Из необъяснимого завтра (来自莫名其妙的明天)

      Вэй Усянь не думал, что когда-нибудь увидит сон об их с А-Чэном юности.       Он понимал, что провинился достаточно сильно, чтобы не видеть А-Чэна даже во сне.       Он не помнил, что сделал не так в этот день в прошлом, чтобы вызвать недовольство А-Чэна, поэтому молча сел за дверью, ожидая, пока другой остынет. Раньше он бы начал бесстыже капризничать, но теперь стеснялся произнести даже одно слово. Как и говорил юный глава Цзян, он может сильно желать увидеться с А-Чэном, но что они друг другу скажут. Он не смел сожалеть о прошлом, он не смел молить о прощении, он знал, что не заслужил встречи с Цзян Чэном из его юности, даже если это сон. Он не мог понять, что творится в его собственной душе.       Вэй Усянь сидел у двери, позволяя ночному ветру обдувать себя со всех сторон, и смотрел на каменные столы и скамейки в дворе, на девятилепестковый лотос, вырезанный на стене, на покрытые мхом ступеньки перед собой – все эти вещи были ему знакомы, но ощущались чужими. Его память была не такой хорошей, как он думал. Он не узнавал мелкие детали, однако видеть их было привычно, потому что они связаны с А-Чэном.       Он вспомнил, как вернулся в Пристань Лотоса в прошлой жизни и сказал Лань Ванцзи, что «та преобразилась до неузнаваемости» после реконструкции. Да, она стала другой, он не мог найти ничего похожего на то место, что помнил, но независимо от того, поменялась Пристань Лотоса или нет, даже если она прекратит быть таковой, какая разница, пока там есть А-Чэн.       Он скучал не по Пристани Лотоса, он скучал по Пристани Лотоса, где был Цзян Чэн.       Каждый раз, когда он пытался вспомнить Пристань Лотоса своей юности, перед глазами вставал Цзян Чэн и та Пристань Лотоса, что окружала его. Он был началом весны, теплым солнечным днём за окном во время утренних занятий, и был озером с лотосами, что сливалось с горизонтом, он был радостным смехом под крышей цветочного павильона, когда солнце рано заходило под землю поздней осенью, он был рыбной юньмэнской лапшой, что кипит на плите холодной зимой, он был спрятанными под онемевшие колени мягкими подушками во время наказания в храме предков и был разговорами шёпотом глубокой ночью, он был всем.       Все чудесные вещи в Пристани Лотоса ассоциировались у него с А-Чэном, а всё, что касалось А-Чэна — было невообразимо прекрасным.       Почему он был таким глупым в то время?       Вэй Усянь долго сидел на корточках у порога комнаты, прислонившись спиной к стене, и смотрел на дерево магнолии во дворе, что вот-вот засохнет, ведь сезон цветения уже прошёл. В тусклом свете луны он начал считать оставшиеся на ветках цветы. Если получится чётное число, тогда он подождёт, пока А-Чэн успокоится, а потом извинится перед ним, а если нечётное –просто молча его обнимет.       Не успел он закончить, как из входной арки двора высунулась голова. Вэй Усянь поднял палец к губам и помахал рукой, показывая, что Цзян Сюань может подойти, но тихо. И хотя он не знал, что тот собирался делать, но А-Чэн был зол. И больше всего А-Чэну не нравился лишний шум, когда он в таком настроении.       Цзян Сюань нёс в руках коробку с едой. Он тихо опустил её на каменный стол и прошептал ему:       — Дашисюн, ты не обедал, пока искал эр-шисюна. Уже вечер, съешь что-нибудь.       Вэй Усянь сжал кулак у пустого желудка, после встал и подошёл ближе, чтобы взять закуски.       — Дашисюн, ты снова поссорился с эр-шисюном?       Вэй Усянь опустил глаза и горько улыбнулся:       — Мы не ссорились. Просто я сделал глупость, и он имеет право на это злиться.       Цзян Сюань укоризненно посмотрел на него. Он полдня сидел на каменной скамье и думал, но не нашёл ни одного крупного проступка дашисюна. Впрочем, ему пришла в голову одна странная идея. И как только это произошло, он понял, что на правильном пути, поэтому тут же задал вопрос:       — Дашисюн, тебе кто-то нравится?       Вэй Усянь тщательно прожевал еду, прежде чем согласно кивнуть.       Цзян Сюань посмотрел на дашисюна, что обычно был безразличен к красоте проходящих мимо девушек, и спросил из чистого любопытства:       — Какая она?       Вэй Усянь доел закуски и стряхнул крошки.       — Я не знаю…       — Что? Ну, хоть пару слов, — уговаривал его Цзян Сюань, — красивая? Ласковая? Милая?       Вэй Усянь почесал затылок, подумал ещё немного, но в конце концов просто ответил:       — Я… так просто не описать.       — Вау! Дашисюн, у тебя, да нет слов? Ты шутишь!       — Это… это не так, — беспомощно пролепетал Вэй Усянь.       Он ослепительнее всего, что существует на земле, восхитительней облаков на небе, даже пышное цветочное поле поблагодарит его, когда он по нему пройдётся, так как сможет стать ближе к его прекрасной улыбке.       Вэй Усяню всегда легко придумывал, что сказать, но когда дело доходит до Цзян Чэна, он не может подобрать слова.       Цзян Сюань долго смотрел на его попытки, после чего тихо рассмеялся, закрыв рот руками, будто после удачной шалости.       — …что смешного?       Цзян Сюань быстро встал и приготовился убежать, прежде чем быстро ответил:       — Когда мы с шисюнами ходили слушать рассказчика, тот сказал, что любовь превращает красноречивого мужа в неуклюжего глупца. Я ещё думал, что в это невозможно поверить, но сейчас вижу, что это правда. В общем, пока, дашисюн!       Вэй Усянь смотрел, как мальчик быстро убегает, и размышлял, что всё равно не погнался бы за ним, даже если узнал, что тот слушал непристойные истории за спиной Цзян-шушу. Однако он сказал только правду.       Он любил А-Чэна, любил его с детства.       Вэй Усянь молча вернулся к месту у двери. Он продолжил считать цветы, хотя уже забыл, где остановился. В таком случае он просто начнёт заново – один цветок, второй, третий, этот парный можно считать за два? Тогда пять, шесть, семь, восемь…       Позади раздался звук открываемой двери, из щели забил тёплый свет.       Вэй Усянь тут же встал и крепко обнял человека, с которым долгое время был в разлуке.       Он не знал, действительно ли он собирался пересчитать все цветы на дереве, просто чтобы узнать, чётное там количество или нет. Возможно, он никогда бы и не закончил подсчёт. Он знал только, что сейчас хотел обнять Цзян Чэна и никуда не уходить.       Его больше ничего не заботило.       Он так много хотел сказать, но не мог начать. Все слова стали стремительным потоком тепла в его крови, что бежала по венам, они проносились с ней сквозь сердце и давили на горло, застревая на языке, только чтобы превратится в выдох. Каждый вздох был фразой, десять таких составляли рассказ, и он не мог перестать говорить на этом языке, пока не закончит объятия. И даже тогда он предпочёл бы снова обхватить другого руками и начать монолог заново.       Он держал Цзян Чэна так крепко, как мог. Он знал, что это всего лишь сон, поэтому боялся внезапно проснуться. Если бы он мог, то обменял бы остаток своих лет на вечность в этом мгновении.       Он словно загнанный зверь, что по ошибке попал в это сказочное царство, тщетно пытается разменять жизнь на смерть в этой живописной чаще. Всё равно у того, кто ему нравится, в глазах отражается родной дом, и он утонет там, не желая выбраться.       Вэй Усянь чувствовал, что сейчас у него в руках целый мир, и он желал остаться с ним до конца своих лет.       Если сказать ещё короче, то пока он сидел за дверью, луна была просто луной, а звёзды – звёздами, ночной ветер был обычным ночным ветром, а вдыхаемый им воздух не отличался ничем интересным. Но теперь он смотрит на луну и видит дворец лунной жабы, звёзды кажутся ему светлячками, ночной ветер – приятным весенним бризом, а каждый вдох одурманивает его, словно он кот, а вокруг кошачья мята.       Но они не были так хороши, как А-Чэн. Без А-Чэна всё мирское не имеет смысла, по сравнению с ним весь мир сплошная вульгарщина.       Он не боится ни неба, ни земли ради А-Чэна. Он пожертвует жизнью ради него.       Его меч не непобедим, но бесстрашен.       В эту ночь он решил не спрашивать, почему А-Чэн позволил так долго держать его объятиях, он также решил не замечать, как другой потирает место кольца на пальце.       Пожалуйста, если это сон, пусть он останется здесь подольше, пожалуйста, не дай ему проснуться, позволь ему поспать ещё немного.              ***              Цзян Ваньинь сидел перед кроватью, где спал Вэй Усянь. Он не обращал на него внимания, вместо этого наблюдая за медленно поднимающимся из бронзовой курильницы дымом, что распускался на молочно-белые струйки и извивался вверх, пока не растворялся в воздухе. Его пустые глаза отражали его пустые мысли.       Спустя долгое время Цзян Ваньинь тяжело вздохнул и тихо произнёс:       — …Вэй Усянь, думаешь, приятно наблюдать, как ты из раза в раз оказываешься при смерти?       Он не пошевелился, даже не взглянул в сторону Вэй Усяня, по-прежнему наблюдая за сгорающими благовониями. Когда он произносил это, казалось, будто он разговаривает сам с собой.       Неизвестно, от боли или нет, но Вэй Усянь заскулил.       Цзян Ваньинь посмотрел на Вэй Усяня, который начал приходить в себя, поднялся и уже собрался уходить, как его остановил сиплый голос:       — …А-Чэн.       Цзян Ваньинь на мгновение застыл, прежде чем снова продолжил идти к выходу.       — А-Чэн! — Вэй Усянь потянулся за ускользающей рукой сквозь сильную боль, — не уходи… пожалуйста…       Цзян Ваньинь услышал шуршащий звук ткани. Он обернулся и увидел, как другой из последних сил пытается сесть, поэтому вернулся к кровати.       — Ложись обратно.       Вэй Усянь послушно лёг и перестал двигаться, только осторожно протянул забинтованную руку к ладони Цзян Ваньиня. У него не было ни сил, ни смелости, чтобы сделать большее, чем просто накрыть руку другого:       — … А-Чэн.       Цзян Ваньинь давно не слышал, чтобы его так называли. Возможно потому, что он давно не общался с Вэй Усянем. Он спокойно посмотрел в сторону другого, понимая, что они оба прекрасно знают – в их телах находятся не души семнадцатилетних подростков, а те, кто прошёл через многое. Беседовать об этом сейчас совершенно не хотелось.       Возможно, Небесный Владыка не хотел, чтобы он избегал его. Он не виделся с Вэй Усянем днём, однако во сне тот неожиданно оказался рядом с ним.       Цзян Ваньинь не пытался освободить руку, но и реакции никакой не подал.       — Какого чёрта ты так сделал?       Вэй Усянь сухо ответил:       — Я сделал так, потому что захотел.       — …сделал, потому что захотел, — услышав это, Цзян Ваньиню хотелось засмеяться, но он лишь закрыл уставшие глаза и медленно открыл их снова, — мне это не нравится.       — Если тебе это не нравится, в следующий раз я так не…       — В следующий раз? Что в следующий раз? Что ты «не» в следующий раз? — Цзян Ваньинь уставился на его забинтованную половину лица, — ты хоть знаешь, что мне нравится или не нравится, чтобы не делать этого в следующий раз?       — … всё, чем ты недоволен, я всё изменю, — Вэй Усянь уязвлённо посмотрел на Цзян Ваньиня, его другая рука под одеялом всё ещё сжимала в ладони духовную бусину.       — Ты не можешь это изменить, — спокойно закончил Цзян Ваньинь, — не меняй, мы всё равно спим. Как проснёмся, ран на твоём лице уже не будет, а мы сделаем вид, что ничего не было. Тебе по-прежнему не рады в Пристани Лотоса, так что нам не обязательно снова видеться.       Изменишь?       Если ты это изменишь, ты уже не будешь Вэй Усянем.       Как говорил А-Че, Вэй Усянь является… как это называется, главный герой? Да, Вэй Усянь является главным героем, а для любого не имеющего себе равных героя требуется самопожертвование и безрассудство, чтобы противостоять судьбе, которой остальные подчиняются. Но даже без этого знания он вырос с Вэй Усянем и знает его слишком хорошо – тот никогда не понимал, зачем стремиться к чему-то, избегая опасностей, зачем сторониться риска, зачем заботиться о себе. Он всегда ставил на кон собственную жизнь, не обращая внимания на последствия… и не задумываясь о людях, что его окружают.       Тогда у ворот он заплакал, потому что был напуган и крайне зол, ему пришлось увидеть ту же картину, что и на горе Луаньцзан, когда Вэй Усянь начал самовольничать. Он делал так тогда, он сделал так и сейчас.       Ты думаешь, остаться последним выжившим весело? Думаешь, это принесёт мне счастье? Думаешь, если ты примешь решение за меня, то я буду благодарен?       Ты никогда не слушаешь моё мнение, всегда делаешь по-своему, никогда не советуешься со мной, если что-то произошло. Кто я для тебя вообще – брат или слабак, на которого ты смотришь свысока?       Может дело в том, что Цзян Ваньинь недостаточно хорош, чтобы стоять рядом с тобой плечом к плечу? Или ты думаешь, что достаточно силён, чтобы противостоять всем катаклизмам одиночку?       Ты хотя бы верил в меня?       Нелепо.                                               Цзян Ваньинь посмотрел на перебинтованную руку Вэй Усяня. В хватке совсем не было силы, и он спокойно высвободился. Разговор окончен, и Цзян Ваньинь без колебаний развернулся и вышел из комнаты.       Ему не следовало оглядываться назад.       Вэй Усянь сам виноват в своей боли… он сам сделал это с собой…       Когда он проснётся, с ним всё станет хорошо.       Цзян Ваньинь прикусил губу. Это был на редкость болезненный сон. Когда он наконец проснётся, он больше не хочет видеть Вэй Усяня.              Вэй Усянь не успел отреагировать на слова другого, как боль в сердце пересилила физическую. Он продолжал звать его:       — А-Чэн! А-Чэн!       Но Цзян Ваньинь не оглянулся.       Даже если А-Чэн повернётся, что он скажет?       Что он может сказать… чтобы А-Чэн был не так зол?       Цзян Сюань, который прятался за дверью, увидел выходящего из комнаты эр-шисюна с неприятным выражением лица, после чего долго не решался войти и увидеть дашисюна.       В конце концов, не каждый способен вынести обезображивание и отказ человека, которого любишь.       Когда дверь впустила внутрь человека, Вэй Усянь даже не посмотрел на него. Он знал, что это не Цзян Ваньинь, он знал, что снова разозлил его, но не понимал почему. Он действительно не понимал…       Он продолжал сжимать духовную бусину, желая, чтобы боль тела пересилила боль в сердце.       — Дашисюн… — шёпотом позвал Цзян Сюань, — по-моему… эр-шисюн сердится?       — …ага.       — Почему? Ты что-то сказал? – сам он услышал только шум за дверью, но разобрать его не мог.       Вэй Усянь не понимал, о чём они говорили, он только знал, что эти слова больно кололи его душу, поэтому с отчаянием закрыл глаза:       — Не спрашивай… не надо.       Цзян Сюань не хотел спрашивать об их труднопонимаемых обстоятельствах, однако он с осторожностью добавил:       — Дашисюн, я в первый раз увидел такое выражение лица у эр-шисюна, будто… будто он больше к тебе не придёт.       — … не только, — Вэй Усянь слабо улыбнулся, — он больше не хочет меня видеть.       Прежде чем Цзян Сюань успел спросить: «А? Это потому, что лицо страшное?», дашисюн задал загадочный вопрос:       — Шиди… представь, ты ждал кого-то тринадцать лет, но когда он вернулся, то не пришёл к тебе, ты бы рассердился?       Цзян Сюань посмотрел на спокойное, и оттого пугающее лицо, он испугался, что дашисюн не выдержит жёсткой критики и это создаст проблемы. Не решаясь убежать, он робко ответил:       — Хм… зависит от того, кого я жду.       — …твой когда-то лучший друг.       Цзян Сюань задумался, подперев кулаком подбородок. Когда он был маленький, у травника из соседней деревни был сын, и они были лучшими друзьями.       — Должна быть причина почему он вернулся и не повидался со мной.       Вэй Усянь сжал духовную бусина с такой силой, что порезы на его руке лопнули и заново открылись, но он продолжил дрожащим голосом:       — …он убежал навстречу другому, остался с ним и больше не вернулся к тебе.       — …побежал к другому? И остался с ним? — Цзян Сюань широко раскрыл глаза, затем покачал головой. — Не рассержусь.       — …почему? — Вэй Усянь повернулся к нему.       — Очевидно, он больше не считает меня другом, — Цзян Сюань пожал плечами, словно это само собой разумеется, — с чего бы мне на него злиться? Не хочет, и ладно!       Не хочет, и ладно.       Вэй Усянь почувствовал, что ему нечем дышать. Неужели А-Чэн думал также? Он надолго оставил его одного в Пристани Лотоса, а когда вернулся, не встретился с ним. В конце концов он остался с Лань Ванцзи и ушёл в Гусу. Цзян Чэн так себя чувствовал… что если Вэй Усянь не хочет… то пусть будет так.       Он знал, что это не все его проступки. Он не просто заставил А-Чэна ждать его, он разрушил их дом, разорвал их дружбу, оставил его одного на произвол судьбы, а когда вернулся, равнодушно причинил ему боль ради другого человека, обругал… он в самом деле… в самом деле…       Вэй Усянь закашлялся от волнения, продолжая расспрос:       — Что, если он боится? Он боится твоих расспросов, боится, что ты его не простишь. Он так сильно расстроен, что не может встретиться с тобой.       Цзян Сюань громко рассмеялся, услышав это:       — Да ладно тебе, с самого начала ясно, что он неправ, и после этого он боится, что его будут допрашивать? Почему я не должен этого делать? Почему я не должен сердиться? К тому же, если он действительно был моим лучшим другом, даже если я буду ругаться, даже если дам ему пару оплеух, что с того? Если он вернулся и не увиделся со мной, значит, он не хотел увидеться со мной, и всё. Здесь нет места оправданиям.       — Нет, всё не так! Не так! — Вэй Усянь покачал головой и попытался сесть, несмотря на сильную боль. – Он совершил действительно серьёзный проступок и не смеет встретиться с тобой!       Сяошиди с юношеским упрямством стоял на своём:       — В таком случае дай мне ударить его! Я буду драться с ним до тех пор, пока не прекращу злиться! И вообще, это он убежал на встречу к другому, это он поступил плохо, а после боится, что я его не прощу! Звучит как оправдание! Боится, что его не простят?Вопрос в том, думал ли он обо мне или нет! Мне кажется, в его сердце был тот, к кому он убежал, ведь если бы мы были действительно лучшими друзьями, он бы вовсе не боялся, что я его не прощу! Он бы подумал, что «как бы А-Сюань его не наказал, я всё ещё хочу увидеть его», вот как выглядит братство! Но он уходит к другому, даже не попытавшись? Почему? Если он убегает с другим, тогда я больше не считаю его другом. И если ему тяжело на душе и тому подобное, то заслужено!       …почему не попытался? Почему заранее сдался? Вэй Усянь, гуй тебя дери, ты даже не попытался?       Вэй Усянь резко затих и опустился обратно на кровать. Если бы он с самого начала пошёл к А-Чэну, пусть даже его забили Цзыдянем до полусмерти, это бы не исправило его прошлых ошибок, а глупый мягкосердечный А-Чэн его бы не отпустил. Но в конце концов именно он решил убежать, продолжал искать повод и отказывался брать ответственность… за то, что он поступил плохо. Он всей душой погряз в Лань Ванцзи, не обращая внимания на страдания А-Чэна. Если бы он пригляделся подольше, хоть немного заинтересовался, то всё не дошло бы до такой степени… когда он боится, что А-Чэн его не простит? А он боится, он напуган до смерти.       Но это произошло уже потом.       Не страх посеял то зерно зла, а его глаза и сердце, что всегда смотрели только на других.       Он обманывал себя, что «боится не получить прощения», просто чтобы не выглядеть плохо.       Он хвастался своим благородством, используя «прости» в качестве разменной монеты, вымаливая у других сострадание.       Он в самом деле ужасный человек.       — …ха-ха-ха-ха-ха, — Вэй Усянь обхватил голову руками и засмеялся. По его лицу текли слёзы, но он продолжал смеяться, пока рана на его лице не вскрылась и не окрасила повязки в красный, — а-ха-ха-ха-ха, заслужено, заслужено… я заслужил это…       Сяошиди закончил свой монолог и сразу понял, что что-то не так. Он не знал, что именно произошло, но вид дашисюна, сходящего с ума, сильно напугал его:       — Да-дашисюн, прекрати, ты… что случилось? Я не прав, прости меня, хорошо? Я просто, знаешь, болтал всякую чушь…       — Кто сказал, что ты не прав? Ты прав, — Вэй Усянь перестал смеяться и повернулся в его сторону. Его потерявшие блеск глаза уставились в никуда, кровь и слёзы смешались на его лице, капая на одеяло, — ты прав, я заслужил это! Заслужил, что Цзян Чэн не хочет меня видеть, заслужил, что меня не рады видеть в Пристани Лотоса, я заслужил это!       Сердце Цзян Сюаня чуть не выпрыгнуло из груди, ноги и руки не слушались от испуга, а то, что он не понимал слов Вэй Усяня, ужасало ещё больше. Он чувствовал, что сказанное им стало причиной этого бедствия. Это неправильно, он должен сообщить главе ордена, нет-нет, лучше эр-шисюну!       — Да-дашисюн, не дёргайся, сиди на месте, я-я схожу за эр-шисюном!       Неизвестно, услышал ли его Вэй Усянь или нет, потому что тот продолжал сидеть на кровати с тем же убитым выражением лица, снова и снова повторяя «я заслужил», но Цзян Сюань стиснул зубы и поспешно выбежал из комнаты за Цзян Ваньинем.              Зачем ты побежал за ним… чтобы я снова испачкал его взгляд?       Глаза Вэй Усяня закрылись, он почувствовал, что медленно покидает своё тело.       Пора просыпаться.       Он не заслужил подобный сон.              ***              — Учитель, — Цзян Чэн пришёл к учителю после окончания утренних занятий с ежедневным отчётом, — …вы плохо спали вчера ночью?       Цзян Ваньинь чувствовал себя прекрасно, если не считать, что кожа вокруг его глаз слегка потемнела. Он также не поднимал лица, пока смотрел на приглашение в своей руке:       — Немного.       Он вернулся глубокой ночью, будто прошло совсем немного времени. Он не хотел рассказывать своему ученику о случившемся в другом мире, или что он вообще может в этот мир попасть.       — Тогда отдыхайте…       Цзян Ваньинь бегло прочитал письмо:       — В этот раз собрание кланов возглавляет семья Лань, ты идёшь со мной.       Цзян Чэн был на собрании кланов один раз, в год путешествий Цзян Ваньиня. Бессмысленное занятие. Он сидел там, пил чай, слушал всевозможных глав кланов, которые пришли неизвестно откуда и находили неисчисляемое количество тем для разговора.       В то время у него на уме было только одно: прикинуть, куда направился Цзян Ваньинь в этот раз и что он пришлёт в качестве подарка. Теперь, собираясь туда в качестве главного ученика, он думал, что ему не придётся просто сидеть на месте, и хотя в Облачных Глубинах запрещено всё, что можно, гулять там разрешается.       Подумав об этом, Цзян Чэн расслабился и кивнул:       — Хорошо.       Цзян Ваньинь начал разбирать оставшиеся письма:       — Это первый совет А-Лина в качестве главы ордена, если мы с тобой будем там, ему будет спокойней.       Цзян Чэн замер, а потом улыбнулся.       «Мы рядом» действительно успокаивающая фраза.       Особенно от Цзян Ваньиня, которого он собственноручно вернул в мир людей.       Однако это не избавило Цзян Чэна от скуки и замешательства. Он сидел рядом с Цзян Ваньинем, опираясь подбородком на руку, и смотрел, как другие заклинатели обсуждают какую-то чушь. Думал, как быстро он найдёт повод выйти отсюда. Но скука – это одно, с другой стороны… за это время Вэй Усянь ни разу не объявился, не было слышно ни об одном случае, когда он учинил неприятности при попытке пробраться в Пристань Лотоса. Цзян Чэн думал, что, выйдя наружу, они во что бы то ни стало столкнутся с ним, но на пути из Юньмэна в Гусу они не заметили и тени Вэй Усяня.       Лучше забыть об этом. Главное, что к Цзян Ваньиню он больше не пристаёт.       Цзян Чэн перевёл взгляд на кучку говоривших глав орденов.       Сейчас дело храма Гуаньинь уже закрыто, большинство из ста бессмертных семей согласилось, что обсуждать произошедшее не стоит, да и подобная толпа не может долго поддерживать жаркий спор.       Цзян Чэн посмотрел на Цзинь Лина, который уже заскучал, несмотря на беспокойство в начале встречи, и сказал: «Потерпи, скоро всё закончится». Затем он повернул голову на Цзян Ваньиня, что отдыхал, и встретился с парой безмятежных, будто гладь озера, глаз.       …Лань Сичэнь?       Лань Сичэнь, сидевший во главе, слегка кивнул в знак приветствия, после чего вернулся к наблюдению за собранием.       Не то чтобы Цзян Чэн преувеличивал, но сегодня собрание кланов возглавляет семья Лань, и даже если главе скучно, он обязан принимать участие в обсуждениях, но Лань Сичэнь явно показывает, что у него нет для этого желания… к тому же, неужели он следит за Цзян Ваньинем?       Цзян Чэн считал, что они случайно встретились глазами, однако Лань Сичэнь, очевидно, смотрел в их сторону достаточно долго.       …это из-за того, что учитель отдыхал, закрыв глаза? Это его беспокоит? Нет, учитель не впервые посещает собрания кланов, Лань Сичэнь тоже видел его много раз, и это если умалчивать о его неконфликтном характере.       Цзян Чэн осторожно посмотрел на Лань Сичэня, затем на Цзян Ваньиня, но так ничего и не понял.              На самом деле Лань Сичэнь раздумывал, не попросить ли к Цзян Ваньиня остаться на некоторое время.       Их партия в шахматы ещё не окончена.       Но он не знает, помнит ли Ваньинь.