Что будет дальше?

Холодное, пронизывающее молчание повисло между тремя фигурами в заснеженном лесу. Гарри смотрел на наши сплетенные руки, и его лицо, обычно такое открытое, теперь было маской из боли, гнева и полного непонимания. Его палочка, неосознанно, дрогнула в руке. — «Вместе»? — он произнес это слово, как проклятие. — Гермиона, ты в своем уме? Посмотри на него! Посмотри на себя! Вы… вы в крови, вы… — он не мог подобрать слов, его взгляд скользнул по моим растрепанным волосам, разорванной одежде, синяку на шее, который не скрывал форму укуса. — Что он с тобой сделал? Я почувствовала, как Люциус напрягся. Его пальцы, сжавшие мою руку, могли бы дробить кости. Но его голос, когда он заговорил, был гладким, как полированный лед, и ядовитым, как аконит. — Она спасла мне жизнь, Поттер. И я ей. А что мы делали потом — исключительно наше дело. Или у Золотого Трио есть патент на спасение друг друга с последующими… проявлениями благодарности? — Он едва заметно усмехнулся, и эта усмешка была острее любого ножа. Он намеренно говорил о Гарри и мне, о чем-то, что всегда висело между нами невысказанным, как призрак. Гарри покраснел, а затем побелел. Его палочка поднялась на дюйм. — Заткнись, Малфой. Я с тобой не разговариваю. Гермиона, — он повернулся ко мне, и в его зеленых глазах была мольба, та самая, перед которой я раньше не могла устоять. — Пожалуйста. Он тебя обманывает. Он использует. Это же Малфой. Он ненавидит таких, как ты. Он… — Он знает, каково это — ломать себя каждый день, чтобы выжить, — резко перебила я. Мой голос сорвался, но был тверд. — Он знает, каково это — жить с болью, которую некому рассказать. И он не бросил меня, Гарри. Не тогда, в зале, когда Рон орал. И не здесь, когда эти твари… — Я сглотнула ком в горле, но не опустила глаз. — А вы с Роном? Где вы были весь этот год? В своих теплых кабинетах, раздавая автографы? — Это несправедливо! — взорвался Гарри. — Мы пытались! Ты отгородилась! Ты убежала в свою башню из книг и тренировок! Мы писали, звали… — Вы предлагали мне подавать вам кофе в качестве помощницы! Или консультировать по магическим законам, которые я и так знала наизусть! — крикнула я в ответ, и годами копившаяся горечь хлынула наружу. — Мне нужна была не работа, Гарри! Мне нужен был друг! Который увидит, что я разваливаюсь на части! А вы видели только «сильную Гермиону», которая все выдержит! Ну вот, я выдержала! И стала вот такой! Я развела руками, демонстрируя себя — окровавленную, жесткую, с оружием на каждом сантиметре и с бывшим врагом в качестве союзника. Люциус молча наблюдал, его глаза метались между нами, оценивая, взвешивая. Гарри смотрел на меня, и его гнев медленно таял, уступая место растерянности и той глубокой печали, что жила в нем с детства. — Я… я не знал, — пробормотал он. — Мы все были сломлены, Герм. — Знаю, — я выдохнула, и напряжение немного спало. — И я не обвиняю тебя. Но не обвиняй и меня в моем выборе. Сейчас у нас одна цель — Долохов. А потом… потом разберемся. Гарри кивнул, медленно, неохотно. Его взгляд упал на Люциуса. — И ты доверяешь ему в этом? Люциус ответил прежде, чем я успела открыть рот. — Наш интерес в поимке Долохова совпадает, Поттер. Он предал нас всех. И он оскорбил то, что теперь принадлежит мне. — Его рука на моей талии легла тяжелым, властным жестом. — Я приведу его к вашим ногам живым или мертвым. А вы решите, что с ним делать. Это будет мой… жест доброй воли. Гарри смерил его долгим, недоверчивым взглядом, но кивнул снова. Разум брал верх над эмоциями. Охотник в нем понимал ценность такого союзника, как Малфой. — Он ушел на северо-запад, — сказал Гарри, меняя тему. — Оставил ложные следы, но Рон… Рон пошел по одному из них. Я нашел вашу метку на дереве, Гермиона. Старую, со школы. Я слабо улыбнулась. Тайные знаки, которые мы рисовали когда-то на случай побега. Он помнил. — Он будет у Чертова Хребта, — неожиданно сказал Люциус. Все взгляды обратились к нему. — Там есть пещера. Во времена… его владычества, там хранились некоторые артефакты, слишком даже для нас темные. Долохов знал о ней. Он считает себя наследником. Ищет силы. — Тогда нам нужно двигаться, — я потянулась к поясу, но он был пуст. Все зелья, все резервы были истрачены. Люциус, словно читая мои мысли, вытащил из внутреннего кармана своего истрёпанного камзола маленький серебряный флакон в виде слезы. — Эликсир Амброзы. Последний. Делим. — Это же целое состояние, — машинально заметила я, глядя на переливающуюся жемчужную жидкость. — Ты стоишь больше, — отрывисто бросил он, отпил половину и протянул мне. Его пальцы коснулись моих, и по руке пробежала волна тепла, не имеющая отношения к зелью. Эликсир обжег горло, но не болью, а живительным огнем. Я почувствовала, как сила приливает к мышцам, раны затягиваются зудящей пеленой, сломанные ребра окончательно встают на место. Усталость отступила, сменившись неестественной, хрустальной бодростью. Я видела, как и на лице Люциуса сглаживаются синяки, трещины на костяшках пальцев исчезают. Но пустоту за душой, холодную яму, зелье заполнить не могло. Только взгляд этих ледяных глаз давал какое-то подобие тепла. — Аппарируем к подножию Хребта, — скомандовал Гарри, уже полностью собранный, директор отдела авроров. — Держитесь за меня. Маскировочные чары на максимум. Мы схватились за его протянутую руку. Мир сжался в тугую трубку, вывернулся, и мы приземлились среди острых, голых скал. Ветер выл здесь, как души умерших, срывая с гребней снежную пыль. Чёртов Хребет. Место, пропитанное темной магией. Люциус, едва ступив на землю, замер, закрыл глаза, поднял лицо к ледяному ветру. — Здесь, — прошептал он. — Он здесь. И он не один. Чувствую… мерзость. Готовят ритуал. Гарри нахмурился, проводя палочкой сложные фигуры. — Защитные поля. Сильные. Но… с изъяном на восточной стороне. Скала треснула, магия там течет неравномерно. — Тогда это наш путь, — я вынула свою палочку, ощущая ее знакомую, живительную вибрацию. — Люциус, ты ведешь. Ты знае́шь внутренность. Он кивнул, и его профиль на фоне свинцового неба казался высеченным из мрамора — холодным, прекрасным и безжалостным. — За мной. И будьте готовы ко всему. Долохов любит… наглядные уроки. Мы двинулись, как призраки, скользя между скалами. Люциус вел нас с уверенностью призрака, помнящего каждый камень. Он не пользовался палочкой, полагаясь на чутье и память. Его плащ развевался за ним, как черное знамя. Вход в пещеру был скрыт нависающей скалой и иллюзией сплошной стены. Люциус провел рукой по шероховатому камню, прошептал что-то на парселтанге. Камень задрожал и расступился, открыв черную, зевющую пасть, от которой пахло сыростью, серой и медью — запахом крови. Изнутри доносилось гулкое бормотание. И смех. Тонкий, пронзительный, безумный смех Антонина Долохова. Мы вошли, прижимаясь к стенам. Пещера расширялась, превращаясь в огромный зал, освещенный зловещим багровым светом. Свет исходил из чаши, стоящей в центре на грубо сколоченном каменном алтаре. Вокруг, образуя девятиконечную звезду, лежали тела. Маглы. Недавние. Их груди были вскрыты, сердца извлечены и сложены пирамидкой у основания алтаря. В воздухе висел сладковатый, тошнотворный запах смерти и темной магии. Антонин Долохов стоял спиной к нам, размахивая длинным, изогнутым кинжалом. Он был облачен в лохмотья, когда-то бывшие мантией пожирателя, его длинные волосы спутаны. Перед ним на коленях, связанный и с кляпом во рту, бился в панике Рон. Его лицо было бледным от ужаса, глаза выпучены. Один из его манжет был разорван, на предплечье кровоточила свежая метка — не Темного знака, а какого-то извращенного подобия, вырезанного ножом. — …и кровь предателя освятит путь, и плоть слабого откроет врата! — выкрикивал Долохов, его голос звенел металлом. — Великий владыка пал, но семя его силы живет! Я найду его! Я воскрешу его в новой плоти! Начнем с рыжего пса, который всегда лаял громче, чем кусал! Он поднял кинжал над Роном. — ЭКСПЕЛЛИАРМУС! — рявкнул Гарри, и кинжал вырвался из руки Долохова и с лязгом упал в дальний угол. Долохов обернулся. Его лицо, когда-то красивое и надменное, теперь было изъедено безумием и ненавистью. Увидев нас, он не испугался. Он широко, неестественно улыбнулся. — Ах! Компания! Малфой-предатель! Поттер-щенок! И… ого! Грязнокровка-шлюха! Иди, иди, дорогая, присоединяйся к жертве! Вашей парной крови хватит, чтобы приоткрыть замочную скважину вечности! — Кончай, Долохов, — ледяным тоном произнес Люциус, делая шаг вперед. Его трость была наготове. — Твое безумие надоело даже призракам. — Мой безумие, Люциус, — прошипел Долохов, — это единственная ясность в этом мире грязи! Ты променял чистоту на теплое место у кормушки победителей! И на ее вонючее лоно! — Он плюнул в мою сторону. Я не стала ничего говорить. Я выпустила в него «Ступефай». Заклятие, ярко-синее и острое, как бритва, помчалось к нему. Долохов виртуозно увернулся, его собственная палочка (кость, судя по виду, человеческая) выплюнула ответный зеленый огонь. «Импедимента!» Гарри попытался сковать его, но Долохов, кружась как дервиш, рассек чары взмахом руки, на которой вспыхнули рунические татуировки. Началось. Это был не бой. Это была симфония разрушения. Долохов, подпитанный темной энергией ритуала и кровью невинных, был невероятно силен. Он метал заклятья одного за другим, не давая нам перевести дух: сгустки тьмы, взрывающиеся кинжалами из тени, лезвия из сжатого воздуха, потоки ледяного огня. Мы рассредоточились, действуя по негласному плану. Гарри занял центр, парируя самые мощные атаки, отвлекая на себя. Я перемещалась по флангам, выстреливая точными, отточенными заклятьями — режущими, оглушающими, запутывающими. Я снова стала той, кем была в Выручай-комнате: машиной, анализирующей, просчитывающей, убивающей. Но сердцем этой битвы был Люциус. Он дрался не так, как мы. Он не бросался в атаку. Он двигался, как тень самого Долохова, предугадывая каждый его шаг. Его трость парировала заклятья с metallic clang, отражая их обратно. Он использовал магию редко, но метко — темные, молчаливые заклинания, которые не светились, а впитывали свет, заставляя тени вокруг Долохова оживать и хватать его за руки, за ноги. Он бил по психике, шепча о прошлом, о провалах, о том, как Волдеморт считал его, Долохова, лишь тупым орудием. — Он смеялся над тобой, Антонин, — голос Люциуса был ядовитым шепотом, разносящимся по пещере. — Говорил, что в твоих жилах течет кровь шакала. Что ты годишься только на грязную работу. — ЛЖЕШЬ! — взревел Долохов, и его атака стала хаотичной, яростной. Он целился в Люциуса, игнорируя нас. Это была его ошибка. Пока Люциус уводил его вглубь пещеры, к подножию алтаря, я и Гарри связали оставшихся двух пожирателей-адептов, приникших в тени (их «Стипуфай» и «Петрификус Тоталус» сработали почти синхронно). Гарри кинулся к Рону, перерезал веревки, вытащил кляп. Рон, кашляя и рыдая, схватился за него. А я пошла на помощь Люциусу. Долохов, загнанный в угол у алтаря, был похож на раненого зверя. Он выдохся. Кровь текла из его носа и ушей — побочный эффект черной магии. Но в его глазах горела последняя, отчаянная решимость. — Вместе… в небытие! — завыл он и ударил палочкой не в нас, а в пирамиду из сердец на алтаре. Багровый свет вспыхнул ослепительно. Из чаши вырвался столб черного пламени, и в нем закрутились, сливаясь воедино, души убитых. Образовалась гигантская, аморфная тень с десятками ртов, из которых доносился беззвучный крик. Дух-пожиратель, созданный ритуалом мученической смерти. Тень двинулась на нас, засасывая свет и тепло. Каменные стены покрылись инеем. — Протего Максима! — выкрикнул Гарри, создавая сверкающий щит перед собой и Роном. Щит треснул под напором тьмы. Люциус оттолкнул меня в сторону. — Отойди! Но я не отступила. Вместо этого я шагнула вперед, навстречу тени. Я вспомнила всё. Всю свою боль. Весь свой гнев. Всю ту пустоту, которую пыталась заполнить тренировками и яростью. И ту странную, жгучую полноту, что возникла рядом с ним. Я подняла палочку не для сложного заклинания. Для самого простого. Самого первого. Но подпитанного не детской верой в чудеса, а взрослой, страшной силой отчаяния и любви. — ЛЮМОС МАКСИМА! Свет вырвался из кончика моей палочки не просто яркой вспышкой. Это был сконцентрированный луч чистого, солнечного, белого огня. Он резал багровую тьму, как нож масло. Тень завизжала, закрутилась, начала распадаться. Души, насильно связанные вместе, высвобождались с благодарным вздохом и таяли в воздухе. Долохов, стоявший за тенью, вскрикнул, закрывая лицо руками. Его магия, питаемая тьмой, рухнула. В этот момент Люциус атаковал. Не магией. Он просто подскочил и нанес сокрушительный удар своей тростью по руке Долохова, держащей палочку. Кость хрустнула с sickening crack. Палочка выпала. Вторым ударом, коротким и точным, он оглушил его, попав в висок. Тишина. Зловещий свет погас, осталась лишь тусклая иллюминация от наших палочек. Духи исчезли. В воздухе пахло озоном, пеплом и смертью. Долохов лежал без сознания, его сломанная рука неестественно вывернута. Рон, все еще дрожа, поднялся с помощью Гарри. Его взгляд, полный стыда и страха, скользнул по мне, по Люциусу, и отвернулся. Люциус стоял, опираясь на трость, тяжело дыша. На его лице не было триумфа. Была лишь глубокая, бездонная усталость. Он посмотрел на алтарь, на оскверненные тела, и его губы искривились в гримасе отвращения — к месту, к ритуалу, к самому себе, возможно. Я подошла к нему, забыв о всех остальных. Дотронулась до его щеки. Он наклонил голову, прижавшись к моей ладони на мгновение, и в этом прикосновении была вся боль мира. — Все кончено, — тихо сказала я. — Нет, — так же тихо ответил он, его глаза встретились с моими. — Это только начинается. Гарри нарушил момент, подойдя к Долохову и наложив на него прочные магические наручники, подавляющие магию. — Мы доставим его в министерство. Свидетелей много. Дело будет громким. Он посмотрел на нас с Люциусом. — Вам… вам нужно будет дать показания. Обоим. Люциус кивнул, уже собравшись, снова надевая маску холодной, неприступной аристократичности. — Я предоставлю свои воспоминания для омупренсения. И всю информацию о других возможных укрытиях оставшихся пожирателей. В качестве официального сотрудничества. Гарри смотрел на него, пытаясь понять, где кончается расчет и начинается… что-то еще. — Хорошо. Мы вышли из пещеры в хмурый рассвет. Снег перестал. Министерческие авроры во главе с Кингсли уже ждали у подножия, вызванные каким-то сигналом Гарри. Увидев нас — окровавленных, измотанных, но стоящих, и Долохова в наручниках, — они замерли в почтительном молчании. Кингсли подошел первым. Его взгляд, мудрый и всепонимающий, скользнул по моей руке в руке Люциуса, по его властной, защитной позе. Он улыбнулся, но в улыбке было больше печали, чем радости. — Мисс Грейнджер. Мистер Малфой. Кажется, вы выполнили свою задачу сверх всяких ожиданий. — Мы выполнили, — сказала я, и мой голос звучал хрипло, но четко. Рона укутали в плащ и повели к порталу. Он не оглядывался. Гарри пошел с ними, бросив на меня последний сложный взгляд — прощание, вопрос и обещание поговорить позже. Кингсли кивнул Люциусу. — Ваше сотрудничество будет должным образом отмечено, Люциус. Ожидайте вызова. Люциус склонил голову в едва уловимом кивке. Когда остались только мы двое на пустынном, продуваемом ветром склоне, он обернулся ко мне. Рассвет окрашивал его платиновые волосы в розовое и золотое. Он снял с себя черный, пропитанный кровью плащ и накинул мне на плечи, поверх моих лохмотьев. Его руки задержались на моих плечах. — Что теперь, Гермиона? — спросил он, и в его голосе не было ни надменности, ни холодного расчета. Была только усталость и тихий вопрос. Я посмотрела на него — на этого прекрасного, опасного, сломанного человека, с которым мы прошли через кровь, смерть и страсть. Который видел меня самой темной и самой сильной. Который сам был таким же. — Теперь, — сказала я, прижимаясь к его груди под тяжелым плащом, пахнущим им, дымом и войной, — мы идем домой. В твой или мой — не важно. А там… посмотрим. Он обнял меня, и его объятие было крепостью, тюрьмой и единственным убежищем, которое я когда-либо по-настоящему желала. Его губы коснулись моих волос. — Домой, — согласился он, и в этом слове прозвучала странная, несвойственная ему нежность. И мы исчезли в сером свете утра, оставив позади Чёртов Хребет, пещеру ужасов и очередную главу войны, которая, казалось, никогда не кончится. Но для нас двоих только что началась новая. И мы шли на нее вместе — бывшая грязнокровка и бывший пожиратель, связанные кровью, болью и чем-то, что было сильнее всех заклятий в мире.