Дела семейные

Октябрь будто издевается над Ёсаном. Тихо, ясно и тепло: даже сейчас, в самом конце, плюс двадцать днём и десять ночью, а в начале вообще по-летнему жарко было. Погода всем на радость. Всем, кроме Ёсана. Ему бы хотелось, чтобы были дожди, туманы и промозглые ветра — тогда, может, не так остро ощущалась бы тоскливая тяжесть на душе. И можно было бы списать всё на осень — мол, сезонная депрессия, солнца нет, вот и настроение ни к чёрту. Но увы. На улице так хорошо, что стоит в окно посмотреть, сразу удавиться хочется. А уж если из дома выйти... — Может, тебе пока к нам переехать? — спрашивает Джонхан. — Боишься, что глупостей наделаю? — хмыкает Ёсан. — Ну-у-у-у... — тянет Джонхан, задумчиво глядя на него. И не скрывает ведь, гад, что сильно сомневается в его адекватности. Лучший друг Сонхвы, он явно решил приглядеть за Ёсаном. Интересно, сам или попросили? Полгода назад Ёсан бы не сомневался: Сонхва побеспокоился, няньку к сбежавшему дитятку подослал. Но его месяца три назад вышибло из реальности пролактиново-окситоциновой волной, и сейчас он мог вообще не заметить, что Ёсан из стаи ушёл. А у Джонхана бывают приступы тиранической заботливости, когда ему кровь из носа надо всех вразумить, вернуть на путь истинный и заставить быть счастливыми. И как-то забывает, что даже в рай нельзя тащить за яйца. — Не буду я в Ханган прыгать, успокойся, — фыркает Ёсан. Ещё одна мамочка на его голову нашлась. На середине третьего десятка, да. — Да ты и без этого можешь... всех впечатлить, — ухмыляется Джонхан. А вот это он зря. Очень-очень зря. Намёки на «глупость на приёме» Ёсана до сих пор сильно злят. — То есть ты считаешь, что это нормально было, да? — мягко интересуется Ёсан. Чувствуя, как инстинктивно напрягаются руки и плечи, словно перед дракой. — Что меня туда привели, словно зверушку, всем показать, и ни слова мне не сказали! Хонджун ещё и ходил за мной, как за маленьким! Если б не это, я не психанул! Вот нельзя было прямо сказать: мол, так и так, у нас проблемы, поэтому, пожалуйста, милый, давай изобразим суперсчастливую пару? Но нет, молчал, как герой под пытками, будто это кому-то надо! — Так, всё, хватит, а то он сейчас прямо посреди набережной начнёт орать, как его все обидели и обманули. Ёсан до боли сжимает кулаки, закрывает глаза и медленно делает несколько вдохов, успокаиваясь. Нечего устраивать истерики у пары сотен человек на глазах, он и так, гм, знаменитость. Его часто узнают, хотя он волосы в чёрный перекрасил и укладку совсем другую теперь делает, не с прямой чёлкой, как на видео с Хонджуном и фото с цепью. Что поделать, с лицом Ёсану не слишком повезло. Оно у него... специфическое. А Джонхан, сволочь, стоит, ждёт, пока Ёсан в себя придёт. С такой характерной улыбкой ждёт, мудрой и всепонимающей. По которой так и хочется врезать. — Ты за них, да? — Чёрт, как же по-детски это прозвучало... Будто Ёсану пять лет. — Я за то, чтобы всем было хорошо, — всё так же улыбается Джонхан. — Тебя там любят, и ты их тоже. — Угу, — кивает Ёсан скептически. — Любят. — Но ведь правда любят. Просто иногда... тупят. — Это слово прозвучало так нелепо из уст аристократичного до мозга костей Джонхана, что Ёсан невольно рассмеялся. Впрочем, не только поэтому — само заявление тоже было то ли наивным, то ли по-детски манипулятивным. — Они боялись признать, что облажались, — хмыкает Ёсан. — И кстати, не зря боялись. — Да уж, он бы им устроил. Этим двум придуркам ещё бы до-о-олго икалось. Потому что такие фотки надо хранить надёжно, а не в облаке с единым паролем для всех акков и сайтов, даже крайне сомнительных. Это же надо совсем мозгов не иметь! И ладно бы у них в стае все компьютерно безграмотные были, так ведь нет, Сан программист по образованию, он даже Ёсана с Чонхо просветил, какие уловки хакеры обычно используют. Вот что ему стоило двум их шпалам небольшую лекцию по кибербезопасности прочитать? — Даже если и боялись, это не отменяет того, что они не хотели тебя обидеть, — говорит Джонхан. — Так что давай дальше по претензиям. Что там у тебя ещё к ним есть? — Это типа сеанс психотерапии? — Замашки больно знакомые. Прямо как у второй мамы Минги, Лиён, когда на неё находит настроение душеведа поизображать. — Возможно, — не отрицает Джонхан. — Раз уж у тебя не получается самостоятельно разобраться в себе. — У меня всё прекрасно получается. — Да? — хмыкает Джонхан. — Тогда скажи мне, что ты чувствовал, когда уходил? Факты я уже слышал, а вот о мотивах могу только догадываться. Ну понятно: Джонхан твёрдо решил спасти погибающего Ёсана. Да-да, погибающего — его таковым все считают, словно он сейчас затяжное самоубийство совершает. Хотя для многих, наверное, так и есть: уйти из богатой стаи без отступных (откуда им взяться-то? ни брачного контракта, ни детей), да ещё и после такого скандала... Тот ролик, с Хонджуном, посмотрели, кажется, все. Хотя Хонджун клялся, что его спецы всё вычистили, и теперь Ёсан может забыть об этом позоре навсегда, — но его всё равно узнают, на улицу выйти спокойно днём нельзя. И ладно если просто хихикают, поглядывая, или даже пальцем показывают, а то ведь некоторые альфы не стесняются, подходят, предложения всякие делают. Хотя Ёсан всё ещё в официальном браке — семеро придурков возражение*, как один, подписали, — а значит, не свободен. И даже парфюм с запахами** особо озабоченных не отпугивает — видать, считают, что раз он такой, гм, сексуально раскованный, то и на семерых мужей*** ради задорно-экстремального траха забьёт. Омегу с подобной репутацией вряд ли кто в стаю примет. В хорошую, в смысле — какие-нибудь провинциалы, брак с которыми фактически приговор «ты из этой дыры никогда не выберешься», его с удовольствием возьмут. Ещё и хвастаться будут — мол, какой у нас омега, за яйца чеболя держал, а потом ушёл к нам. Но Ёсан на это сам не согласится. И дело не в бедности — не ему, мальчику-сироте, нищетой попрекать — и не в понижении статуса (да плевать ему, что кто-то будет морщиться: простые работяги после чеболей? надо же так опуститься!), — просто быть вечным поводом для чьего-то самоутверждения противно. А нормальные стаи, с гармоничными отношениями, где все уважают и ценят друг друга... Ну, зачем им такие сложности? Они кого-нибудь поадекватнее и поласковее найдут. И без хвоста слухов, который теперь за Ёсаном до конца жизни тянуться будет. А жить одному... Для Джонхана, Сонхвы и даже для Уёна это немыслимо. Чего ждать от омег, выросших в стае? Тем более в заботливой и любящей, как у Джонхана и Сонхвы. И даже Уён, который с родителями не ладил, намертво усвоил: омега без стаи — никто. Эти дурацкие установки не смог разрушить даже его подростково-юношеский бунт (в Кей-артс он против воли отцов поступил — они и слышать о карьере актёра не хотели, морщились «кисэн»). Поэтому Ёсан и настоял: давай, рожай, — не сомневался, что Уён потом себя виной изведёт. Особенно если детей иметь больше не сможет. Но Ёсан-то другой. Он до пятнадцати лет думал, что у него будет только Чонхо. А сейчас понимает, что и Чонхо может не быть — он, похоже, решил остаться в стае. Что ж, его право. Может, так даже лучше — он всегда нуждался в тепле, и куда больше, чем Ёсан. Да, пусть шарахался ото всех — его даже Уён не смог вытащить из скорлупы дурацкого убеждения «я здесь лишний» — но всегда было видно: Чонхо необходима близость. Не секс как таковой — беты к нему довольно равнодушны, даже пограничные, почти омеги, — Чонхо нужно чувствовать, что его любят. И он, судя по словам Джонхана, наконец-то научился принимать заботу и нежность. А раз так, ему в стае явно лучше будет, чем с Ёсаном, у которого до сих пор всё... не очень с душевной близостью и теплотой. — Неужели так сложно ответить на такой простой вопрос? — возвращает к реальности голос Джонхана. — Да нет, — пожимает плечами Ёсан. — Просто задумался. — И о чём же? — Что я вполне проживу один, — честно отвечает он. Вот да, собственный доход у него есть, пусть и не очень высокий, плюс хорошее портфолио и наработанная клиентская база (некоторые заказчики Ёсана три месяца ждали, когда он из-за фестиваля гона из жизни выпал — конечно же, всех предупредив, мол, беру перерыв). В общем, с голода не помрёт. А шмотки... Ну, дешёвые хлопковые футболки такие же мягкие, как и у Пьяна-Кучинелли, а пледики из микрофибры даже поприятнее будут, чем кашемировые от Эрмес. А что не бренды и вообще не круто, Ёсан точно переживёт. — А зачем? — где-то через минуту спрашивает Джонхан. — Я бы понял, если бы всё было так плохо, что тебя бы от одной мысли о стае мутило — но ведь это не так. Тебя любят, и ещё недавно ты выглядел вполне счастливым. И ладно бы что-то действительно страшное произошло. — Фразу он не заканчивает, но Ёсан и так понимает: а ты психанул из-за какой-то фигни. — То есть что меня вся Корея полощет — это фигня? — ласково интернируется он, уже начиная злиться. — Ты ещё скажи «сам виноват». — Да нет, ты не знал, в какой ситуации находишься, поэтому твои действия и были такими импульсивными, — усмехается Джонхан. И Ёсан в его «импульсивными» отчётливо слышит «глупыми». — Но это не отменяет того, что они не хотели тебе ничего плохого. Не хотели, мысленно соглашается Ёсан. Вот только нежелание — не моральная индульгенция, оно не искупает боли, которую принесли поступки. И не аннулирует чувства... Ёсан даже не знает, как его можно назвать. Когда он таки узнал, что его интимную жизнь, оказывается, обсуждает вся страна, да ещё и считает извращенцем, его мужья это прекрасно знали — и молчали, чем спровоцировали на ту глупость, на приёме... Мерзкое ощущение было. Будто стоишь голым посреди площади, а вокруг все смеются и пальцем на тебя показывают, а ты даже прикрыться не можешь, не то что врезать в ответ на очередную сальную шуточку. Вроде бы Ёсан и понимает — умом — что ничего страшного не произошло, это всего лишь сплетни, на которые он может позволить себе наплевать (он, в конце концов, замужем за богатыми альфами, да и на бирже он под ником работает, его настоящие данные только администрация видит). Но вот это гадкое чувство... Чёрт знает, что это такое. Может, извечная омежья уязвимость, которую из себя не вытравишь, как ни старайся. Может, пресловутые личные границы, те самые красные линии, которые есть у всех (и которые часто не пойми где проходят — только постфактум узнаешь: нет, никакая это не мелочь, это больно и с тобой так нельзя). А может, Ёсан просто чувствует себя преданным: он ведь верил, что стая защитит его от всего, встанет между ним и дерьмовой реальностью той самой каменной стеной — оказалось, нет, наоборот, втравила в историю, вроде и не очень серьёзную, но мерзкую. Конечно, его ожидания — это его проблемы, нечего было мысленно лепить из своих мужей каких-то супергероев, они обычные люди, которые, да, нередко ошибаются, — но легче от этого понимания не становится. Разочарование — крайне неприятная штука, да. — Эй. — Джонхан прикасается к его плечу, смотрит с беспокойством. Видимо, что-то такое отразилось на лице Ёсана, раз даже его невозмутимость проняло. — Прости, хён, задумался, — улыбается Ёсан, стараясь успокоить. Что-то его совсем больше не тянет злиться на Джонхана, хочется только поскорее пойти домой... вернее, к себе в апартаменты. Домом их не назовёшь. — Я... это сложно. Давай больше не будем, а? Джонхан вздыхает. Ему явно не нравится, что его попытки вразумить провалились. В который раз. Но продолжать разговор он не будет — знает, когда надо остановиться. — Ёсан, — вздыхает Джонхан, явно сдаваясь. — Ты просто подумай, ладно? По тебе действительно сильно скучают. Всё-таки это твоя стая. А в семье... ну, как-то должно быть больше понимания и прощения. Без них никуда. Ёсан давится едва не сорвавшимся с языка «по своему опыту судишь, хён?». У Джонхана были в своё время... трудности со стаей. О которых он не любит вспоминать. И Ёсана он не настолько сильно задел, чтобы начинать бить по больному. — Я подумаю, хён, — обещает он. И Джонхана это вроде бы успокаивает, раз он только кивает и говорит: — Просто постарайся их простить. Поверь, оно того стоит. — Хорошо... ...Остаток прогулки с Джонханом прошёл спокойно и даже приятно. Не в последнюю очередь потому, что Джонхан своим дорогим и шикарным видом отпугивал любопытствующих (что поделать, иерархичность у корейцев, можно сказать, в крови, и статус, которым от Джонхана прямо-таки несёт, вызывает даже не уважение, а подобострастие). Поэтому в сторону Ёсана если и посматривали, то украдкой, и никто ни разу хихикнуть не посмел. Удобно всё же уметь вызывать не только желание, но и почтительное восхищение. Жаль, что у Ёсана вряд ли теперь так когда-нибудь получится. Его факап и через двадцать лет вряд ли забудут. Ёсан закрывает глаза и трёт виски. Стоило только к себе вернуться, и снова мысли не те в голову вгрызлись. На прогулке лучше было, даже когда Джонхан пробовал нотации читать — из-за злости не так тошно было вспоминать о мужьях и... всём прочем. Гнев — не самый плохой анальгетик для души. Но сейчас его нет. И Ёсан вновь остался наедине со всем, что его мучило последние два месяца. А может, и дольше — скреблось ведь в груди нечто такое, раздражающе-гнетущее, и перед тем приёмом. Чёрт знает, что это было — может, во время гона его всё-таки что-то задело (хотя вроде бы простые потрахушки были, просто в избытке, неделю без перерыва — чему там задевать-то? после всего, что Ёсан своим мужьям раньше позволял). А может, дело было в изменившейся динамике стаи — что ни говори, а беременность любимых омег превращает альф в суперзаботливых придурков. Конечно же, вокруг Сонхвы и Уёна все сразу стали бегать на цыпочках, даже Чонхо будто бы решил: он, как единственный бета в стае, должен позаботиться о будущих папах, — и почти не вылезал из гнезда Сонхвы (а потом — и Уёна). Нет, Ёсан не ревновал, просто... наверное, ощущал собственную неуместность. Словно он тот самый парень, который портит вечеринку своим кислым лицом. Что поделать, не чувствовал он, как остальные, предвкушения чего-то радостно-светлого, поистине волшебного. Для него рождение детей — важный аспект семейной жизни, а не чудо. Совсем не тянуло умиляться по любому поводу и виться вокруг Сонхвы с Уёном в приступе гиперопеки — хотелось просто больше не облажаться. Потому что беременность Уёна — именно его, Ёсана, косяк: решил, видите ли, что Сонхва преувеличивает, их же альфам, в конце концов, не шестнадцать, чтобы запах течки им мозги отключил — и не поддержал идею с боксом. А Сонхва оказался прав... Может, и поэтому тоже Ёсан никак не мог почувствовать родительской эйфории? Из-за навязчивого ощущения «я виноват»? Впрочем, какая теперь разница... Потому что это раздражающе-гнетущее нечто было слабым. Ёсан бы с ним справился. Не в первый раз у него затяжное плохое настроение, когда не получается быть ласковым и милым даже с любимыми мужьями, — и ничего, раньше справлялся, переживал как-то, даже скандалы-истерики не устраивал (иногда хотелось, да). Так что его состояние проблемой не было... А вот история с теми фото и видео — была. После разговора с Хонджуном Ёсана пару дней едва ли не трясло от отвращения, причём противно было и от себя, и от всех них. Настолько, что хотелось больше никогда их не видеть. Да, Сонхва прав был: «твоё "никогда" — всего лишь эмоция», — но это очень сильная эмоция, из тех, что могут сломать и раздавить. И подобное перешагнуть... ну, не всегда получается. Да и надо ли? В конце концов, простить — не равно наплевать на свою обиду и начать вести себя, словно ничего и не было. Потому что делать вид, будто всё в порядке, когда у тебя на душе куча дерьма, — путь в никуда. Это, по-настоящему не прощённое, начнёт медленно отравлять отношения и однажды уничтожит всё хорошее, светлое и чистое, что между вами было. Да, как бы это ни пафосно звучало, убьёт любовь... Ёсан вздыхает, закрывает глаза и трёт вдруг занывшие виски. Надо выпить кофе и посмотреть, что есть из анальгетиков. И самое главное — не думать больше обо всём этом. Ничего хорошего из его самокопания не вышло, только запутался сильнее, ещё и голова разболелась. Так что пора завязывать с рефлексией. Надо пойти в аптечку заглянуть, а потом на кухню, кофе варить. А после сериал какой-нибудь включить, чтобы отвлечься. — Привет. Сан. Отвратительно бодрый и весёлый, стоит, улыбается. В шестом часу утра в субботу, да. — Привет, — вздыхает Ёсан. И даже не чувствует раздражения, что кто-то наплевал на его «и не подходите ко мне близко больше!». Слишком устал — четыре дня над планшетом просидел, почти не разгибаясь, делал три вдруг свалившихся срочных заказа, — и сейчас ему хочется только одного: уснуть часов на двенадцать. Но увы, не получится — перенапряжение даёт о себе знать дурной бодростью: в ногах зудит желание даже не идти, а бежать или прыгать, и глаза, стоит только закрыть, дёргаться начинают. Потому Ёсан и вышел прогуляться сейчас, решил: надо, чтобы устало и тело. Тогда и получится уснуть. В общем-то, мысль была неплохая. Получасовая пробежка — и уже ноги будто тяжелее стали. Пожалуй, ещё минут сорок лёгким шагом — и всё, можно будет домой идти... И тут — Сан. От счастливо-ласковой улыбки которого хоть вешайся. — Как ты вообще меня нашёл? — Не верит Ёсан в такие совпадения. Особенно после всего случившегося. — Джонхан сказал, что ты часто по ночам тут гуляешь. — И специально утром в субботу встал? — Для совы Сана это почти что подвиг. — Нет, — смеётся Сан. — Мы вчера проект обсуждали, я две ночи не спал, пока готовился. А потом сразу лёг спать прямо в кабинете, на диванчике. И сказал Гонхи никого не пускать, а после семи домой идти и всех выгнать. Проснулся только недавно и вспомнил, что Джонхан говорил, что ты здесь часто гуляешь. Ну и решил заехать сюда, вдруг получится тебя увидеть. — Ясно. — Ёсану, конечно, слабо верится, но... Ладно, пусть будет так. Он и правда слишком сильно устал, чтобы огрызаться. Да и сомневаться тоже. — Как ты, малыш? — делает шаг к нему Сан. И Ёсан не отшатывается — да, из-за усталости. Чтобы огрызаться-сопротивляться тоже силы нужны. — Сонхва переживает. Ответь хотя бы ему, ему сейчас нельзя волноваться, — продолжает Сан. А потом легко касается его щеки. — Санджи, возвращайся, а? Без тебя плохо. Ёсан отводит взгляд. Трудно сопротивляться, когда Сан смотрит так, с нежностью, тоской и каким-то бесконечным обожанием. Тем более сейчас, когда Ёсан вымотан работой и пробежкой. Усталость и слабость нашёптывают: уснуть в ласковых объятьях — лучшее, что может случиться с тобой в жизни. Скажи «да» — и окажешься дома, уже через пятнадцать минут будешь лежать в мягкой постели, рядом с тем, кто любит тебя. И кого — не ври себе — до сих пор любишь ты... Вот только потом он наверняка пожалеет. Если уж прощать и возвращаться — то нормально, всё взвесив и окончательно для себя решив, а не из-за минутной слабости, когда просто хочется отдохнуть и немного тепла. Это сейчас хватит, чтобы закутали в одеяло и обняли — а когда отоспишься и пару деньков проваляешься в кровати, «немного тепла» уже будет недостаточно. Поэтому Ёсан говорит: — Не надо, Сан. Давай не будем. — Хорошо, — неожиданно легко соглашается Сан. — Тогда просто прогуляемся? — Давай, — кивает Ёсан. ...Они идут в сторону маленького магазинчика. По ночам он не работает, но там есть автоматы с кофе и печеньем. Ёсан обычно там берёт американо и соломку в шоколаде. Вот и сейчас тоже... — Джонхан сказал, что ты тут недалеко живёшь, — говорит Сан. И добавляет, чуть помолчав: — В омежьем доме. — Да, — кивает Ёсан. — Там спокойнее. Никаких альф. — У тебя же вроде никогда с ними проблем не было, — Сан усмехается так, будто мысленно прибавил: только у них с тобой. А может, и не будто — Ёсан всегда умел эффектно альф отшивать. А в случае чего и врезать мог. — Угу, — кивает он. — Не было. Но вот после того видео я очень популярен у извращенцев. Они ко мне косяками подваливают, как ни посылай. Даже руки некоторые распускают. Сан молчит, наверное, с полминуты, а потом говорит: — Санджи... ты должен был нам сказать. — Зачем? Я же ухожу, мои проблемы больше не ваши. — Наши, — делает шаг к нему Сан. — Они всегда будут нашими, даже если ты уйдёшь. — Ещё один шаг. — Мы тебя всегда защитим, слышишь? Это прозвучало самоотверженно, искренне и наивно. Сан действительно самый милый из его альф. И во многом ещё такой ребёнок... Ёсан, не удержавшись, треплет его по волосам. Кажется, зря он это сделал — Сан перехватывает его руку, целует запястье, там, где вены под кожей видны. А потом притягивает Ёсана к себе, обнимая. — Санджи... Поцелуй получился очень нежный и какой-то... тоскливый. Сан скучает, очень — да и Ёсан тоже. Одному, даже когда мысли всякие не грызут, не то чтобы плохо, но... не хорошо. Так, нормально. Спокойно, ровно, серо... Вроде бы ничего не огорчает, не раздражает — но и не радует. А целоваться с Саном приятно. Он ласковый, как его любимые кошки, и ластится точно так же. И руки у него сильные, нежные, чуткие. В них хочется забыться... — Санджи, — шепчет он, оторвавшись от его губ. — Поехали со мной? Я в Пукхансан хотел, хижину снять. Давай со мной? Ну, эко-отель — не их квартира, откуда Ёсан точно не выйдет (выпустят его, как же!), поэтому он кивает. И Сан тут же, улыбнувшись, ведёт его к своему «Кью эйт», сажает на переднее пассажирское и пристёгивает. Альфы... Впрочем, сейчас это даже приятно. И Ёсан только закрывает глаза, когда Сан заводит мотор. Усталость всё ещё никуда не делась, и, кажется, ему уже начинает нормально хотеться спать... — Эй, малыш, приехали, — прорывается голос Сана через тяжёлую темноту. Ёсан с трудом открывает глаза. — Уже? — Да. — Сан отстёгивает его и... — Э, нет-нет, — начинает отталкивать его Ёсан. Вот только романтического шоу с тасканием на руках ему и не хватало. Конечно, отель маленький и жутко дорогой, тут о приватности клиентов беспокоятся больше, чем пожилые тётушки о нравственном облике соседских омег. Но как показала жизнь, никогда нельзя быть уверенным, что поблизости нет скрытых камер... — Ладно, — улыбается Сан, отходя. — Пойдём, нам уже всё готово. Ёсан кивает: пойдём. Он знает этот отель, часто сюда приезжал на день-два, чтобы побыть в одиночестве. Иногда брал с собой Чонхо, когда хотелось скорее тишины и ненавязчивой заботы, чем уединения. И никогда не думал, что Сану может тут нравиться. Он и Уён слишком общительны, чтобы оценить прелесть этого приюта отшельников: сорок домиков, небольших, но очень комфортных, на довольно большом расстоянии друг от друга, и никаких баров-ресторанов, даже спа нет. Зато есть круглосуточная «кухня шеф повара», где приготовят что хочешь и доставят в «хижину» (суперсовременную и комфортную, да) в любое время дня и ночи. Ну, и собственная мини-кухня, чтобы персонал за каждой чашкой кофе не гонять. Для двух наиактивнейших экстравертов — почти тюрьма. Но сейчас Сан здесь. Вместе с Ёсаном. И очень, похоже, рад, что сумел сюда блудного мужа затащить — вон как улыбается. С ямочками. И Ёсан невольно улыбается в ответ. Он уже и забыл, как может быть уютно и тепло, когда тебя окутывает чужая радостная нежность... Нет, не чужая, а одного из мужей... — Санджи? — спрашивает Сан, когда Ёсан пытается отстраниться. — Всё хорошо, — улыбается Ёсан в ответ так и не озвученное «что-то не так?». — Просто... Давай поужинаем? У меня сегодня только рамён был. — Правда? — фыркает Сан. Ну да, сам он «всякую кипятковую гадость» будет есть разве что после трёхдневной голодовки. — Ага, — кивает Ёсан. — Ну тогда да, надо поесть, — не спорит Сан и делает шаг к столику на двоих. И не отодвигает стул — подхватывает тарелку с жареными крылышками и ставит на журнальный столик. И утягивает Ёсана на диван. Да, обманный маневр с едой провалился. Сан не только продолжает обнимать его, так ещё и кормить пытается, как ребёнка. И сейчас, да, Ёсану это нравится. Когда устаёшь, всегда хочется тепла и заботы... А Сан всё настойчивее. Стоило только немного поддаться, послушно взять губами мясо из его рук — и тут же объятья стали крепче, и ладони уже под футболкой скользят... Что ж, пусть. Сопротивляться нет сил, да и, наверное, желания, и Ёсан закрывает глаза, откидывая голову. Открывая доступ к горлу — извечный омежий жест покорности. Безмолвное «разрешаю». Сан тут же подхватывает его на руки, вставая, и несёт в спальню. Бережно опускает на кровать, ложится рядом, целуя. Мягко, нежно — и в то же время страстно. Сан... Самый ласковый из всех его мужей. И самый милый. Ему всегда было сложно отказать, особенно когда он улыбался, с ямочками и хитро-весёлым, каким-то лисьим прищуром. А уж когда ластился, точно огромный кот... Ёсан закрывает глаза, сдаваясь собственной слабости. Желанию тепла, накопившемуся за почти три месяца одиночества. Потребности в любви, невозможно сильной, несмотря на детдомовское детство. И собственной нежности — тосковал Ёсан по своим мужьям, ещё как тосковал, хоть и обижен был, и преданным себя чувствовал... Но сейчас это неважно. Сейчас Ёсану слишком хорошо, чтобы прошлое вспоминать. У Сана ласковые губы и сильные, чуткие руки, в которых так легко забыться... И Ёсан отвечает с той же страстностью и начинает расстёгивать рубашку Сана. Раз уж сказано «да», чего тянуть? Но Сан всё равно не спешит. Он осторожен, словно боится спугнуть, хотя ведь хочет, сильно, по запаху слышно. Слишком яркая терпкость, пряная даже немного — почти неистовое желание, едва держится, чтобы не сорваться. Зря — Ёсан не против посильнее и погрубее, особенно сейчас, когда уже уже внутри всё горит, когда так нужно почувствовать член в себе, и узел, конечно. Ёсан кусает Сана в плечо, без слов говоря: ну что ты со мной, точно с фарфоровой куклой? Нормально давай. И Сан понимает. Он, перевернув Ёсана на живот, всаживает резко, по самые яйца, и тут же начинает двигаться, грубо и рвано. Хорошо, как же хорошо... От болезненных толчков почему-то удовольствие только больше, и горячий зуд только сильней. Ёсан закрывает глаза, наслаждаясь ощущением чужой силы. И желанием, диким, если б не нежность, которая чувствуется даже сейчас, когда пальцы Сана впиваются в его бёдра, наверняка до синяков, и на член свой остервенело насаживает. Но это всё в полном согласии с его телом: стоило только чуть напрячься от на мгновение вдруг ставшей неприятной лёгкой боли — и Сан остановился. И поцеловал в плечо, мягко и ласково, будто прощения прося. И это — выстрел в упор. Бережная чуткость и жёсткая властность — чёртово комбо, от которого срывает тормоза. Сносит, точно цунами, остатки сомнений и самоконтроля, и Ёсан растворяется в удовольствии. Остаются только руки и губы Сана, его член внутри, мощные толчки — и шёпот: «Санджи... люблю». Ёсан кончает, сжимая узел внутри себя. И Сан тут же глухо рычит, а потом падает на него, придавливая своей тяжестью. И Ёсан не пытается выбраться, столкнуть его с себя — наоборот, обнимает, не давая двигаться. От его тяжести странно хорошо, ощущение такое... принадлежности. Словно этим Сан говорит: ты больше не один. Ты теперь мой, никуда не отпущу. Слабость, чисто омежья, которую Ёсан никогда себе не позволял. Всё время одёргивал себя, заставлял быть независимым и сильным, даже когда это было совсем не нужно. Может, и зря, может, тогда и не мучился бы сейчас. А может, наоборот, было бы больнее от этого всего... Впрочем, сейчас это неважно. Ёсан слишком устал, чтобы думать об этом. И он просто прижимается теснее к Сану, наслаждаясь его поцелуями. В его объятьях уютно и безопасно, и можно просто уснуть. Счастливым, как... как Ёсан уже и не помнит, когда.... — Эй, ехать пора, — говорит Сан и мягко треплет его по волосам. — Не хочу, — Ёсан обнимает сильнее, не давая встать. — Мне завтра в офис, Санджи. Ёсан вздыхает: увы, да, работу никто не отменял. Это он вольный художник, который может себе позволить делать что угодно и когда угодно (особенно если есть пока ещё не заблокированный счёт с дневным лимитом в десять миллионов), — а вот Сан, да и Юнхо с Минги и Хонджуном... Они пока ещё только наследники империи «Коффи», но им уже сейчас надо доказывать, что они смогут лет через десять на себя управление взять. И отменять встречи или что ещё там из-за капризов мужа, к тому же почти бывшего... — Давай посидим ещё? Немного хотя бы. Сан легко касается губами виска и утыкается носом в его шею. Молчаливое да. Значит, можно ещё чуть-чуть побыть тут, в их убежище... Здесь хорошо. Тихо, спокойно — и тепло. Будто и нет больше той тоскливой тяжести на душе, и Ёсан снова счастливый омега, который любит и любим. И ничего, ничего не мешает ему смеяться в ответ на шутки Сана, улыбаться, слушая его весёлую болтовню, обниматься, сидя у камина, лежать в ванной, глядя через панорамное окно на долину, над которой почти нависает их хижина... Будь воля Ёсана, он бы остался здесь навсегда. Вместе с Саном. Жил бы тут, в маленьком пузыре счастья, и не думал ни о чём... Но увы, пузыри легко лопаются. Вот как сейчас: обязанности одного из будущих глав «Коффи Групп» требуют от Сана возвращаться в Сеул. Он и так потратил выходные на почти бывшего мужа. — Если хочешь, можешь остаться тут. Сколько хочешь. Хонджун таки исполнил давнюю мечту и обзавёлся местом, «куда всегда можно свалить»? Да, эта хижина хорошо для этого подходит. Но жить тут, да ещё и одному... — Нет. Тут... с тобой хорошо. А без тебя будет холодно и одиноко. Как и «дома». В апартаментах ван бедрум, настолько стандартно-безликих, что даже комнаты в общежитиях в тех роликах на ютубе и то более уютными кажутся. Хотя, может, это просто Ёсан так и не смог обжиться — это дома он купил яркий плед и кучу цветастых подушек (да, как у деревенской аджумы — и что?), множество статуэток, вазочек и всяких безделушек, а в своей новой квартире только вещи по шкафам развесил-разложил — и всё. Даже кружкой пользуется «местной», простой, белой и без рисунков. Будто и не собирался там надолго оставаться... — Поехали домой, Санджи, — говорит Сан, словно мысли его прочитал. — Сонхве рожать скоро, и Уён тебя часто вспоминает, и Чонхо... Поехали, а? — Его голос под конец стал совсем жалобно-милым, как у ребёнка. Войс-аналог глаз кота Шрека, так сказать. Вот уж кто умеет делать эгьё... — Если я туда поеду, я точно оттуда никуда не уйду, — хмыкает Ёсан. Вот да, если уж он сейчас от одного Сана так размяк, то когда к нему присоединится Уён, ставший из-за беременности трогательно-ласковым, словно котёнок, и мягко-мечтательный Сонхва, которому теперь вообще невозможно отказать (это же как ребёнка обидеть)... Такую атаку Ёсан не выдержит. И точно сдастся. — А ты хочешь от нас уйти? — спрашивает Сан. — Хочу понять, хочу ли я от вас уходить, — честно отвечает Ёсан. — Мне... сложно эта ситуация далась, и я бы хотел со всем разобраться, прежде чем... окончательно всё решить. — Ты можешь разбираться дома. — Вы мне будете активно мешать. И убеждать остаться. — Это так плохо? — Нет, не плохо. Просто... Вы имеете слишком большое влияние на меня. И этим пользуетесь. Сан отстраняется и смотрит в глаза. Внимательно так, насквозь пробирает. Ёсан невольно ёжится и отводит взгляд. Потому что чувствует себя до боли уязвимым. — Мы никогда бы не стали держать тебя силой, Санджи. Хонджун даже счёт решил тебе оставить, чтобы ты смог спокойно уйти. И своим правом главы**** пользоваться бы не стал. Но мы бы очень хотели, чтобы ты снова был с нами. Надо же... Хонджун отказался от самого эффективного способа воздействия — финансового. Если у Ёсана останется личный счёт, который пополняется каждый месяц (и на очень, очень неплохую сумму) — то да, поводов вернуться будет гораздо меньше. Не то чтобы неожиданно — Хонджун жадным и мелочным придурком никогда не был — но всё равно подкупает. Особенно то, что Ёсану об этом не сказали — в большинстве случаев подобные жесты делаются напоказ: дескать, смотри, какой я хороший, а ты решил из моей стаи уйти, — что, вообще-то, является манипуляцией-упрёком, апелляцией к чувству вины и стыда. А Ёсану просто молча дали свободу. Что ж, это о многом говорит. Поэтому, наверное, стоит попробовать. — Ладно, поехали, — вздыхает Ёсан. Может, и в самом деле это будет лучше. В конце концов, тоска и одиночество тоже... убеждают остаться. И сидя в «своих» апартаментах Ёсан так себя накрутить может, что сам через пару месяцев приползёт. А сейчас все на него радостно накинутся, и он тут же захочет сбежать... ========================= * В этом мире член стаи может подать на развод — то есть на официальный выход из стаи. Остальные супруги при этом должны подписать либо согласие, либо возражение. Если половина или больше согласны — то разводят сразу без вопросов. Если против — заявление аннулируют. Его можно «восстановить» (официальный термин тут, кстати), но только через полгода. Это период охлаждения (тоже официальный термин), когда члены стаи могут сделать вид, что никакой попытки развода не было. Процесс выгона из стаи происходит похожим образом. Заявление от главы стаи, подписание согласия или возражения (в этом случае ещё требуется учесть мнение детей старше 14) — и либо сразу развод, если большинство за, либо полгода на подумать. Кстати, в этом случае период охлаждения может быть не один. Некоторые в состоянии перманентного выгона из стаи десятилетиями находятся. ** Тут есть практика, что заказывают духи с, так сказать, «общим» запахом стаи. На всякий случай. Ну, скажем, чтобы в долгой командировке не пахнуть как свободный альфа (или свободный(ая) омега-бета), ведь запахи исчезнут, стоит пару раз принять душ. *** Тут отношение к верности... ну, специфическое. Дело в том, что в этой аушке стандартной моделью семьи считаются полиаморные браки (моногамные тоже есть, но это скорее исключение. Плюс такие парочки нередко для простоты сосуществования образуют общие стаи, где они все как бы супруги, а на самом деле чисто дружеское сожительство нескольких семейных пар, — но это редкость. В основном всё-таки полиамория жжёт и рулит). При таком раскладе в принципе говорить о верности одному партнёру сложновато. Тем более когда стая открытая, и в неё реально нужны ещё члены (вот как тут, когда поначалу только Ёсан на четырех альф и был — его б затрахали, если б с другими не спали по принципу «надо узнать поближе потенциального кандидата в стаю»). Когда стая замкнутая, с устоявшейся динамикой, считается, что погуливать на стороне всё-таки не очень хорошо. И многих измены задевают. Поэтому походы налево, если дорожишь своими партнёрами, лучше согласовывать. Позиция типа «ну, потрахается там с кем-то, не убудет ни от кого» здесь довольно широко распространена, поэтому есть реальный шанс, что в ответ на «дорогие, мне тут кое-кто понравился» пожмут плечами: ну валяй, раз уж так неймётся. А если возмутятся – либо не трахайся на стороне, либо тихарись (а ещё лучше – хорошо знай своих жён-мужей, потому что иных даже очень-очень завуалированный вопрос «а можно я схожу налево?» может сильно обидеть). В общем, верность в этой аушке — вопрос сложный и неоднозначный. **** В этой аушке у главы стаи есть официальное право в крайних случаях принудительно вернуть члена в стаю, ограничить его передвижение (то есть запереть дома) и даже направить на принудительное же лечение. Но это только в крайних случаях, когда речь об угрозе жизни и здоровью самому члену стаи или другим. Если причина недостаточно серьёзная, член стаи имеет право подать в суд и стребовать нехилую компенсацию — ну, когда есть, что требовать. И если сможет доказать, что непросто, поэтому такие иски в большинстве случаев бесперспективны, так что домашних тиранов подобные нормы не останавливают. И это, кстати, одна из причин, по которой сейчас (текущий год данной AU) всё громче говорят о правах омег и их социальной незащищённости. Но при этом на слово предпочитают верить альфам, в крайнем случае — бетам, а омегам... ну, мало что их там обидеть могло, они ж существа чувствительные, импульсивные и истеричные. Чтобы альфа обзавёлся репутацией домашнего тирана и насильника, нужны очень серьёзные доказательства. И тогда альфе будет очень, очень плохо: считается, что хороший альфа в принципе должен относиться к омегам доброжелательно и снисходительно, а своих — ценить и беречь. А с плохим альфой никаких дел иметь не стоит, поэтому из-за подобной репутации можно и с работы вылететь, и всех бизнес-партнёров лишиться. Фактически тут имеют шансы на успех только дела с побоями, которые ни на что другое не спишешь (ну, нельзя так упасть с лестницы, чтобы трещины в рёбрах образовались с разницей в несколько дней). Ну, или есть фото- и видеодоказательства (кстати, именно за таковое сошла фотка Ёсана с цепью). В общем, в этом вопросе общество довольно лицемерно (в жизни так часто бывает, да). Омегам не верят до последнего, потому что считают их... эм, существами несколько сомнительной разумности (дескать, думают эмоциями, а не мозгами), но когда появляются реальные доказательства семейного насилия и прочего абьюза, все тут же начинают пылать праведным гневом и кричать «как этот гад так мог». Поэтому семейное насилие тут цветёт и пахнет (чему общество своим отношением по факту потакает), хотя все говорят о социальной незащищённости омег, что их обижают и унижают, и это надо срочно исправлять.