Из необъяснимого завтра (来自莫名其妙的明天)

      Цзян Чэн сел на кровать обсудить с Цзян Ваньинем текущее положение дел.       Он узнал, что они вернулись в тот короткий промежуток времени между событиями в храме предков семьи Цзян и инцидентом в храме Гуаньинь.       — Тогда… вчера вечером учитель посещал храм предков?       Цзян Ваньинь качает головой:       — Нет, я весь вечер был в главном доме.       — В таком случае, вы собираетесь в храм Гуаньинь? — осторожно интересуется Цзян Чэн.       После расспроса Цзян Чэн заметил расхождения с сюжетом. Согласно оригинальной истории, после краха Цзян Ваньиня в храме предков от услышанной истории, тот прогоняет Цзинь Лина, что в череде необъяснимых случайностей приводит мальчика в храм Гуаньинь. И, конечно, Цзян Ваньинь следует за ним. Но если на этот раз он остался в главном доме, то у Цзинь Лина нет причин для побега, а значит и в храме Гуаньинь он не появится.       И хотя теперь непонятно, куда повернёт сюжет, в любом случае, чем меньше поводов для беспокойства, тем лучше.       Не успевает Цзян Чэн додумать свою мысль, как двери с силой распахиваются и в комнату с криком вбегает Цзинь Лин:       — Че-гэ! Почему у тебя всё ещё нет сил… цзюцзю тоже здесь?       Цзян Ваньинь, нахмурившись, поворачивает голову и взрывается руганью:       — Ты что, разучился нормально ходить? И что это сейчас были за крики!       — Ладно, уже ухожу! — пугается Цзинь Лин, после чего в гневе надувает губы. — Тогда Вэй Усянь, тот самый тёмный заклинатель, что бегает туда-сюда по Пристани Лотоса, не увидит тебя сердитым…       Теперь Цзян Чэн беспокоится, что напуганный рёвом Цзян Ваньиня Цзинь Лин точно убежит, впоследствии оказавшись в храме Гуаньинь, поэтому торопливо произносит:       — А-Лин волновался обо мне, я знаю. Не ругайтесь. Давайте присядем и поговорим.       — Вот именно! Я думал, что Че-гэ заболел, — Цзинь Лин подходит ближе и тщательно осматривает Цзян Чэна. Обнаружив, что тот в порядке, он продолжает, — …так вот, вчера вечером Вэй Усянь бегал по Пристани Лотоса и, кажется, кого-то искал.       Цзян Чэн хмурится:       — Кого ещё он мог искать, как не Лань Ванцзи?       Цзинь Лин осторожно смотрит на своего цзюцзю, и, понимая, что тот не выглядит сердитым, с сомнением в голосе шепчет:       — Кажется… он искал цзюцзю.       Теперь и Цзян Ваньинь поддаётся сомнениям. Он переводит взгляд на Цзинь Лина:       — Что за чушь?       Разве Вэй Усянь не должен был этим вечером вместе с Лань Ванцзи тайком пробраться в храм предков семьи Цзян, чтобы поклониться, а потом также тихо уйти? Он специально остался в своих комнатах, чтобы не видеть этих двоих, так с чего бы этот Вэй Усянь пришёл искать его? Неужели ему обязательно нужен свидетель?       Цзян Ваньинь холодно усмехается.       Цзинь Лин, ещё больше испугавшись внезапного смешка, переводит взгляд налево к Цзян Чэну, прежде чем снова посмотреть на цзюцзю и серьёзно сказать:       — Я видел его. Он бегал по внутреннему двору, и, кажется, сильно волновался, потому что не заметил меня.       — И как это связано с тем, что он искал учителя? Не исключено, что Лань Ванцзи мог потеряться.       — Сначала я так и подумал, но нет никакого смысла идти во внутренний двор, если ты потерялся, — Цзинь Лин озадаченно чешет затылок, — а потом я увидел, как он схватил ученика и спросил… спросил, где в Пристань Лотоса комнаты главы.       Цзян Чэн бросает на него понимающий взгляд.       Во время реконструкции планировка Пристани Лотоса претерпела изменения. Изменилось расположение не только покоев главы ордена, но и по соседству к ним была пристроена библиотека, чтобы облегчить Цзян Ваньиню доступ к официальным документам для подписания. Неудивительно, что Вэй Усянь не смог его найти.       Однако, зачем Вэй Усяню нужны покои главы ордена?       Цзян Ваньинь не стал утруждать себя ответом на этот вопрос, вместо этого спросив Цзинь Лина:       — Что ответил ученик?       Цзинь Лин моргнул:       — Он сказал, что Вэй Усянь — лишь гость, и покои главы Цзян не место, куда ему следует совать нос, после чего развернулся и ушёл.       — Узнай в свободное время, что это был за ученик, — Цзян Ваньинь сделал глоток чая, — …для вознаграждения.       Учитель, дело ведь совсем не в этом…       — Учитель, логично, что ему не следовало вас искать.       Цзян Ваньинь, не меняя выражения лица, смотрит на него в ответ:       — Это важно?       Цзян Чэн на мгновение замолкает. Верно, это уже не важно, совсем не важно. Сейчас для учителя важнее всего семья Цзян и Цзинь Лин, а остальное уже не имеет значения. Поэтому он поворачивается к Цзинь Лину и говорит:       — А-Лин, я проголодался, не мог бы ты сбегать к тётушке Ли и спросить, не осталось ли у неё песочного печенья с лотосом?       Сейчас самое главное заручиться, чтобы Цзинь Лин не убежал, куда глаза глядят. Он не знает, есть ли у тётушки Ли песочное печенье с лотосом, однако, когда Цзинь Лин прибежит на кухню, он, вероятно, попросит тётушку Ли приготовить ему халву. В таких условиях этого времени должно хватить, чтобы главные герои самостоятельно разобрались с храмом Гуаньинь.       — Хорошо! — Цзинь Лин закатил глаза и мгновенно исчез.       Цзян Ваньинь понял его намерения и ничего не сказал. Ученик и учитель некоторое время сидели молча, прежде чем Цзян Чэн робко полюбопытствовал:       — Учитель, после всего, по-вашему, я сделал что-нибудь, чего не должен был? Например… например, мне не следовало убегать из дома, или… или я не должен был самовольно раскрывать секрет золотого ядра… что-то в этом роде.       — …нет, — Цзян Ваньинь качает головой, — можно сказать, что это были те вещи, которые я хотел сделать, но в итоге так и не сделал.       — В таком случае, учитель сожалеет ещё о чём-нибудь?       Цзян Ваньинь долго молчит, прежде чем ещё раз покачать головой.       Ему нужен был тот фонарь. Тот, что купил его отец и сунул ему в руки.       Он с детства ничего не просил у отца. Он знал, что то не любит ни маму, ни его, и даже если о чём-то попросить, ему это не дадут, поэтому нет необходимости унижаться.       Тангулу, маленькие глиняные фигурки, игрушечный ветряк, знаменитый в Юньмэне маленький красный барабан для исполнения ханьцзюй — всё это он получил только после приезда Вэй Усяня, и только потому, что Вэй Усянь повсюду таскал его и говорил, что хочет то или иное, и отец покупал.       Если бы он сам попросил, отец купил бы ему?       Он не знал и спрашивать не осмеливался, боясь услышать ответ. Клеймо нелюбимого ребёнка с взрослением превратилось из болезненной раны в уродливый душевный шрам, смотреть на который каждый раз всё больнее.       А после… у него уже не было возможности спросить.       Когда он увидел отца, схватившего «его» за руку среди толпы, увидел, как отец покупает ему фонарь в том ларьке и суёт ему в руки, услышал, как отец говорит «идём, возвращаемся домой», увидел, как отец стоит у входа в переулок, препятствуя Вэй Усяню зайти за «ним» внутрь, и просто молча ждёт, когда «он» выйдет, то он почувствовал, что все эти года того стоили.       Бесчисленные дни и ночи, проведённые в библиотеке за изучением старинных книг и исторических документов, когда он не покладая рук разрабатывал план развития клана, несчётное количество раз, когда он вглядывался в бухгалтерские книги, неуверенный в том, что предпринять, когда он не мог открыть глаза из-за недостатка сна, когда происходящее надоедало ему до безумия и он чувствовал, что скоро умрёт от попыток понять счета доходов и расходов, каждый раз перед его взглядом появлялось лицо отца.       В его выражении лица не было любви, как и не было строгости, лишь знакомое равнодушие.       Однако именно это заставляло его стиснуть зубы и продолжать идти вперёд, шаг за шагом, всё дальше и дальше, пока он не достиг того, что имеет сегодня.       В течение долгих, мучительных лет он чувствовал себя жалким загнанным зверем в мире, где нет никого, кто мог бы встать на его сторону, где нет никого, на кого он мог бы опереться, поэтому он до хруста стискивал зубы, подавлял кровавые слёзы его скорбящей души, проглатывал обиды и шёл работать, с утра до ночи, не считаясь со временем, чтобы снова возвести Юньмэн к величию, как одной из четырёх Великих семей.       Мир говорил, что он ненавидел Вэй Усяня за то, что тот был лучше него во всём, а также за то, что его действия когда-то привели к уничтожению семьи Цзян. Мир говорил, что Цзян Ваньинь настолько ненавидел образ жизни, пришедший после опустошения Пристани Лотоса, что с энтузиазмом и усердием приступил к восстановлению, став самым молодым главой ордена Цзян, смелым и решительным Саньду Шэншоу.       Они думали, что он делает это из ненависти.       Но нет, не ненависть давала ему силы терпеть мучения, подобные сдиранию шкуры, пока он поддерживал трещащую по швам семью Цзян и тянул её к тому величию и мощи, что есть сегодня, а тоска по отцовской любви.       Поэтому он особенно хотел тот фонарь, пусть даже ему не нравились его цвет или форма. Просто принятие его из рук отца будет похоже на получение его одобрения, получение той похвалы, что от так отчаянно искал.       Он этого не получит.       Однако он всё равно благодарен А-Че за то, что он позволил ему узнать об этом. Увидеть, что Цзян Фэнмянь может с одного взгляда узнать своего сына в толпе людей.       Тогда, возможно… ему незачем брать с собой Саньду?       Цзян Ваньинь провёл рукой по мечу, сделал несколько глубоких вдохов, прежде чем собраться с мыслями и обратиться к Цзян Чэну:       — А-Че, на досуге я найду для тебя лучший меч.       Цзян Чэн, который обычно пользовался обычным мечом, положенным каждому адепту ордена Цзян, не чувствовал необходимости в замене:       — Не нужно, учитель, простой меч ордена Цзян мне вполне подходит…       — Нет, — перебивает его Цзян Ваньинь, — я ясно вижу. Ты всё это время спасал меня, теперь прими благодарность. И даже если будущее каким-то образом снова повториться, тебе не нужно беспокоиться. Я спасу себя сам. С этого дня используй свой меч только для своей защиты.       Цзян Ваньинь на самом деле немного переживает за своего маленького ученика. Он не ожидал, что в его жалкую жизнь ворвётся такой удивительный спаситель. Но этот ученик ещё подросток, и как его учитель, он надеется, что его годы юности будут чистыми и спокойными, как водоёмы в Пристани Лотоса, без волнений и неудач, поскольку кто, как не он, знает, насколько несчастным время, пока ты подросток, может быть, сколько боли и страданий это время может принести.       У Цзинь Лина нет родителей, и он мог быть только строгим воспитателем, надеясь, что его учения позволят тому самостоятельно защитить себя в будущем. А его ученик уже достаточно серьёзный и в сравнении со сверстниками обладает более выдающимися способностями. И всё же он ожидает, что тот сможет прожить яркую юность, не заморачиваясь такими пустяками, как исправление чужих ошибок.       Услышав это, Цзян Чэн без страха берёт учителя за руку:       — Я не буду. Я возьму меч. И после этого учитель будет защищать меня, А-Лин и семью Цзян, а я буду защищать учителя.       Он не стремится воодушевить, но и не пытается давать пустых обещаний. Он имеет ввиду именно то, что сказал Цзян Ваньиню, что его ученик не тот, кто сдаётся. И не только он.       Цзян Чэн продолжает:       — Учитель, не беспокойтесь обо мне, каждый раз, когда я не могу удержаться здесь, я возвращаюсь и проверяю, появились ли хоть какие-то изменения… стало ли лучше. Знает ли учитель, — серьёзно произносит Цзян Чэн, поднимая на собеседника мокрые от чувств глаза, — что в моём мире есть много тех, кто не может попасть сюда, чтобы помочь тебе. Но каждый из них надеется, что с вами всё хорошо, что вы счастливы.       Цзян Ваньинь наклонил голову в его сторону, впитывая произнесённые слова и сохраняя их в сердце. Он почувствовал, что первая половина его жизни была ужасной, но во второй половине она стала замечательной.       Он встал и хлопнул Цзян Чэна по спине, сказав:       — Тогда ты должен стать намного сильнее, чтобы случись что мне не пришлось заботиться ещё и о тебе!       Цзян Чэн засмеялся, и две одинаковые пары глаз посмотрели друг на друга:       — Хорошо!

***

      События в храме Гуаньинь произошли. Цзинь Гуанъяо по-прежнему был убит.       Что касается отсутствия Цзинь Лина или Цзян Ваньиня в кульминационный момент, то Цзян Чэн понимает, почему их не было. Неожиданностью стало, что и Вэй Усянь, главный герой, не присутствовал той ночью в храме. По словам очевидцев, тем, кто умертвил Цзинь Гуанъяо, был Лань Ванцзи.       Подробности пока неизвестны, но произошедшее не должно сильно отличаться от оригинала… разве что вансяни так и не поклонились в храме предков и не отправились побеждать главного босса, что означает, что Вэй Усянь также не отправился вместе с Лань Ванцзи в Гусу? Но что хуже, Вэй Усянь, неизвестно зачем и почему, остался в Пристани Лотоса.       Когда самодовольный Цзинь Лин пришёл к нему сегодня и в красках рассказал, как адепты клана Цзян не позволили Вэй Усяню пробраться внутрь, Цзян Чэн понял, что что-то упускает, поэтому перебил Цзинь Лина:       — А-Лин, где учитель?       — Я только от него вернулся, он в главном доме, утверждает официальные документы ордена, — отвечает Цзинь Лин, откусывая кусочек печенья.       — Он знает о Вэй Усяне?       — Знает, — Цзинь Лин слегка вжал голову в плечи и поморщился, вспоминая лицо цзюцзю, — но он не рассердился, только скорчился и издал указ не пускать его в Пристань. Больше никак не отреагировал.       Цзян Чэн тщательно обдумывает ситуацию и приходит к удивительному выводу. Он откладывает меч, что держал в руке, в сторону и произносит:       — Я пойду, встречусь с ним.       — С кем? С цзюцзю?       — С Вэй Усянем.       — А, тогда я не пойду, скучно.       Цзян Чэн настойчиво просит его не прикасаться к вещам на столе, иначе собирать записи из гроссбуха тот будет самостоятельно, но что Цзинь Лин показывает ему язык и говорит: «понял». Наблюдая, как Цзян Чэн покидает комнату, он внутренне недоумевает, что же такого интересного в этом Вэй Усяне, однако здорово, что Че-гэ не спросил его про уроки.       Цзян Чэн быстро доходит до внешнего двора и видит чуть больше, чем с десяток адептов, преграждающих единственный проход, ведущий во внутренний двор. Цзян Чэн велит им расступиться. Он выходит вперёд и видит Вэй Усяня, лежащего на земле, словно наглый бродяга. Сейчас у того нет золотого ядра, следовательно, его шиди ничего не могут с ним поделать. Они никак не могут использовать духовные силы, чтобы прогнать другого, иначе пойдут неприятные слухи, что они обижают простых людей.       Цзян Чэн слегка кашлянул, привлекая внимание, и махнул рукой, разрешая братьям и сёстрам по ордену уйти, показывая, что у него есть свои способы разрешить ситуацию.       Вэй Усянь, увидев его, встаёт, не проронив ни слова. Посмотрев на него не более, чем мгновение, он качает головой.       Это не А-Чэн.       Цзян Чэн, увидев подобную реакцию, лишь сильнее убедился собственных догадках. Он отвернулся, заложив руки за спину:       — Помнит ли господин Вэй разговор, что он может лишь тайком посмотреть на учителя, что он не должен шуметь, чтобы не потревожить его. Как по мне, так вы производите много шума.       Вэй Усянь напряжённо замер, однако через мгновение снова расслабился:       — Цзян… юный глава Цзян?       Цзян Чэн вздохнул.       Если он позволит себе предполагать, то с умом Цзян Ваньиня тот вполне мог догадаться, что Вэй Усянь не бросил бы Лань Ванцзи без весомой на то причины, и если он пришёл прямо к Цзян Ваньиню, то только потому, что и к нему вернулась память предыдущих событий…       — Господин Вэй, — Цзян Чэн решается проверить одну вещь, что когда-то произвела на него впечатление, поэтому на пробу интересуется, — вы умеете шить одежду?       Вэй Усянь смущённо ответил:       — …нет.       Цзян Чэн внимательно осматривает другого, но на лице собеседника отражается подлинное замешательство, что заставляет выдохнуть с облегчением.       Если бы Вэй Усянь, как Цзян Ваньинь, помнил всё произошедшее в других попытках, было бы крайне трудно объяснить ту ситуацию, в которой они оказались.       Похоже, Вэй Усянь помнит только прошлый раз, и поэтому сразу прибежал сюда, чтобы попросить прощения у Цзян Ваньиня.       — Господин Цзян, я хочу увидеть Цзян Чэна, — начал Вэй Усянь твёрдым тоном, делая два шага вперёд.       Цзян Чэн, однако, даже не оборачиваясь, спокойно произносит:       — В прошлый раз вы умоляли меня, и я сделал всё возможное. Сейчас же я не в праве принимать решение, и вы знаете, если вы продолжите раздражать учителя, то только больше опротивейте ему.       — Я… — Вэй Усянь знает, каков характер Цзян Ваньиня, но он беспокоится, он хочет увидеть А-Чэна как можно скорее.       — Я спрошу вас, когда вы увидите его, что вы скажете? — перебивает его Цзян Чэн. — «Прости»? «Я был неправ»? Это что-то исправит? Спросите себя, стоит ли это того? Когда вы вернулись, вы не пришли увидеться с ним, вы побежали в Гусу с Лань Ванцзи под руку, а теперь, когда вы загорелись желанием с ним встретиться, он обязан сразу объявиться? За кого вы его принимаете? Что заставляет вас чувствовать себя таким уверенным?       Цзян Чэн замечает, как тускнеют глаза Вэй Усяня. Для него очевидно, чтобы справится с наглецом, подобного тому, что перед ним, нужно сказать правду так, будто вонзаешь нож — быстро и прямо в сердце.       — Вам лучше уйти как можно скорее, пока учитель окончательно не рассердился. Не теряйте те крупицы достоинства, что остались между вами.

***

      Вечером, когда Цзян Чэн рассказывает Цзян Ваньиню о случившемся разговоре, другой смотрит на него с таким напряжённым взглядом, будто пытается разгадать трудную загадку:       — Почему я не знал, что ты так красноречив?       — Это не так, — возражает Цзян Чэн, расправляя слегка помятые листы гроссбуха, который он до сих пор любит читать лёжа в постели, — просто то, что сказал я — правда, и ему нечего было противопоставить.       Цзян Ваньинь усмехнулся. А ведь правда, даже если бы он пришёл к Вэй Усяню, что они сказали бы друг другу? Человек перед ним уже не был тем юношей, с которым их связывали общие воспоминания и детская дружба. Цзян Ваньинь привёл в порядок свои листы гроссбуха:       — Он вернулся в Гусу?       Цзян Чэну приходит в голову, что даже если учитель знает про остальные разы, ещё не значит, что ему известно о событиях после его смерти в крайней жизни. Подумав, он кратко рассказывает:       — В прошлый раз их с Лань Ванцзи пути разошлись. Вскоре после того, как вы скончались, он пришёл ко мне умолять, чтобы я позволил посмотреть на вас хоть на мгновение, и в моих глазах он выглядел так жалко, что я разрешил ему наблюдать, но только с дальнего пруда с лотосами.       Цзян Ваньинь на мгновение застыл, но тут же пришёл в себя. Он не хотел спрашивать, как Вэй Усянь умолял. И хотя он знал, что его юный ученик не слишком сговорчив, он также знал, что из-за возраста его сердце ещё не очерствело. Что значат физические страдания по сравнению с годами душевной боли?       Цзян Чэн собирает листы гроссбуха и уходит, пожелав спокойной ночи. Сам Цзян Ваньинь ещё долго сидит на кровати, пока наконец не засыпает, утомлённый напряжённым днём.       — Эр-шисюн, эр-шисюн, просыпайся.       Цзян Ваньинь сквозь сон чувствует, как кто-то хочет до него дотронуться, поэтому нетерпеливо обращается к Цзыдяню, только чтобы почувствовать, что кольца на пальце больше нет. Испугавшись, он резко открывает глаза. Перед ним стоит знакомый ему адепт ордена, однако через мгновение он вспоминает, что этим шиди является Цзян Сюань, один из тех, кто погиб в ночь падения Пристани Лотоса.       — Эр-шисюн, ты наконец проснулся, — Цзян Сюань смотрит на него с беспокойством, — дашисюн повсюду тебя ищет.       Цзян Ваньинь смотрит на другого и снова на себя, про себя размышляя, что уже как несколько лет ему не снятся сны. Особенно такие беспорядочные, где он возвращается в свои подростковые годы ещё до разрушения Пристани Лотоса, когда каждый день был наполнен их с Вэй Усянем драками.       В ответ Цзян Ваньинь лениво произносит:       — Пускай ищет, я устал. Оставь меня в покое.       — Но, но, — занервничал Цзян Сюань, — дашисюн так взволнован, будто это что-то важное!       — Что за важное дело это может быть, либо ловля цыплят, либо ловля рыбы.       — Нет, это не так, он…       — Заткнись! — не выдерживает Цзян Ваньинь и прерывает чужую речь. После он встает, оглядывается вокруг и уходит, направляясь к своей комнате.       Что бодрствует Цзян Ваньинь, что спит, а Вей Усянь одинакового раздражает.       Цзян Сюань вздрагивает всем телом. Никогда раньше эр-шисюн не звучал так агрессивно… но дашисюн действительно беспокоится. На самом деле, это в первый раз, когда он видит дашисюна таким взволнованным.       Несколько мгновений Цзян Сюань постоял на месте, прикидывая, ушёл ли Цзян Ваньинь обратно к себе или куда-то ещё, после чего решил вернуться к дашисюну, рассказав, где тот может найти эр-шисюна сам.       Из-за этого сейчас Цзян Ваньинь, ранее закрывший дверь изнутри, растерянно смотрит на фигуру, скорчившуюся в дверном проёме.       Чем ситуация необычна, так это несоответствием характера Вэй Усяня для его возраста. Обычно к этому моменту он бы уже бился в дверь, скандаля и кокетничая, словно маленький ребёнок. Почему же сейчас он такой тихий? Цзян Ваньинь хмуро потёр голову, не понимая происходящего. Мог ли этот бестолковый заснуть прямо в дверном проёме? Он знает, что Вэй Усянь перед ним не сделал ничего плохого, и что не должен вымещать на нём свою злость, но ему невыносимо видеть другого. Это своего рода тонкая боль, не душераздирающая рана от услышанных в храме предков слов, а непрерывное покалывание тысячами мелких иголок. Не совсем болезненно, но неприятно.       Пока Цзян Ваньинь мучится сомнениями, Вэй Усянь внезапно поднимается на ноги и отходит, освобождая дверной проход. Ошибочно предполагая, что другой сдался, Цзян Ваньинь уже собирается выдохнуть с облегчением, как Вэй Усянь снова усаживается у двери без лишнего шума или суеты.       Цзян Ваньинь смотрит, как другой молча трёт руки в попытках согреться.       К чёрту, он во сне, нет нужды упорствовать сверх меры.       Цзян Ваньинь открывает дверь пошире:       — Для ясности, я хочу спать…       Не успевает он закончить, как Вэй Усянь уже бросается на встречу, крепко сжимая в объятиях. Его тело почти окоченело из-за холодного ветра, однако руки с силой вцепились в Цзян Ваньиня, будто опасаясь, что тот мог исчезнуть в любой миг. Цзян Ваньинь почувствовал, как спутались их волосы, как склеились подолы их одежд, и как обнимавший его юноша был тих, будто уснул. Однако он мог сказать, что это не так. Чужое дыхание не похоже на спящего человека, а тело пробивает бесконтрольная дрожь.       Внезапно захотелось смеяться и плакать.       Даже спустя годы боли, которые оставили толстые шрамы, он, к удивлению, всё ещё мог спокойно обнять другого, будто они никогда не расставались. Хотелось смеяться, каким естественным казалось для него ощущение воссоединения, хотя оно было слишком нелепым, чтобы являться сном.       Но также хотелось плакать, ведь он мог обнять Вэй Усяня, его Вэй Усяня из семьи Цзян, его дашисюна. Не того, кто убежал в чужую семью и вернулся с кем-то посторонним, а того, чья душа болела Пристанью Лотоса.       Этот сон кажется таким реальным, что Цзян Ваньинь чувствует опасность.       Спустя неизвестное количество времени, Цзян Ваньинь спрашивает:       — …тебе что-то нужно?       Подростком Вэй Усянь редко был тихим. И хотя Цзян Ваньиню неизвестно, в чём дело, другой определённо хотел сообщить дурные вести.       — … — спустя два вдоха Вэй Усянь отвечает, — Цзян-шушу приказал нам с тобой через несколько дней отправиться исследовать гору Лоцзя. Близлежащие деревни говорят, что там завёлся свирепый зверь.       Гора Лоцзя знаменита на территории Юньмэна, и естественно, если там что-то произошло, разобраться с этим в их интересах.       — …хорошо, — Цзян Ваньинь не понимает, неужели это стоит устроенного переполоха, — ты боишься?       — Я не боюсь, — немедленно возражает Вэй Усянь, после чего угрюмо продолжает, — я слышал… от жителей деревни я слышал, что на макушке этого зверя фиолетовая духовная бусина, поэтому порылся в записях о редких животных. Кажется, это Тао-у.       Почему он не помнит, как в юности отправился исследовать гору Лоцзя и столкнулся с чудовищем, что встречается раз в сотню лет? Может потому, что это сон, и он не обязательно должен соответствовать действительности?       — Ага… — Цзян Ваньинь моргает и, не придумывая ничего лучше, небрежно отвечает, — и совершенно не потому, что ты боишься?       — Конечно, нет! — Вэй Усянь подбородком бодает его в плечо, — чего боится твой шисюн?       Боится стать слабым трусом?       — Ладно, ладно, ты самый сильный и не боишься, — Цзян Ваньинь вырывается из объятий, без раздумий поддразнивая, — если ты действительно не боишься, в таком случае ты сможешь забрать бусину этого зверя и отдать её мне?       Вэй Усянь на мгновение вздрагивает, после чего согласно кивает:       — Хорошо.       Позже они вдвоём легли спать в одной кровати, и Вэй Усянь, как когда-то раньше, прилип к его спине, однако двигался несколько осторожно. Цзян Ваньинь непроизвольно погладил место, где когда-то располагался Цзыдянь, больше для привычки, чем для сознательного объявления грядущего насилия.       — …ты не спросишь, почему я закрыл тебя снаружи?       — …не спрошу, — Вэй Усянь сжал в руках талию другого, помолчав, — так или иначе, я определённо сделал что-то не так и рассердил тебя. Лучше сразу накажи меня. Я вытерплю.       В темноте ночи Цзян Ваньинь смутно ощутил, как что-то вроде тонкой оконной бумаги отделяет его от ясного понимания вещей, думать о которых он сейчас не хочет.