Что будет дальше?

Мы рухнули в снег. Холод пронзил мокрую от крови одежду мгновенно, но я почти не чувствовала тела — только дикую, животную ярость и необходимость действовать. Люциус лежал рядом, его дыхание было хриплым, прерывистым. Я кашлянула, и на снег упали алые брызги. Ребра болели адски, но адреналин все еще застилал боль плотной пеленой. — Люциус, — мой голос звучал чужим, сорванным. — Дыши. Смотри на меня. Его ледяные глаза встретились с моими. В них не было страха — только ярость, унижение и что-то еще, чего я не могла расшифровать. Он кивнул, почти невидимо. Его челюсть была исковеркана, но воля горела нестерпимо ярко. Я нащупала в поясе последний, спрятанный в подкладке, флакон с кровоостанавливающим и регенеративным зельем. Вылила половину ему в рот, зажав поврежденную челюсть, чтобы не выплеснул. Вторую половину — себе в горло. Жидкость обожгла, как огонь, и по телу разлилась волна покалывающего тепла. Сломанные ребра сдвинулись, вставая на место, с тихим щелчком. Боль пронзила так, что я вскрикнула. — Тише, — прошептал он, его пальцы, тоже сломанные, обхватили мое запястье слабо, но властно. — Они… ищут. Чувствую. Он был прав. Где-то в глубине леса щелкали ветки, слышались приглушенные голоса. Они уже сняли маскировочные чары и шли по кровавому следу. Мне нужно было оружие. Моя палочка была со мной — маленькая, изящная, вишневая, спрятанная в волосах. Но против восемнадцати пожирателей… Я окинула взглядом поляну. Снег, ели, скалы. Ущелье. Ущелье было нашим шансом. — Встань, — приказала я, подсовывая плечо под его руку. Он застонал, но поднялся, тяжело опираясь на меня. Его тело, обычно такое изящное и контролируемое, было беспомощным грузом. Но даже сейчас от него исходила сила — напряженная, готовая к взрыву. — Туда. К скалам. Мы поползли, спотыкаясь, оставляя за собой яркую алую дорожку на белом снегу. Каждый шаг отдавался гулкой болью во всем теле. Я чувствовала его тепло, запах крови, пота и дорогого парфюма, теперь смешанного с дымом и страхом. Его дыхание на своей шее. И странное, безумное желание — не просто спасти его, а прижать к себе, закрыть своим телом, спрятать от всего мира. За нами уже слышались возгласы. Они нашли место нашей дислокации. Я втащила его за выступ скалы, в узкую, темную расщелину. Едва хватало места для двоих. Мы оказались прижаты друг к другу так близко, что я чувствовала каждый вздох, каждое биение его сердца — частого, яростного. — Гермиона, — его губы, распухшие и окровавленные, почти коснулись моего уха. — Оставь меня. Уходи. Доложи… — Заткнись, — выдохнула я, вынимая палочку. Мои пальцы дрожали, но голос звучал твердо. — Никуда я не уйду. Держись. Я начертила в воздухе сложную серию узлов — маскировочные чары, чары безмолвия, ложные следы, ведущие в противоположную сторону. Магия выходила тяжело, высасывая последние силы. Когда пелена иллюзий дрогнула и застыла, я почти рухнула, но он поймал меня, прижал к холодному камню своей грудью. Мы стояли, слившись воедино в темноте расщелины. Снаружи доносились голоса, ругань, проклятия. Свет от заклинаний мелькал на стенах нашего укрытия. — Сука! Они где-то здесь! Ищите! — Он ранен, далеко не уйдут! Я затаила дыхание. Люциус не дышал вовсе. Его глаза в полумраке светились, как у хищника. Его рука, та, что была менее повреждена, лежала на моей талии, пальцы впились в броню корсета. Не для того, чтобы удержаться. Чтобы чувствовать. Шаги приблизились. Тень упала на вход в расщелину. — Сюда вроде бы след… Сердце колотилось так, что, казалось, его услышат. Я приготовила заклинание — самое темное, какое знала, вычитанное в запретных томах в Тайной комнате. Оно разрывало плоть изнутри. Люциус качнул головой. Нет. Его взгляд был ясен: шум привлечет остальных. Тень колебалась. И отошла. Мы выдохнули одновременно. Напряжение, державшее нас на плаву, схлынуло, и я ощутила всю гамму чувств разом: дикую боль, леденящий холод, остатки животного страха и… нечто иное. Неистовое, горячее. Его тело, прижатое к моему. Его бедра, плотно прижатые к моим. Даже через одежду я чувствовала его возбуждение — жесткое, требовательное. Не от желания, нет. От адреналина, от ярости, от близости смерти. И от меня. Я подняла на него взгляд. В темноте его лицо было изломанной маской боли и решимости. Он смотрел на мои губы. На шею, где пульсировала кровь. На глаза. — Ты… — он начал и снова кашлянул кровью. Я не дала ему договорить. Я сама не поняла, что делаю. Инстинкт, глубже мысли, сильнее боли. Я притянула его голову к себе и прижалась губами к его окровавленному рту. Это не был поцелуй. Это был укус, утверждение, разделение крови и боли. Соленый вкус его крови смешался с моей. Он вздрогнул, а затем ответил с такой же яростью. Его сломанные пальцы вцепились в мои волосы, оттягивая голову назад, обнажая горло. Его губы сползли вниз, к шее, к тому самому укусу, что он оставил раньше. Он зарылся лицом в кожу, и я застонала, забыв обо всем — о пожирателях в двадцати шагах, о сломанных ребрах, о войне, о прошлом. Его рука скользнула под мой разорванный топ, нащупала оголенную кожу живота. Его прикосновение обожгло, как раскаленное железо. Я выгнулась, впиваясь пальцами в его плечи, чувствуя под одеждой жесткие мышцы, шрамы, влажность крови. — Я убью их, — прошептал он против моей кожи, его голос был низким, хриплым от страсти и ненависти. — Всех. За то, что посмели… на тебя… — Потом, — выдохнула я, ловя его губы снова. В этом поцелуне была вся наша ярость, все отчаяние, вся накопленная за год тоска. Он был моим зеркалом, моей болью, моим спасением от пустоты. — Сначала… выживем. Шаги снаружи окончательно затихли, удаляясь. Они пошли по ложному следу. Мы разом ослабели, но не отпустили друг друга. Лоб rested against лбу. Дышали в унисон. — Твой план? — спросил он, и в его голосе появились знакомые стальные нотки. Аристократ, стратег, выживший. — Они думают, что мы беспомощны и ранены, — сказала я, и мои губы растянулись в оскале, который не был улыбкой. — Значит, нападем первыми. Из темноты. Я знаю эти леса лучше них. А ты… — я посмотрела на его сломанные руки, — будешь моими глазами и щитом. Он кивнул. В его взгляде читалась та же мысль. Месть. Не во имя закона или добра. Во имя себя. Во имя того, что только что зародилось между нами в крови и снегу — хрупкое, опасное и неистовое. Я достала из пояса маленький серебряный нож — последний. — На. Он взял его левой, менее поврежденной рукой. Держал, как держат жезл власти. — А ты? Я высвободила вторую шпильку из своих распущенных волос. Отравленное лезвие блеснуло в слабом свете, пробивающемся сквозь щель. — Я не беззащитна. Мы выглянули из укрытия. Лес был пуст, тих. Но в воздухе висела темная магия — тяжелая, липкая, как смола. Долохов был где-то рядом. Чувствовал его. — Он хочет не просто убить, — тихо сказал Люциус, всматриваясь в чащу. — Он хочет игры. Унижения. Он знает, что я здесь. Со мной он хочет свести старые счеты. — А со мной? — спросила я. Он посмотрел на меня, и в его ледяных глазах отразилось пламя. — Со мной ты теперь одна сущность. Для таких, как он, ты — мое слабое место. Моя… собственность, которую надо осквернить. Я не стала спорить. Пусть думают так. Это сделает их самоуверенными. Глупыми. Мы двинулись, как два призрака, растворяясь в тенях. Я вела, помня каждую тропинку, каждое дерево с летних прогулок. Боль отступила, уступив место холодной, расчетливой ярости. Я чувствовала его за своей спиной — его тепло, его готовность. Его волю. Мы нашли первого из них минут через десять. Он стоял, прислонившись к сосне, курил и что-то бурчал. Один. Неосторожно. Я встретилась глазами с Люциусом. Он кивнул. Я вышла из темноты, специально шаркая ногой по снегу. Пожиратель вздрогнул, обернулся, и его глаза расширились. — Тварь! Вылезла! Он поднял палочку, но я была быстрее. Не заклинанием. Физически. Я рванулась вперед, упала на колено, проскользнула под его неготовую руку и вонзила шпильку ему в бедро, в крупную артерию. Яд и кровотечение. Он захрипел, рухнул. Я прикрыла ему рот рукой, глядя в застилающиеся ужасом глаза, пока судороги не прекратились. Тишина. За моей спиной раздался мягкий звук. Я обернулась. Люциус стоял над другим телом. Его нож был по рукоять в горле пожирателя. Он вытащил лезвие, вытер о плащ мертвеца, движения экономные, точные. Его взгляд был пустым и холодным. Машина смерти. Но когда он поднял глаза на меня, в них вспыхнула искра — одобрения, горячего и темного. Мы не сказали ни слова. Продолжили охоту. Они умирали тихо, один за другим. Мы были тенью, которая настигала их со спины, из-за деревьев, из-под земли. Я использовала магию экономно — только для обездвиживания и глушения звуков. Основную работу делали сталь, яд и чистая физическая сила. Люциус, даже с поврежденными руками, был смертоносен. Он двигался с грацией большого кота, каждое его движение было рассчитано на убийство. Я ловила его взгляды, его кивки, его молчаливые команды. Мы работали как единый организм. Осталось пятеро. Они собрались у небольшого замерзшего ручья, нервно озираясь. Среди них был их главарь — тот самый, с мини-агрегатом. Он орал, тыча палочкой в темноту. — Малфой! Вылезай, трус! Покажись! Или твоя грязнокровка уже отдалась всем и сдохла?! Я почувствовала, как Люциус замер рядом. Его энергия сгустилась, стала черной и вязкой. Я коснулась его руки. Мой, сказало это прикосновение. Он мой. Он посмотрел на меня. И кивнул. Наш. План родился мгновенно, без слов. Он вышел из темноты. Он просто вышел. Стоял, слегка покачиваясь, опираясь на свою трость, которая была уже не украшением, а оружием. Весь в крови, в грязи, с разбитым лицом. Но осанка была безупречной. Аристократ, сошедший с портрета в ад. — Я здесь, — сказал Люциус, и его голос, тихий и ледяной, прорезал морозный воздух, как нож. — Ты звал, Джексон? Или твои яйца уже оттаяли после укуса? Пожиратели вздрогнули, повернулись к нему, палочки наготове. Главарь, Джексон, зарычал. — А где шлюха? Убежала? Или ты ее прикончил, чтобы нам не досталась? — Она, — сказал Люциус медленно, с оттенком презрительного удовольствия, — прямо за тобой. Они обернулись. На долю секунды. Этого хватило. Я не стала использовать палочку. Я просто выскочила из-за дерева, с диким криком, который сорвался из самой глубины моей истерзанной души. Крик ярости, боли и торжества. Я влетела в их строй, как окровавленный вихрь. Все смешалось. Вспышки зеленого, красного света. Крики. Хлюпанье стали, входящей в плоть. Я дралась как зверь, как фурия, разрывая, круша, калеча. Кто-то схватил меня сзади, я ударила головой, почувствовала хруст носа, вырвалась, пнула в пах, вонзила шпильку в глаз. И сквозь этот хаос я видела его. Люциуса. Он парировал заклинания своей тростью, в которой, как я теперь видела, была спрятана тончайшая стальная стрела. Он стрелял почти в упор, попадая в горло, в глаза. Он двигался рядом со мной, прикрывая мою спину, принимая удар, который был предназначен мне. Наши взгляды встречались в этом аду — пылающие, одержимые, живые. Остался один Джексон. Он отступил к ручью, его лицо исказил животный ужас. Он увидел не раненую жертву. Он увидел двух демонов, вышедших из самой сердцевины тьмы, чтобы потребовать свою цену. — Про… простите… — залепетал он. Люциус и я подошли к нему с двух сторон. Мы были покрыты кровью с головы до ног. Наши дыхания, учащенные и горячие, сливались в облако пара на морозном воздухе. — На колени, — сказал Люциус мягко. Джексон упал на колени, рыдая. Люциус посмотрел на меня. В его взгляде был вопрос. И предложение. Я шагнула вперед. Посмотрела в мокрое от слез и соплей лицо того, кто хотел меня осквернить. Кто резал Люциуса моими же ножами. — Страх перед именем, — тихо произнесла я, — только усиливает страх перед тем, кто его носит. И я вспомнила. Вспомнила все. Школу. Друзей. Боль. Одиночество. И того, кто стоял рядом сейчас — не друга, не врага. Нечто большее. Я подняла палочку. Не для убийства. Для памяти. «Обливиэйт!» Заклинание ударило Джексона в лоб. Его глаза остекленели, разум стерся в чистый лист. Он сидел, безвольно опустив голову, тихо бормоча что-то бессвязное. — Милосердно, — заметил Люциус. В его голосе не было осуждения. Было понимание. — Смерть — это слишком легко, — сказала я, опуская палочку. Внезапная усталость накрыла с головой. Все тело заныло, каждое место, куда били, резали, ломали. Я пошатнулась. Он поймал меня. Обхватил, прижал к себе. Его плащ пах снегом, кровью, им. Я уткнулась лицом в его шею, в место, где пульсировала жила. Дышала. — Все кончено? — прошептала я. — Нет, — он откинул мои волосы с лица, его пальцы, все еще неверные от боли, были нежны. — Долохов еще на свободе. И твои друзья… — он не договорил. Мне было все равно. В этот момент мне было все равно ни на Долохова, ни на Гарри с Роном, ни на министерство. Было только это — его руки вокруг, его дыхание на коже, дикое, живое чувство, которое рвалось из груди наружу. Я подняла на него лицо и поцеловала. Уже не в ярости. Не в отчаянии. Медленно, глубоко, исследуя, вкушая. Его губы ответили с той же жадностью, но и с нежностью, которой я не ожидала. Его язык скользнул в мой рот, и я открылась ему, позволила завладеть, почувствовала, как все внутри сжимается и плавится от желания. Его руки скользнули под мой разорванный плащ, обхватили бедра, прижали меня к его телу так плотно, что я почувствовала каждую линию, каждую мышцу, его жесткое, неумолимое возбуждение. — Я хочу тебя, — прошептал он против моих губ, его голос был низким, хриплым, полным обещаний и тьмы. — Здесь. Сейчас. На этой крови и снегу. Это было безумие. Мы были избиты, истекали силами, в лесу мог быть Долохов. Но я кивнула. Потому что после смерти нужно было чувствовать жизнь. Самую примитивную, самую животную. Его жизнь внутри меня. Он сорвал с меня остатки плаща, растянул на снегу. Плащ был черным, как его волосы, и алые пятна крови на нем казались маками. Он уложил меня на него, его движения были властными, но не грубыми. Он расстегнул то, что осталось от моего корсета, обнажив грудь. Холодный воздух обжег кожу, но его взгляд был горячее любого огня. — Ты прекрасна, — сказал он, и в его словах не было лести. Был голый факт. — Вся. В своей ярости. В своей силе. В своей крови. Он склонился, взял сосок в рот, и я взвыла, выгибаясь, впиваясь пальцами в его волосы, сбивая с них резинку. Платиновые пряди рассыпались по моей коже, холодные и шелковистые. Он ласкал, кусал, исследовал, а его руки раздвигали мои бедра, срывали легинсы. Я помогала ему, дрожа от нетерпения, от жгучей, пульсирующей пустоты внутри, которую мог заполнить только он. Он освободился от штанов, и я увидела его — мощного, готового, с каплей влаги на кончике. Чистокровный аристократ во всей своей животной, первозданной силе. Он вошел в меня одним долгим, неумолимым толчком. Больно. Сладостно больно. Я вскрикнула, обвив его ногами, впиваясь ногтями в его спину, чувствуя, как он заполняет меня до предела, до самой глубины души. Он замер, его лицо было искажено наслаждением и болью от собственных ран. — Гермиона… — прошептал он мое имя как заклинание. Как молитву. — Двигайся, — выдохнула я. — Пожалуйста. Он начал двигаться. Медленно, сначала, давая мне привыкнуть к его размеру, к этому чувству полного обладания. Затем быстрее, глубже, яростнее. Каждый толчок отзывался эхом во всем моем избитом теле, смешивая боль с наслаждением в неразделимый клубок. Я встречала его, поднимая бедра, впиваясь в его плечи зубами, чтобы заглушить свои крики. Лес вокруг нас исчез. Остались только мы — два раненых зверя, нашедших друг в друге и боль, и исцеление, и неистовую, всепоглощающую страсть. Он нашел мой ритм, угол, и мир взорвался белым светом. Ордан накрыл меня волной за волной, вырывая из груди беззвучный крик, заставляя все тело содрогаться в судорогах наслаждения. Он жестко, глубоко толкнул в последний раз, и я почувствовала, как его тепло заполняет меня, слышала его низкий, хриплый стон у самого уха. Мы лежали, сплетенные, тяжело дыша. Его вес давил на меня, но это было блаженство. Его губы блуждали по моему плечу, шее, лицу. — Моя, — прошептал он. — Моя грязнокровка. Моя ведьма. Моя. Я не спорила. Потому что это была правда. В каком-то извращенном, темном, абсолютном смысле — я была его. И он был моим. Далекий хлопок аппарации вернул нас в реальность. Где-то рядом. Не наши. Люциус поднял голову, его глаза снова стали холодными и острыми. Он выскользнул из меня, и я почувствовала пустоту и холод. Он помог мне подняться, его движения снова были эффективными, быстрыми. Мы молча оделись, не глядя друг на друга. Но что-то изменилось. Связь, установившаяся между нами, была прочнее стали. Из чащи вышел Гарри. Один. Он увидел нас, увидел поле боя, усеянное телами, увидел нас — стоящих вместе, окровавленных, с распущенными волосами и глазами, в которых еще плясали отголоски страсти. Его лицо побелело. — Гермиона… Люциус… Вы… — он не мог подобрать слов. — Долохов? — спросил Люциус, его голос был ледяным и ровным, как будто он не минуту назад был внутри меня. — Сбежал. Обвел нас вокруг пальца. Но мы нашли след… — Гарри перевел взгляд на меня, и в его глазах была боль, недоумение и что-то похожее на предательство. — Герм… что… что происходит? Я посмотрела на Люциуса. Он смотрел на меня. И в его взгляде не было ни тени сомнения. Только ожидание. Мой выбор. Я выпрямила спину, откинула волосы, почувствовав, как смесь его семени и моей крови стекает по внутренней стороне бедра. Я сделала шаг вперед, к Гарри, но моя рука сама потянулась назад, нащупывая руку Люциуса. Я взяла ее. Холодную, сильную, с обрубленными ногтями и сломанными пальцами. И сжала. — Происходит охота, Гарри, — сказала я, и мой голос звучал чужим, низким, уверенным. — И мы ее заканчиваем. Вместе. Люциус сжал мою руку в ответ. Его палец с черным камнем-перстнем лег поверх моих пальцев. Камень был теплым, почти горячим. И где-то в глубине запретного леса, в ожидании своей игры, усмехался Антонин Долохов. Но он не знал, что игра изменилась. На доске появилась новая фигура. Не золотая девочка. Не бывший пожиратель. А что-то третье. Темное, страстное, смертоносное. И голодное. Охота только начиналась.