уён и поверил чужим словам — всё ещё там, в глубине души, считает, что его нельзя полюбить по-настоящему. И сомневается не столько во всех них, сколько в себе — в своей привлекательности и нужности. Дурачок… Хонджун мягко забирается ладонями под его футболку. Он, может, и не лучший альфа, глава стаи и муж — вон как облажался по всем фронтам, хотя Сонхва предупреждал насчёт течки, а Ёсан — насчёт протекции в театре, точнее, её отсутствия («Ты серьёзно думаешь, там не узнают, из какой он стаи? Твои игры в как бы неподдержку ничем хорошим не закончатся»), — но кое-что Хонджун всё же усвоил. Он точно знает, как можно успокоить Уёна, убедить его, что он прекрасен и желанен, и не просто нужен, а необходим, словно воздух. Чёртова неуверенность в себе прорывается в Уёне любовью к похвалам, а ещё — жаждой прикосновений. И надо всего-то это совместить — в сексе. — Ты у меня самый лучший, — шепчет Хонджун и целует в шею. — И самый-самый красивый. И обязательно потом возьмёшь ещё свою главную роль. Он сажает Уёна на кухонный остров и помогает снять футболку, а потом чуть отстраняется, любуясь. Ему всегда нравилось тело Уёна, худощавое, но совсем не хрупкое, с красивым, «мягким» рельефом мышц. И кожа, золотисто-карамельная, чересчур смуглая по корейским стандартам, всегда была для Хонджуна соблазнительной не только на вид — её хотелось касаться руками и губами, нежно так, почти невесомо, ощущая её гладкость и мягкость. И провести ладонью по правой стороне груди, там, где по-испански написано «не торопись, но и не останавливайся»… — Ты прекрасен, — говорит Хонджун. — Самый-самый невероятный омега в мире. А потом поцелуями спускается вниз, медленно, но не прерываясь. Как там? «Sin prosa sin pausa»? Что ж, как хочешь, Уён, как хочешь. Не вниз прямой дорожкой, а россыпью по груди, и как бы случайно сжать губами сосок, даже чуть прикусить, чтобы он затвердел ещё больше, и второй тоже не забыть надо. Потом так же, россыпью, целовать живот. Который ещё не округлился, но уже стал мягким — тонкий слой жирка скрыл пресс, сделав Уёна ещё более омегой. В его облике сразу проявились уязвимость и беззащитность. Что Хонджуну даже нравится — такого Уёна хочется беречь и обожать, и даже утолять своей лаской его безумную жажду прикосновений, хотя обычно Хонджун не любитель объятий. Но сейчас он с наслаждением ведёт ладонями по его бокам и с благоговением целует живот. А потом Хонджун ненадолго прерывается — чтобы стащить с него домашние штаны, под которыми, как обычно, нет белья. И наклоняется, обнимая губами головку, чуть посасывает. И мысленно улыбается, когда Уён выгибается с тихим стоном. Член Хонджун тоже ласкает не спеша, растягивая удовольствие — и своё, и Уёна. Не заглатывает до конца, только головку, хотя Уён то и дело пытается всадиться в его рот поглубже — но Хонджун не даёт, дразнится: тут же выпускает его член и начинает то просто лизать ствол, то целовать, забавно так, словно пытаясь обнять губами сбоку, то и вовсе словно бы чуть прикусывая — твёрдость зубов без нажима и быстрого движения, а потому без угрозы поцарапать, может быть пикантным дополнением к мягкости языка и губ. Уёну, во всяком случае, точно нравятся такие игры — Хонджун давно это выяснил. Путём множества экспериментов. Ну и конечно, Хонджун то и дело прерывается, чтобы сказать что-нибудь восхищённо-нежное. Потому что слова нужны Уёну не меньше, чем прикосновения. Выпустить головку изо рта, чтобы прошептать «я люблю тебя», потом — языком по стволу, быстро, будто кошка молоко лакает, — и поднять голову, чтобы посмотреть на него, своего мальчика, и сказать «лучше тебя никого нет», после — чуточку сжать основание члена и немного пососать яйца — и отстраниться, чтобы улыбнуться: «Ты даже не представляешь, как много значишь для меня... Для всех нас»… И Уён не выдерживает. Он хватает Хонджуна за волосы и тянет вверх, заставляя подняться. — Я хочу тебя по-настоящему, — говорит он. — Мне ещё можно пока. — И целует, страстно и нетерпеливо. Кто такой Хонджун, чтобы отказывать? Он расстёгивает ширинку и, раздвинув ноги Уёна ещё шире, входит довольно резко. Растягивать не надо — Сан каждый день не зря старается — и Уёну больше не нужны нежности: когда у него заканчивается терпение, он предпочитает мощно и грубо, безжалостно даже. Хонджун даёт ему и это: он вдалбливается в тело Уёна изо всех сил, не сдерживая себя, чувствуя, как быстро растёт узел не только от острого жара движения, но и от чисто альфьего удовольствия: вот он, мой омега, готовый и согласный на всё, и я беру его как хочу… Мёртвая хватка сцепки сжимает член — и Хонджун выгибается с тихим рыком, кончая. Наслаждение простреливает вверх по позвоночнику, будто взрываясь в голове тёмной вспышкой. Которая оставляет после себя блаженную опустошенность и приятную, тихо звенящую в ушах слабость. И нежность, странно смешанную с развратным, поистине альфьим самодовольным удовлетворением. Когда хочется не просто обнять-поцеловать, а сделать это как-то погрязнее. Хонджун себе не отказывает: он сбирает пальцами сперму с живота Уёна, облизывает и целует — чувствуя солёно-горьковатый привкус на языке. Довольно урча: Уён отвечает, податливо раскрывая губы… — Прости меня, — шепчет Уён минуты через две, чуть отстраняясь. — Я такой дурак… Я… Господи, как вообще в это можно было поверить! — Ш-ш-ш, — притягивает его обратно Хонджун. — Всё в порядке, малыш. Такое… бывает. У всех. — Но… — Не надо, малыш, — прерывает его Хонджун. Оправдываться Уёну лучше не давать — необходимость не просто извиняться, а объяснять, как и почему он так поступил, осядет у него где-то там, глубоко в подсознании, чем-то раздражающе-неприятным, и сомневаться в себе Уён начнёт ещё больше. Они это уже проходили. — Правда, не надо. Просто забудь об этом, хорошо? И в следующий раз говори прямо, что тебя беспокоит, ладно? Уён благодарно целует в ответ, а потом утыкается носом ему в шею. Хонджун прикасается губами к его волосам, поглаживая по спине. Какой же он трогательный сейчас, умиротворённо обмякший в его руках… Дверь отъезжает в сторону. На пороге стоит Сонхва. С выражением «ну вот, опять!» на лице. — Я же просил не осквернять кухню и столовую, — в его голосе слышно всё разочарование мира. Так, похоже у Хонджуна ещё один омега, чьё плохое настроение надо срочно нейтрализовать. Ну, с Сонхвой это просто, особенно сейчас, когда беременность сделала его мягким и добродушным. Поэтому Хонджун решает, что можно не пускаться в объяснения — дескать, ситуация требовала, — и прибегает к проверенному средству: делает щенячьи глазки и виновато говорит: — Прости, хён. Мы не специально… Оно само как-то получилось, правда. Мы больше не будем… =========== * Тут немного другие традиции с обручальными кольцами. Их надевают, когда начинают жить со стаей. Если кольцо на левом безымянном пальце — значит, брак официально не оформлен, и это, так сказать, пробный период отношений, что-то вроде нашего «пожить вместе до свадьбы» (здесь это называется «намеренный брак»). После юридического закрепления отношений кольцо надевают на правый безымянный палец. Статус членов стаи в этом плане может быть разным: какие-то члены могут быть между собой уже в юридически оформленных отношениях, остальные — просто жить с ними и пытаться понять, подходит им эта стая или нет.