Демоны не лишены души

Первый раз Шаст открывает глаза почти через три часа. Арс за это время переместился немного. Лежать, будучи придавленным полностью тушкой демона, оказалось достаточно тяжело. Поэтому Арс очень аккуратно из-под него выкарабкался, садясь в кровати, только голову спящего Шаста оставил у себя на коленях.    — Ты как? — шёпотом спрашивает Арсений, замечая, что Шаст открыл глаза. За этот вопрос Арсу хочется себя убить, как минимум потому, что именно из-за него демон и находится в каком-то непонятном физическом и эмоциональном раздрае. Арс спрашивал у Поза, безопасен ли для него Шаст. В итоге всё оказалось наоборот: стоило спросить, безопасен ли Арс для Шаста. — Приходил Салазар, — всё так же шёпотом говорит Арс, когда Шаст ничего не отвечает, даже в глаза не смотрит. — Он… Очень вежливый. Наверно, это первое, что приходит в голову после мыслей о том, как необычно он выглядит, — Шаст продолжает молчать, и Арсений понимает, что разговаривать с ним сейчас не собираются. Что ж, теперь он может на своей шкуре прочувствовать, что значит, когда в ответ молчат. — Он спрашивал у меня, что случилось. Почувствовал, что с тобой что-то… Что-то произошло. Он, вроде как, подлечил тебя или что-то в этом роде. Кажется, он очень сильно о тебе заботится, беспокоится… Я думал, он убьёт меня, если я скажу, что это я сделал, — Арс вздыхает судорожно, смотрит на Шаста, но тот так и не говорит ничего. Буравит пустым взглядом стену. — Но он и так понял, что я. Он знает, что это, и ты знал, что это. Но я не стал спрашивать… Доспрашивался уже. Мне жаль, Шаст. Хоть я и не знаю, что вообще это такое, но это явно что-то твоё, и тебе явно было больно. Я видел, что тебе было больно, я должен был перестать. Наверно, я был слишком напуган, а может, я просто мудак… — Шаст не реагирует никак ни на одно Арсово слово, а потом прикрывает глаза и снова засыпает.    Второй раз Шаст просыпается ещё через два часа. В этот раз он видит в комнате Салазара, который сидит в компьютерном кресле с закинутой одной на другую ногу, читает что-то. Непривычно видеть его не окружённым старинными вещами, сидящим в телефоне. А ещё непривычно чувствовать немного дрожащую руку Арса в своих волосах. По крайней мере этого Арса, в этой жизни.    — Малыш, — расплывается в мягкой улыбке Салазар, замечая пробуждение Шаста. — Как самочувствие? Я немного подлатал тебя, ну, как немного. У тебя было два разрыва на мышечной ткани сердца, кровоточащие лёгкие и почти уничтоженная внутренняя материя, — рука Арса в волосах вздрагивает крупно, замирает на макушке. — Это никуда не идёт, пташка моя. Надо же беречь себя хоть немного. Понимаю, в этот раз не совсем от тебя зависело, но я же просил звать меня сразу, когда происходит что-то опасное для твоего существования. Каждый раз терпишь до последнего, — качает головой Салазар. — В этот раз, конечно, превзошёл сам себя. Почему не призвал меня? — даже Салазару Шаст ничего не отвечает. Арсу кажется, что Шаст едва ли дышит. Ещё бы с растерзанными лёгкими дышать… — Надо бы завалить нашего ангелочка работой на сегодня… Если он увидит тебя в таком состоянии, нам всем не поздоровится. Ещё глупостей каких на эмоциях натворит, нам же не нужны глупости? Ну же, малыш, депрессия у демонов — это так странно.    — О чём Вы говорите? — дрожащим голосом спрашивает Арс.    — Я подлатал его, но он не лечится сам, — указывает ладонью на Шаста Салазар. — Кто-то опустил руки и совершенно не прикладывает силы к самовосстановлению, — Салазар качает головой негодующе. — Я знаю, что тебя грызёт, пташка, хочешь помогу? — предлагает Салазар. — Я могу стереть эту боль, только разреши мне заблокировать кое-что в твоей памяти, — Салазар тянется ладонью ко лбу Шаста, но тот дёргается резко, вжимаясь головой крепче в живот Арса. — Нет? — вздыхает Салазар, хмурясь. — Это мазохизм… Нельзя хотеть оставить в своей памяти ад только из-за того, что в нём было несколько хороших моментов, — Салазар отвлекается на телефонный звонок, вздыхает тяжело. — Мне пора, — говорит он Арсу. — Присмотри за ним. Ещё раз навредишь, три шкуры спущу, — улыбается солнечно Высший. — А ты успокаивайся, — говорит уже Шасту, садясь перед ним на корточки, гладит по плечу. — У людей я слышал выражение, что солдаты навсегда остаются на войне… Может, в этом есть доля истины?    Шаст ничего не отвечает, смотрит сквозь Салазара, тот только вздыхает, а потом уходит в тень. Шаст снова засыпает, концентрируясь полностью на запахе своей души. Салазар и Арс были так близко, что теперь Шаст фактически ощущает, какая она была целая: его душа.    На протяжении всего остатка дня Шаст то просыпается, то засыпает. С Арсом он так и не начинает говорить, не смотрит на него, но от прикосновений не шарахается.    Когда Шаст засыпает, Арс возвращается к медитациям, старается успокоить кусок чего-то, что принадлежит Шасту. Конечно, у Арса уже есть мысль касательно того, что именно это такое. Это очень похоже на осколок души, только, как сам демон старался Арсу напоминать постоянно, души у него нет. А вот этот кусочек, очень похожий на осколок души, всё-таки с Шастом связан. И об этом говорит не только цвет, не только то, что демону было больно и Арс навредил ему даже физически через этот осколок. Сейчас, когда Шаст спит, Арс, не закрывая глаз, представляет, визуализирует то, как собственная душа растревоженный кусочек успокаивает, согревает. Арс видит, как во сне губ Шаста касается чуть дрожащая мягкая улыбка. Если это правда что-то вроде демонической души, как это могло оказаться у Арса? Из прошлой жизни? Скорее всего так, это логично. Значит, их всё-таки связывало что-то наподобие контракта или заклинания? Но почему после смерти Арса ничего не изменилось? Почему сквозь перерождение это осталось? Арсению кажется, так быть не должно.    Арс, не вылезая из-под Шаста, спящего на ногах, дотягивается до толстой тетради на столе. Сюда он записывал всё, что казалось ему важным в части демонов и прочего паранормального из того, что он находил в книгах и интернете. Тетрадь массивная и исписана почти полностью. Тут не только то, что Арсений находил в посторонних источниках, но и то, что ему казалось важным из слов Шаста, из наблюдений за ним. Однако сейчас Арс потянулся за тетрадью не для того, чтобы перечитать психологический портрет демона. Он открывает тетрадь буквально на первых страницах, ищет нужную, стараясь листать тихо, чтобы не потревожить чужой сон.    Вот и нужная страница: кто такие демоны по всем перерытым источникам. Демоны весьма разношёрстны в своём происхождении. Это могли быть павшие ангелы, это могли быть олицетворения грехов или мировых бед, это были дети Лилит, а ещё… Это могли быть люди. Истинные грешники, как прозвал их в голове Арс, те, кто при жизни имели все семь смертных грехов в наивысшей форме. А ещё люди, пошедшие на сделку, люди, продавшие свою душу. Этот вариант Арс в то время вычеркнул, потому что подумал, что после продажи души, та оказывается у демона перекрёстка или Высшего демона. А человек, что продал, просто перестаёт существовать, стирается с лица Земли. Теперь же Арс смотрит на этот вариант с совершенно другими мыслями.    Шаст просыпается в очередной раз, снова ничего не говорит, поднимается аккуратно на ноги, уходит на балкон курить. Арсу кажется, с учётом состояния Шастовых лёгких, даже если Салазар их подлечил, это не лучшая идея.    — Может, не стоит? — нерешительно спрашивает Арс, выходя вслед за Шастом на балкон. — Может, не надо курить в таком состоянии, Шаст?    — Может, не надо было меня доводить до такого состояния? — хрипит раздражённо демон, прикуривая от старой металлической зажигалки. — У твоей души какая-то тяга к насилию, — усмехается зло Шаст, выпуская дым из носа. — Каждый, блять, раз…    — Мне жаль…    — И всегда по итогу жаль, — смеётся горько Шаст. — Конечно, жаль. Давай, что нового скажешь, чего я раньше от тебя не слышал? — с вызовом шипит Шаст, поворачиваясь резко к Арсу. — Ты не хотел? Ты не знал? Ты просто был напуган? Ты защищался? Ты просто делал то, что должен был?    Арс ведь не говорил ничего из этого сейчас, он не понимает, почему Шаст говорит, что всё это уже от него слышал. Ох… Нет, Арс понимает. Пора перестать убегать от правды и ответственности, он не ребёнок уже.    — Ты был человеком? — вместо оправданий и извинений говорит Арс, смотря прямо Шасту в глаза. — Я прав? Это ведь душа, только… Неполная почему-то, а лишь её часть, — Шаст замолкает снова, может, у него на стрессовой почве отнимается речь? Нет, Арс уже знает, что от нервов Шаст болтает без умолку. Это не страх, это старая боль, которую пытаешься отрицать. Как мама отмалчивалась на все вопросы об отце. — Я видел воспоминания, — говорит как можно спокойнее Арс. — Отрывки, которые показались лишь за секунду проникновения в осколок. Если ты со мной не заговоришь, мне придётся всё узнать, вытянуть силой, понимаешь?    — Чёрт, — смеётся совсем невесело Шаст, задирая голову к небу. — Да ты его копия просто, — смех какой-то жуткий, наверно, из-за того, что звучит так, словно вот-вот в плач превратится. — Не ответишь на мои вопросы, придётся продолжить делать больно, да, Арс? Валяй! Почитаю тебе во время пыток Цветаеву, как в старые добрые!    — Пыток?..    — О, Арс, а может, прибегнешь к уже знакомой тактике? Раскалённый металл и давление на открытую рану, это так освежает! Или…    Шаст затыкается резко, замечая, как у Арса в глазах слёзы скапливаются быстро и стремительно.    — Блять, что я делаю? — шепчет отчаянно демон, зажмуриваясь резко и качая головой. — Забудь, забудь, что я наговорил. Это ведь даже не ты был, не этот ты, блять… Что я делаю?    — Шаст, — зовёт Арс дрожащим голосом, но демон не смотрит в глаза. Арсений обнимает его крепко за плечи, в голове картинка то срастается, то снова рассыпается в прах. — Пожалуйста, расскажи мне. Я понимаю, что мы договорились сейчас не отвечать на все вопросы. Ты на все не отвечай, только расскажи то, что тебе так сильно душу рвёт.    — У меня нет души, — продолжает повторять простейшую истину.    — Есть, — настаивает Арс. — Может, она не у тебя, но она есть.    — Что ты понял в этот раз? — сипло спрашивает Шаст. Видимо, он сдаётся, потому что объятия Арса принимает, обвивает его аккуратно руками вокруг груди.    — Никаких предположений, кроме того, что ты был человеком. И человеком, знакомым со мной, — шепчет Арс, утыкаясь демону в плечо. — Расскажи, что там было. Расскажи не так, чтобы удовлетворить моё любопытство, а так, чтобы сделать себе хоть чуточку легче на сердце.    — Я тебя не понимаю, — качает головой Шаст. — Что с тобой не так? Ты то лезешь ко мне со своими утешениями, то делаешь направленно больно. Биполярным расстройством от тебя, вроде, не пахнет…    — Опять пытаешься отшутиться, — хмурится Арс, отстраняясь от Шаста, держа его за плечи. — Тебе так обязательно понимать меня?    — Было бы неплохо для нормального общения, — пожимает плечами Шаст, пытаясь увести взгляд в сторону, но Арсений его глаза своими всё равно находит как-то.    — Для нормального общения, Шаст, необязательно понимать всё друг в друге, для этого достаточно нормально общаться.    — Для нормального общения достаточно нормально общаться. Так себе философия, — Арс видит, что Шаст снова пытается в шутках спрятаться, но он ему больше этого сделать не даст.    — Думаешь, я слишком быстро к тебе привык? Так у меня целый год для этого был, половину из которого я уже начал думать, что ты, в принципе, и не совсем придурок. Ты заботился, мыл посуду, покупал еду. Думаешь, у меня не было оснований начать чувствовать к тебе симпатию? Я понимаю, что вслух молчал, но в мыслях я тебе отвечал. Сначала, потому что хотел проверить, умеешь ли ты читать мысли, потом, чтобы хоть так с тобой говорить. Я не знаю, молчал я, потому что боялся тебя или хотел тебя взбесить, хотя нет. Знаю. Я молчал, потому что был уверен, что стоит начать говорить — пути назад уже не будет. Я думал, да, я его вижу постоянно, да, я знаю о его существовании и изучаю эту тему. Да, я смотрю на него и могу ответить кивком или взглядом, но… Заговорить, вот прямо заговорить ртом вслух это было бы окончательным пунктом признания всего: признания демонов и ангелов, перерождений и существования души. А может, это было бы окончательным пунктом моего сумасшествия, потому что я ни на секунду не исключал мысли, что просто поехал головой и это всё галлюцинации! Я не мог ни с кем это обсудить, ни с кем поделиться! Как вообще можно самому в этом разобраться? И не надо про то, что ты бы помог, всё бы объяснил. Мне нужна была помощь от другого такого же простого смертного, как я. Поэтому после встречи с Олесей и начал наконец говорить, потому что на её примере увидел, что верить и допускать вот так, не в шутку, существование каких-то Высших сил — это нормально!    — Ты пропустил встречу с Олесей? — тихо спрашивает Шаст.    — Мы перенесли её на завтрашний вечер и не меняй тему!    — Диктатура, — вздыхает Шаст.    — Прямо сейчас, — говорит строго Арс, вцепливаясь пальцами в плечи Шаста, вглядываясь ему в глаза. — Я завариваю нам чай, мы устраиваемся сидя на полу балкона, как в самый первый наш разговор. И ты рассказываешь мне всё, может, не всё, но хоть половину того, что у тебя болит! Я должен хоть что-то понимать для того, чтобы не делать своим незнанием тебе больно! Я постоянно буду ляпать что-то, что будет портить тебе настроение, потому что я не знаю, я не помню, что там было, Шаст!    — Не надо так на меня нападать, пиздец давление, Арс, успокаивайся, — судорожно вздыхает Шаст. — Впервые чувствую, чтобы вина в ярость перерастала.    — Ты будешь со мной говорить! — это даже не вопрос. — Иначе… Нет, я не буду ничего делать с этим осколком… Я просто не буду с тобой говорить больше, — Шаст смеётся горько, отворачивая лицо в сторону. — Но это не шантаж, — вздыхает Арсений. — Потому что я лучше не буду ничего говорить, буду молчать, чем ляпну в очередной раз по незнанию что-то, из-за чего тебе будет больно.    Шаст поворачивает обратно к Арсу лицо, смотрит на него, сведя брови у переносицы, губы тоскливо поджимает.    — Либо я рассказываю, либо ты молчишь, чтобы не делать больно, — вздыхает Шаст. — Херовый ассортимент в твоём магазине, — усмехается тихо Шаст. — Выбор между полной жопой и полной задницей.    — Найди золотую середину.    — Полную попочку?    — Ещё одна нелепая шутка в попытке уйти от разговора, и я просто сопьюсь этой ночью.    — Я сопьюсь вместе с тобой, — Шаст ловит многозначительный взгляд и сдаётся. — Ладно… Ставь чайник. А я сгоняю за блоком сигарет и бутылкой водки.    — Шаст…    — Ты правда думаешь, что я смогу рассказать весь пиздец с чаем? Да хоть стакан виски в этот чай вбахай, я не потяну так.    — Ладно, — сдаётся с тяжёлым выдохом Арс. — Только возвращайся.    — Я всегда возвращаюсь, — вздыхает демон, уходя в тень.    Арсений набирает воду в электронный чайник, включает его, всё равно на Шаста кружку чая заваривает. У Арса руки дрожат нещадно, из пальцев едва ли не валится всё. Этот рассказ будет сложен не только для Шаста, Арсений понял это сразу. Во-первых, у Арса, несмотря на всё, очень высокий уровень эмпатии, это то, что помогает ему часто в учёбе на журналиста. Благодаря яркому чувствованию собеседника у него получается вести вовлечённый диалог с тем, у кого он, например, берёт интервью. Это помогает людям раскрыться, а Арсу помогает понять их, задать нужные вопросы, раскрывая души людей ещё больше. Во-вторых, всё будет сложнее, потому что Шаст успел стать ему небезразличен, а слушать от тех, кто тебе нравится, о их боли и страданиях, это всегда тяжело эмоционально. В-третьих, Шаст всё-таки будет рассказывать и о том, что касается Арсения, его прошлой жизни, но тем не менее, это ведь именно Арс.    Из того, что демон успел сказать, из того, что из него вырвалось, уже складывалась чёткая картинка: в той жизни они с Шастом не очень хорошо начали. «Не очень хорошо»? Боже, он ведь говорил о пытках. Он сказал, душа Арса имеет склонность к насилию, сказал, что Арс уже вытягивал из него болью информацию. Что за пиздец?..    — Я взял тебе бутылку вина, если после всего тебе тоже понадобится выпить, — сообщает вышедший из тени Шаст, ставя пакет на стол.    Арсений кивает, принимая из рук Шаста бутылку, ставит её пока в холодильник.    — Чай я всё равно заварил, так что…    — Хорошо, — кивает Шаст. — Спасибо.    Демон помогает Арсу перенести всё на балкон, устраивая на полу чашки с чаем, бутылку водки и блок сигарет с банкой, в которую он стряхивает пепел. За окном уже стемнело, на улице значительно холодает. Арсений устраивается на полу балкона, опираясь спиной на стену, его трясёт всего изнутри, но он уже не отступит. Шаст отходит куда-то на минуту, а возвращается на балкон уже с пледом, заворачивает Арсения, накидывая плед на плечи. Арсу становится немного спокойнее и однозначно теплее.    — Жалко, у тебя печки круглой нет, — усмехается Шаст, садясь на пол рядом с Арсом, тут же откручивая крышку у водки. — Мама зимой перед сном всегда прикладывала одеяло к круглой печке, чтобы оно стало чуть ли не горячим, а потом накрывала нас с сестрой…    Арс прикрывает глаза, пока Шаст к бутылке прикладывается. Поз ведь говорил: не спрашивай его о друзьях, о любви, о семье. Почему Арс сразу не обратил внимания на эти слова? Почему мысль о том, что Шаст был человеком раньше, до него так поздно дошла?    Арсений придвигается боком вплотную к Шасту, накрывает его плечи пледом, оставляя половину на своих плечах.    — Мне не холодно, — отзывается глухо Шаст. — Да и водка с сигаретами согреют, так что оставь лучше себе…    — Нет, — качает головой Арс. — Я так хочу. Пожалуйста.    — Ладно, — сдаётся Шаст с тяжёлым вздохом. — С чего начать? До демонической херни, знаешь ли, была не одна жизнь, — Шаст вздыхает судорожно, потирая нервно ладони. — В одной я даже женщиной был, — смеётся неловко демон. — И в каждой мы с тобой пересекались…    — Расскажи про ту, что была больнее всех, — просит шёпотом Арс. — Это ведь была последняя, да?    — В каждой жизни, в каждой эпохе — свои трудности, своя боль. Но последняя, наверно, переплюнула все, — кивает Шаст, снова к бутылке прикладываясь. Всё равно опьянеть не получится, это лишь для расслабления и согрева. — А может, так кажется, потому что я помню её особенно чётко. Знаешь, я теперь имею воспоминания о каждой из своих жизней, но последняя в памяти — особенно яркая. Потому что после неё у меня не было передышки в Колыбели, наверно.    — Колыбель?    — Это потустороннее пространство, в котором души отдыхают после последней жизни перед новым своим перерождением. Твоя душа отдыхала от последней жизни больше пятидесяти лет… А я… Никто не дал отдохнуть, вот и херово теперь так, наверно, хотя души-то больше нет.    — Может, дело как раз в том, что отдыхает не только душа, но и сознание, очищается память от последней жизни? — предполагает Арс. — Если ты говоришь, что помнишь последнюю слишком ярко, а остальные, несмотря на то, что в каждой эпохе есть свои трудности, воспринимаешь спокойно. Может, дело как раз в этом? У тебя не было передышки после последней жизни, у тебя не было отдыха, поэтому боль такая яркая?    — А может, потому что именно в этой жизни был полный пиздец, — качает головой Шаст. — Я пережил Средневековье, Испанская инквизиция — одна из самых сложных эпох, а для меня это была одна из самых счастливых моих жизней, — улыбается грустно Шаст. — Из жизни в жизнь я был почти всегда с одними и теми же душами. Ты, Ира, Оксана, Серёжа, Поз…    — Поз тоже был человеком, — Арсений зажмуривается: ну, конечно. Вот, что их связывает с Шастом, вот как демон и ангел оказались друзьями, ну, конечно.    — Ага, — вздыхает демон. — Знаешь, что интересно: мы всегда рождаемся под одними именами. В разной их форме, но имена те же, — улыбается Шаст. — Арсений, Арсенио, Арсениос, Арсен, Арсень. Имя одно и то же, словно к душе как-то привязывается.    — Какое твоё? — шёпотом спрашивает Арс. По Шасту видно, что это болезненная тема, нехороший вопрос, так что Арс уже хочет перевести стрелки разговора в другую сторону, но Шаст всё же отвечает.    — Антон, — говорит тихо Шаст. — Антонио, Антонос, Антуан, Тони, ну, это как сокращённое от Антонио и Энтони.    — У тебя и имя как у Кроули из «Благих знамений», — улыбается Арс. Он заметил, что его аналогии Шаста на самом деле всегда заставляют улыбнуться, отвлечься немного от боли.    — И правда, — расплывается в улыбке Шаст. — Его же звали Энтони. Тёзки, прикольно. Ну, ещё я был Антониной, — морщит нос Шаст. — Лучше бы уж Антуанной какой, но нет, Антонина, блять.    — Мне кажется, нет имени Антуанна, — улыбается мягко Арс, отхлёбывая немного чая.    — О, а Арсения как будто есть! — взмахивает ладонями Шаст.    — Арсения? — Арс чуть не давится чаем из-за смешка. — Так я тоже разок был тёлочкой?    — За такие слова Салазар бы тебе рот с мылом вымыл, — смеётся себе под нос Шаст.    — «Тёлочка»?    — Ага. Говори «дама» или «миледи» и падай им в ноги, — расплывается в улыбке демон, оставляя в сторону бутылку, закуривая.    — Думаю, большинство женщин заслуживает такое уважение, — улыбается тепло Арс.    — «Большинство»?    — Ну да, — кивает Арс. — Не все. Ну, согласись ты, при виде тёти Зины, которая вечно под Пятёрочкой в обнимку с бутылкой спит, на колени падать как-то не хочется, — Шаст кивает, чуть выпячивая губы, соглашаясь. — Ну и… Симпотной я был дамой?    — А то! — смеётся Шаст. — Ещё какой. Захочешь узнать, кто был влюблен, так проще посчитать тех, кто влюблён не был, — улыбается демон. — Все называли «Сеней», а она готова убить была за это.    — Терпеть не могу это сокращение, — хмурится Арс.    — Это каноничное событие, — посмеивается в ответ Шаст. — Ты можешь узнать по моим рассказам, но вспомнить… Хотя последнюю жизнь ты вспоминаешь кусками во сне.    — Так эти сны про Вторую мировую… Это что-то вроде воспоминаний из прошлой жизни?    — Да, — кивает Шаст. — Такое бывает у людей. Во сне истончаются границы, подсознание взаимодействует с сознанием глубже. Правда, очень часто люди по пробуждению забывают, но не ты…    — Как говорила Олеся, утончённое чувство потустороннего, помнишь?    — Я думал, это она про меня, — усмехается Шаст.    Тишина между ними затягивается, прерываемая только взволнованным дыханием и треском от горения сигареты при особенно глубоких затяжках.    — Расскажи хоть немного о последней, с рождения до того момента, до которого сможешь за раз рассказать, — просит тихо Арс.    — Родился в 1918-ом, — говорит почти ровно Шаст, впрочем тут же возвращаясь к водке. — Девятнадцатого апреля около четырёх часов утра. Когда ты спросил про время рождения, я вспомнил, как в детстве нам с сестрой мама про это рассказывала. Она называла меня жаворонком из-за этого, — вздыхает тяжело Шаст. — Хотя, скорее, она называла меня «жаворонёнок», ну, знаешь, более ласково и по-детски, что ли, — Шаст моргает учащённо, избавляясь от слёз, шмыгает нервно носом. — Мы жили на окраине Воронежа. В деревне у западной границы города. Папа умер в 1921-ом, буквально через месяц после рождения сестры. Умер в гражданской войне. Буквально за два месяца до её окончания… Жить было тяжело, потому что ещё относительно недавно прошла Первая мировая. Голод, безотцовщина, вся херня… Гражданская между двумя крупнейшими войнами — это, конечно, пиздец, — вздыхает судорожно Шаст. — Вот не жилось им спокойно… Я думал, поеду работать в город, попытаюсь хоть какое-то образование получить, а то в деревеньке-то не получалось… Уехал в семнадцать, в тридцать пятом году. Потом думал, лучше бы из своей деревни не высовывался, — смеётся горько Шаст. — Кое-как закончил технический колледж. Тогда не было такого, как сейчас: а куда же мне идти после окончания? Куда направили, там и будешь пахать до смерти. Пахал себе на заводе, но, знаешь, не вот эта вся херня, типа, вау, я помогаю стране и своему народу, да где там… Я просто был рад, что у меня появляются какие-то средства, которые я могу потратить на свои нужды и помочь материально маме с сестрой. Был тридцать восьмой год, обстановка пиздец накалялась… У сестры родилась дочь… Ей было семнадцать, рановато для детей по теперешним меркам, но тогда… В целом было нормально. Думал, вот съезжу на выходных, посмотрю племяшку хоть… — Шаст прикладывается губами к бутылке, выпивает четверть за раз. — Возвращаюсь после работы в квартиру, и что ты думаешь? — усмехается горько он. — Обыск. Старушка из соседней квартиры настучала, вот на кого Раскольникова не хватило… А я, блять, кретин с бунтарством в жопе. Куча запрещённой литературы, просто бинго! Ну, и Цветаева на верхушке всего, — усмехается Шаст. Арсений смотрит на него с неподдельным сожалением, приобнимает мягко за плечи, слушая внимательно. — Арестовали, конечно, — кивает Шаст. — Три года в трудовом лагере. Мы слышали отрывками в переговорах смотрителей, что какая-то очередная война началась. Но нам никто не отвечал на вопросы… Один из тех, кто был там со мной, пытался начать что-то типа восстания. Кричал: «Чего вы нас тут держите, стране ведь нужна сила!». А они плюнули нам в лицо, сказав, что вот именно, что сила, а не позор в лице предателей и преступников, — снова горько смеётся Шаст, закуривая сигарету за сигаретой с остановкой разве что на водку. — Потом они, конечно, перестали на нас так смотреть. Когда из-за трупов на фронте было ступить некуда, то и мы уже не такой плохой вариант. Приехала солдатня, мол, отбирать на фронт… Повезли нас из лагеря сразу же на передовую. Я сбежал… Сражаться за вот это? Я не понимал, к тому же, будучи изолированным от всей информации, я и не знал, с чем сражаться надо. Сбежал ночью, мне надо было вернуться к своим, надо было хватать семью и бежать подальше. Мало того, что политический преступник, теперь ещё и дезертир, — усмехается горько Шаст. — Добрался до Воронежа, по пути собирая слухи о том, что вообще происходит. Мне казалось, все с ума сошли. Не может такого быть на самом деле. Просто… Не может и всё, блять, — качает головой Шаст. — Добрался до Воронежа… А город оккупирован наполовину. Вся восточная сторона захвачена, на середине города — буквально линия фронта с постоянными военными действиями. Меня нашёл Даня, друг детства из соседней воронежской деревушки… Всё детство с ним, яблоки ногой подбивали, потому что мячей у нас не было. А потом эти же яблоки запекали в печке и ели, — улыбается грустно Шаст, стирая импульсивно влагу под носом. — Он сказал… Сказал, что от деревень на той стороне ничего не осталось… Ничего и никого. И от моей тоже. Я не поверил. Конечно, блять, я не поверил, — качает головой Шаст, пока слёзы уже глаза застилают. — Заставил его провести меня туда, показать, я должен был… Мне необходимо было всё увидеть. Это было опасно, смертельно опасно, но он повёл меня. Ночью, через лес. Несколько дней шли… Чтобы я мог увидеть сожжённую свою деревню. И я увидел. Выжженную землю, сгоревшие избы, обугленные тела в куче пепла. Ты знаешь, что люди не сгорают до пыли? — поворачивает голову к Арсу Шаст. Его трясёт ужасно, губы дрожат, бледность на лице мертвенная, слёзы не останавливаются. — Всё равно остаётся… Скелет с обгоревшей кожей, которая… Это… Блять…    Шаст не может дальше говорить, срывается на плач, прикрыв плотно лицо ладонями. Арс обнимает его крепче, к груди прижимая. В этот момент мыслей слишком много. Арсу за Шаста больно смертельно, больно и страшно, он пытается как-то его утешить, гладит по плечам и пытается сказать что-то, но все слова бессильны перед чужими болью и горем. Арс думает, что от прежних жизней не должны оставаться воспоминания, вот именно поэтому и должна стираться в Колыбели память. Помнить такое… Арс гладит Шаста по плечам, обнимая, крепче прижимая к своей груди. Одновременно с этим точно так же обнимает своей душой осколок Шаста. Кажется, это действительно его успокаивает, потому что дыхание, пусть и немного, но всё же у Шаста выравнивается.    — Как ты это делаешь? — сиплым шёпотом спрашивает демон. — Так спокойно становится, мне кажется, человеческие транквилизаторы так действуют… Ты блокируешь что-то?    — Нет, — чуть качает головой Арс, вытирая собственное лицо от слёз. — Просто грею, делюсь теплом и защищаю.    — Как?    — Как чувствую, — чуть заметно пожимает плечами Арс. — Просто чувствую…    — Даже без медитации?    — Я прочувствовал ощущение и теперь это словно такая же конечность, как и рука, двигаю ей как хочу абсолютно спокойно. Только не рукой, а душой, твою успокаивая.    — Меня начинает из-за этого клонить в сон, — тихо говорит Шаст, чуть от Арса отстраняясь, потому что чуть не обжёг его руку горящей сигаретой.    — Потому что спокойно становится, — шепчет Арс. — Тебе ведь стало после сна лучше? Может, тебе всё-таки надо спать, Шаст? Может, это поможет той информации, что в твоей голове, улечься? Спроси у Салазара, для чего на самом деле сон демонам, мне кажется, что это для того, чтобы сознание всё-таки хоть как-то отдыхало. Люди ведь тоже спят, чтобы восстановить силы, отдохнуть, перезагрузить системы.    — Значит, буду спать время от времени… Хотя раньше мне совсем не хотелось, — шмыгает носом Шаст.    — Значит, буду укладывать тебя спать, — мягко улыбается Арс, зарываясь рукой в русые волосы. — Не будешь против? — Шаст чуть заметно головой качает. — Хорошо, — улыбается тепло Арс. — Ты… Сможешь продолжить или на сегодня лучше остановиться?    — Лучше расскажу большую часть за раз, чтобы больше не возвращаться к этому, — шепчет демон. — Как пройти большую часть врачей за один день, чтобы не возвращаться в поликлинику.    — Хорошо… — вздыхает Арсений. Он бы принял любое решение Шаста с абсолютным пониманием. — Ты нашёл маму с сестрой среди… Там?    — Их скелеты, — едва слышно говорит Шаст. — И детский… Племянница. Даже ребёнка не пощадили. Никого… Даня провёл меня обратно, и я присоединился к их партизанскому штабу. Когда все вокруг сражались за Родину, за свою землю и свой народ, я только мстил. Я, наверно, долго не верил, что это вообще происходит на самом деле, всё стало каким-то… Всё словно было не по-настоящему, как в тумане. Я убивал из мести, но быстро, не мучая никого. Мне не приносила никакого удовлетворения эта месть. Вообще не понимаю людей, которым от мести легче становится. Мне было только хуже с каждым днём. Я вырывался на самые опасные задания, мы крали с той стороны фронта припасы, помогали своим на не захваченной территории. Вылазки, диверсии, взрывы с поджогами, прямые сражения… Всё просто смешалось в одну сплошную рутину, конца и края которой было невозможно увидеть. В один день, — говорит Шаст как будто бы даже другим голосом. — После одной разведки нам донесли, что есть штаб наших, не партизаны, а именно армия на оккупированной стороне. Мнение среди наших разделилось. Одни говорили, что это немецкие шпионы в форме наших, вторые говорили, что это однозначно наши, готовящиеся к неожиданному контрнападению с тыла. Были и те, кто был уверен, что это полицаи. И я был среди тех, кто в это верил. Я мстил, а не воевал за своих, потому что… От семьи ничего не осталось, а все друзья могли в любой день сложить свои промытые головы за страну. Сильнее, чем врага, ты всегда будешь ненавидеть своего, который перешёл на их сторону. Из-за того, что мнения разделились, остальные слишком долго решали: связаться с этим штабом, отправить разведку или брать его силой. Пока они решали, я чутка психанул, у меня вообще шило не в том месте было… Почти три дня шёл по засечкам в лесу, что наша разведка оставляла, нашёл этот штаб, дождался ночи, — Шаст отставляет в сторону бутылку, закуривает очередную сигарету. Он задумывается на пару мгновений, но потом собирается с силами и продолжает: — Дождался ночи, подобрался ближе в темноте. Возле штаба несколько человек было, всего трое, курили у двери, что-то обсуждая. Я не слышал слов точно, но наверняка понял, что это был русский. Выходит, не фашисты. Либо реально свои, либо полицаи, — кивает Шаст. — Но я же был на все сто уверен, что полицаи. Надо бы подобраться ближе, подслушать разговоры, было бы идеально проникнуть на территорию, конечно… Я дождался, пока те трое уйдут в заброшенное здание, в котором кантовались. Это когда-то был госпиталь, всё, что осталось от того места… Он, конечно, был развален, но для штаба — отличный вариант. Они ушли, а я пошёл дальше, полусогнувшись. И, сука, — смеётся горько Шаст, — в один, блять, момент из-за ебучей темноты не смог отличить моток проволоки от куста. Пиздец, — Шаст качает головой, подтягивая выше рукав на правой руке, показывая её Арсу. Арсений проводит пальцами по обвившемуся вокруг руки рисунку колючей проволоки с пониманием произошедшего и значения рисунка. — Запутался рукой. Пытался вылезти, ещё хуже сделал. Ткань одежды разорвалась, колючки вцепились в кожу, в мышцы… Я же был на эмоциях, на адреналине, ещё и боялся, что сейчас выйдет кто-нибудь и пизда мне. Дёрнул с силой, ну и конечно, сделал ещё в сто раз хуже. Кровь рекой полилась, вену зацепил или ещё какую херню… Это лучше у Поза спросить, я ни в одной жизни медиком не был. От потери крови потерял сознание, конечно. Просыпаюсь от того, что меня кто-то в бок сапогом толкает, — усмехается Шаст, а усмешка эта другая какая-то. Не горькая, как предыдущие. — Еле разлепил глаза, смотрю вверх, и угадай, кто там? — улыбается Шаст, смотря Арсу в глаза. — Стоит. Глаза свои раскрыли и смотрят! — смеётся Шаст. — Ну, тогда у меня, конечно, другие эмоции были… Он, то есть, ты, прежний ты… Выглядел ты старше и пиздец херово. Выглядел так, словно сдохнешь через два дня. Но даже та-а-ак смотрел на всё с превосходством, блять. Спросил у меня что-то на немецком, я в душе не ебу, что это значит, убеждаюсь в своей мысли, что передо мной полицай, ну и конечно, начинаю покрывать тебя трёхэтажным русским матом. Не знаю, переменился ты тогда в лице из-за русского или из-за мата, но выглядел ты забавно, — смеётся тихо Шаст, потирая пальцами рисунок проволоки. — Начал со мной на русском говорить, пытался узнать, кто я, зачем здесь, на чьей стороне и дальше по протоколу. Я продолжаю матерно проклинать до третьего колена, а ты пытаешься подойти как-то, чтобы с проволокой помочь… Я брыкался и зарядил тебе сапогом по щиколотке… Тебе это, видимо, очень не понравилось, потому что через секунду мне в лоб прилетело прикладом, — смеётся весело Шаст. — Как тебе такая первая встреча? — с улыбкой спрашивает демон.    — Пока… Не так ужасно, как могло быть, — растерянно отзывается Арс.    — Ага, — кивает Шаст. — Потому что ужасное дальше, — говорит он уже без улыбки. — Когда я очнулся, лежал на столе уже связанный по рукам и ногам. Поворачиваю голову вбок, потому что рука… Это было адски больно. Так я встретил в той жизни впервые Поза. Он копошился в моей руке, пытаясь отделить колючки и проволоку от моих кожи и мяса. Они смогли обрезать проволоку плоскогубцами, чтобы перенести меня, но достать… Я слишком много рыпался и запутался сильнее, колючки пиздец опасны: если входят в кожу — больно, если в мышцы — адски больно, если застряли в кости — пиздец блять, заказывай гроб. Вот эти выпирающие кости на кисти, — указывает на косточки сбоку ладони Шаст, показывая Арсу своё запястье. — Были все проткнуты колючками. Видимо, когда отключился и упал, вогнал их глубже в кость. Я смотрел на Поза, у которого во время этой операции пот тёк рекой по лбу, он очки поправлял постоянно, ляпая стёкла моей кровью. А потом я заметил тебя, стоишь позади его спины в тени комнаты… Сука, какой же у тебя был мерзотный надменный вид! — Шаст как будто действительно раздражаться начинает, это вспоминая. — Ещё и эта ухмылочка блядская. Говорит мне: «Дорыпалась пташка? Пиздец теперь крылышку». Уёбок, блять, — бурчит Шаст обиженно, а Арс не может робкой улыбки при этом злом пыхтении демона сдержать. — Я подумал даже… Успел подумать, что я в бреду что-то успел рассказать, потому что… «Пташка». Ты так сказал. А я выбрал себе среди своих позывной «Жаворонок», тайное имя, конспирация, мать его…    — И поэтому Салазар тебя пташкой называет? — чуть хмурится Арсений.    — Да, скорее всего, — кивает Шаст. — Позывной в последние годы своей жизни я слышал гораздо чаще, чем имя. Но потом… Я понял, что ты просто издеваешься. Потому что мудак редкостный, — снова начинает бурчать Шаст. — Но это ещё было ничего… — Шаст вздыхает судорожно, прикладывается снова к водке. — Самое херовое было потом. Когда Поз закончил с рукой, меня перенесли во что-то по типу допросной. И допрашивал меня ты… Так себе аттракцион, скажу честно, — шмыгает громко носом Шаст. — У тебя фантазия была что надо, — тянет с невесёлой усмешкой Шаст. — Но я же был партизан. Знаешь, чем мы особенно славились среди своих? Как ни задабривай, как ни пугай, как ни пытай — хер ты что от нас узнаешь, — чуть не по слогам заканчивает фразу Шаст. — У меня были очень весёлые три дня в твоей компании… Нас учили молчать до тех пор, пока боль не становится особенно сильной. А когда уже терпеть не можешь, тогда начинай орать песни, что повеселее, что позабористее, — усмехается Шаст. — Я песни того времени не любил, знаешь, не мой мотивчик. Но Цветаевой, — ухмыляется Шаст, качая головой, — я тебе мозги вынес конкре-е-етно. Как же ты бесился, — смеётся тихо Шаст. — А мне только в радость было. Может, уже понемногу кукухой ехать начал, не знаю. Ну и по окончании третьего дня мои пришли, схватились, что меня нет, Даня в голове всё очень быстро срастил. Чуть не переубивали друг друга все… А потом ты показал какое-то распоряжение со штампиком, какой-то приказ и всё такое, бла-бла-бла, я же не знал, что он партизан. А по мне, блять, как будто непонятно было. Хотя… Как всегда все друг друга не поняли и произошёл пиздец, — Шаст вздыхает судорожно, бутылка уже была пуста. Он тушит сигарету, последнюю из второй скуренной за это время пачки. — Как ты тогда извинялся… Но даже в извинениях у тебя был какой-то упрёк: откуда ты мог знать, так надо было и так далее. В целом, на этом можно сегодня закончить…    — Мы так и остались недоврагами? — чуть хмурясь, спрашивает Арс.    — Первый месяц на дух друг друга не переносили, — смеётся Шаст. — Следующий месяц не разговаривали, хах, что-то напоминает, да? — усмехается Шаст, приваливаясь к Арсу всем телом, чуть ли не заваливаясь на него. — Но по итогу… Мы подружились, Арс. Хотя это было пиздец как нелегко что с твоим, что с моим характером.    — Главное, что подружились, — улыбается тепло Арсений, снова зарываясь рукой в Шастовы волосы на макушке. — Вот же ж, блять…    — Ты чего? — пугается Шаст, отстраняясь, чтобы заглянуть в перепуганные отчего-то глаза Арсения.    — Я же видел какие-то кусочки нашего знакомства и дружбы во сне, — краснеет отчаянно Арс. — И я написал одну историю на основе этих снов.    — Ну да, — тянет Шаст, изгибая бровь. — Я помню, я читал и охеревал от того, как ты попадаешь в отдельных моментах в нашу историю.    — И-и-и, — Арс сглатывает тяжело, отводя смущённый взгляд в сторону. — То есть, ты не скажешь ничего о том, что я взял наши предыдущие жизни за основу романтической истории?    — Нет, — смеётся Шаст, качая головой. — Всё нормально.    — Пиздец… — вздыхает тяжело Арс, а щёки никак гореть не перестают.    — Можно съесть твой стыд? — с усмешкой спрашивает демон, смотря на Арса с хитрым прищуром. — Очень приятно пахнет, я давно не ел.    — Ешь, а как? — смущённо бурчит Арс.    — Тебе надо его отпустить, — расплывается в улыбке Шаст.    — А это как сделать? Мне пиздец как неловко! Я же там… Буквально нас из прошлой жизни..! Я же написал, что они, что мы, бля-я-ять, — стонет Арс, сползая спиной вниз, фактически укладываясь на полу балкона, прикрывая полыхающее лицо руками. — Я ведь не знал, я даже подумать не мог! Это же, ну, просто сон был о дружбе, а я всё перевёл в романтический ключ в книге и… Бля-я-я-ять.    Шаст склоняется над Арсом, беря его бережно за щёки и приближаясь к лицу опасно близко. Арс замирает, как мышка в лапах у кота, смотрит на Шаста, прикрывшего глаза, чувствует его дыхание на своих губах. Шаст делает глубокий вдох ртом, у Арса немного кружится голова. Демон открывает глаза, немного отстраняясь, бегает глазами по лицу Арсения.    — Это что было? — потерянно шепчет Арс.    — Я съел твой стыд, — расплывается в улыбке Шаст, отпуская Арсения и садясь ровно, как сидел до этого. — Стыд отпускает душу, когда человек говорит как сильно и за что ему стыдно. Ты сказал, вот я и воспользовался случаем, ты ведь разрешил. Спасибо за поздний ужин.    У Арса сердце в ушах стучит, дыхание совсем сбилось.    — Обращайся, — отзывается запоздало Арсений, садясь ровно. Прочищает нервно горло, поправляя съехавший плед на плечах. — Стыд ведь… Сладкий, да? Выходит, я ещё и попал в твой любимый рацион?    — «Ты попал в мой любимый рацион» — звучит стра-а-анно, — тянет Шаст. — Ты лучше так не говори, а то ведь и остальными любимыми блюдами заставлю себя кормить.    Арс смотрит на Шаста во все глаза, краснея до ушей, а тот только смеётся с него.    — А что? — продолжает издеваться демон. — Я тебе еду покупаю, почему бы и тебе не начать меня кормить в ответ? — Шаст чувствует, что Арс уже на пределе своей неловкости и смущения, так что сбавляет обороты: — Да ладно, Арс, я шучу, расслабься, — усмехается демон, беря в руки — о, неужели! — кружку с чаем. — Остыл, — чуть закатывает губы Шаст.    — Конечно, остыл, мы тут… Бля, Шаст, ты что делаешь? — удивляется открыто Арсений, видя как у Шаста в руках чай в кружке бурлить начинает, а вверх поднимается пар.    — Грею, — говорит Шаст, как что-то очевидное, тут же отпивая.    — Ты довёл чай до кипения и сразу выпил? Ладно-ладно, никаких вопросов, — выставляет вперёд ладони Арсений, поднимаясь с пола балкона под сопровождающий смех Шаста. — Ты как? — касается аккуратно Шастова плеча пальцами.    — Чувствую себя живым, — улыбается мягко Шаст, задирая голову, чтобы посмотреть в ответ на Арса.    — Ты и есть живой, Шаст, — подбадривает улыбкой Арсений. — Давай допьёшь чай и пойдём спать. Демонам тоже нужен сон, как оказалось, — Арсений треплет аккуратно по волосам. — Мне бы тоже поспать, переварить всё…    — Тогда спать, — кивает Шаст, подбираясь с пола.    Демон забирает с балкона пустые кружки из-под чая, баночку, что служила пепельницей, и выпитую бутылку водки. Выбрасывает в мусорное ведро бутылку, вытряхивает пепел, обмывая банку, а потом и кружки. Арсения находит уже в спальне, он сидит на кровати, задумался о чём-то. Хотя Шаст прекрасно понимает, о чём Арс думает. Ему теперь точно есть, о чём подумать.    — Я пойду на диван, — говорит Шаст.    — Ложись рядом, — грустно просит Арс, поднимая на Шаста глаза. — Я хочу, чтобы ты был рядом…    — Тут тесновато, — качает головой Шаст. — Ты так не выспишься.    — Тогда разложим диван, будет достаточно места.    — После дивана у тебя будет болеть спина, Арс, — демон раздумывает о чём-то, кусая губы. Вздыхает, явно придя к какому-то решению в голове. — Хочешь ко мне в гости?    — У тебя есть квартира? — удивляется Арс.    — Нет, я занимаюсь выставками, будучи бездомным, — закатывает глаза Шаст. — Есть у меня квартира, конечно.    — Карта, работа, квартира, — качает головой Арс. — И целый гараж машин? — с улыбкой спрашивает Арсений.    — Вообще-то, да, — тянет Шаст, чуть щурясь. — Но больше как коллекция. Я могу передвигаться тенями, а портить атмосферу лишними машинными газами… Мне хочется защищать природу, хоть подавляя свои прихоти.    Арсений смотрит с открытым удивлением. Вот он, вроде, привык к Шасту, к тому, что он демон, только вот поражать он как личность не перестаёт.    — Ну и чего ты вылупился? — смеётся хрипло Шаст, количество сигарет, конечно, не пощадило его голосовые связки. — У меня большая кровать, погнали?    Арсений кивает воодушевлённо. Ему хочется уже поскорее оказаться на месте, даже не потому, что устал и спать хочется, побыстрее всё переварить. Нет, Арса трясёт из-за любопытства, больно уж хочется взглянуть на квартиру Шаста. В каком-то плане дома отображают внутренний мир, даже это может стать очередным шагом к узнаванию и понятию демона как личности. А узнать Шаста как можно ближе — Арс это больше не отрицает — Арсению хочется очень сильно.    Шаст уже перевоплощается в знакомую Арсу тёмную субстанцию. Она больше Арсения не пугает, наоборот, Арс смотрит на неё с тёплой улыбкой, потому что сейчас это не какая-то страшная незнакомая херня — это Шаст. Его придурковатый демон-хранитель, бывший человеком не одну жизнь до того, как стал демоном. Это Шаст, который насмотрелся ужасов и пережил их, из-за чего сейчас сгорает от внутренней боли.    Арсений от этой тьмы с зелёными огоньками светящихся глаз не шарахается, не бежит от неё. Он делает шаг вперёд, чуть разводя руки в стороны, словно обнять пытается, а Шаст обволакивает со всех сторон.    — Понадобится чуть больше времени, — говорит шёпотом тьма. — Потому что он подальше психдиспансера.    — Насколько дальше?    — Намного дальше, — хмыкает Шаст. — Не в Аду, не боись.    Арс и не боится. Он вообще ни Шаста, ни чего-либо в нём больше не боится. Скорее, Арс боится за него.    Арсений старается отвлечься от этих мыслей, потому что его эмоции чувствует Шаст, а его осколок улавливает тревогу его собственной души. Мало ли это как-то повлияет на перемещение по тени. Арс заставляет себя успокоиться.    — Почти, — говорит тихо Шаст. — И-и-и, на месте.    Тьма отступает, но в этот раз не так резко, как при прошлом перемещении. Она как будто придерживает Арса, не давая ему с выходом из тени потерять равновесие и упасть. Отпускает Арса мягко и осторожно.    Арсений осматривается, находит глазами вышедшего из тени в привычной форме Шаста.    — Как тут светло, — морщится немного из-за солнца Арс.    — Думал, я в подвале живу? — усмехается Шаст, разуваясь и стягивая с себя толстовку, оставаясь в одной майке. — Я демон, а не вампир, Арс.    «Домашний, — думает с улыбкой Арсений. — У меня всегда руки и ноги прячет в одежде, чтобы рисунки не показывать».    — Такие тёплые цвета в интерьере, — расплывается ещё шире в улыбке Арсений, осматривая прихожую, а за ней гостиную в зелёных и оранжевых цветах.    — А ты думал, у меня всё черное, да? — усмехается кисло Шаст, проходя на кухню. Арс рассматривает картины, висящие на стенах, большая часть выглядит очень старой и везде какие-то цветы или природа изображены. Никакого абстракционизма и кубизма, только понятные всем изображения.    — Даже не знаю, почему я так мог подумать, — щурится на демона Арс, чуть качая головой.    — Так, сейчас не понял, чё за претензия? — смеётся Шаст. — Обвиняешь меня в своих стереотипах? — лыбится довольно демон.    — Я думал, что у тебя всё чёрное, не потому что ты демон. А потому, что я тебя за всё время не видел ни в какой одежде, кроме чёрной, — всё с тем же возмущением говорит Арс, улыбаясь.    — Ну, то одежда, — хмыкает Шаст, поливая цветы, которыми были обставлены все поверхности на кухне. — А представь, жить в помещении, где всё чёрное, это ж мрак! У цветов, доказано, есть влияние на настроение, на эмоциональное состояние. Прикинь, жить в чёрной полностью квартире? Застрелиться можно.    — По-моему, по психологии цвета чёрный успокаивает, а в тоску и грусть вгоняет синий, голубой.    — Не могу согласиться, — пожимает плечами Шаст, проходя рядом с Арсом, чтобы полить цветы, что стояли на светлом деревянном столе. — Потому что, когда я смотрю в твои глаза, я чувствую себя более чем счастливым, — расплывается в доброй улыбке демон, отходя в сторону.    У Арса сердце ёкает.    — Ты и правда Кроули из «Благих знамений», — придя в себя, говорит Арс, обводя ладонью бесконечные цветы на кухне и в гостиной рядом.    — Только я на своих не кричу, — смеётся Шаст. — Да, мои хорошие, я на вас не кричу, — сюсюкает с кактусами и суккулентами демон. — Сейчас дополиваю, и можем спать. Ты осмотрись, если хочешь.    — Конечно, хочу, — кивает восторженно Арс. — Везде ходить можно или..?    — Комнат с трупами козочек у меня нет, — отшучивается Шаст. — Ходи, где хочешь, только не трогай древние предметы руками! — кричит уже вдогонку умчавшемуся рассматривать новое место Арсу.    — А у тебя есть древние вещи? — выглядывает из коридора одна только Арсова голова.    — Да, — вздыхает Шаст. — Большая часть за стеклом, но…    — Подожди-ка, — запоздало доходит до Арса. — У нас была ночь, а тут день, мы в каком часовом поясе? — хмурится Арс. Он открывает жалюзи, открывая себе вид из окна и тут же врезается глазами в пляжный берег, море, яхты. — Твою мать, где я? — лепечет совсем потерянно Арс.    — Посмотри чуть влево и поймёшь, — усмехается весело демон.    Арс переводит взгляд, рассматривает зелёную линию тропических деревьев. За гаванью и лесом виднеется гора, Арс щурится, пытаясь вглядеться.    — Блять, ты ж без очков, — посмеивается Шаст. — Там на столе — бинокль, я часто его в бинокль рассматриваю.    — Кого его? — не понимает Арс, находя бинокль, тут же вглядываясь в гору. У Арсения резко пропадают все слова из головы, он теряет способность разговаривать.    — Ну, как он тебе? — смеётся Шаст сбоку.    — Это статуя Христа-Искупителя? — сипит поражённо Арс. — Мы в Рио-де-Жанейро?    — Круто, да? — смеётся Шаст. — Нет, ты не сходишь с ума, — отвечает на первый разумный вопрос Шаст. — Бля, Арс, ты там плачешь, что ли?    — Я просто… Пи-и-издец…    — Может, зря я так, стоило хоть предупредить. Нельзя, наверно, такие штуки с человеческим сознанием…    Арс убирает бинокль, подходит в два шагу к демону, хватая его крепко за щёки, смотря в глаза слишком восторженно. Может, уже пора принимать успокоительные?    — Я же, выходит, могу с твоими перемещениями буквально за месяц, а то и за две недели весь мир посмотреть!    — Я на это не подписвався, — бубнит Шаст с пережатыми щеками из-за Арсовых ладоней.    — Ты просто золото, Шаст!    — Мне кважется, нвам пора спать, — продолжает бубнеть Шаст, смотря в искрящиеся голубые глаза.    — Я ещё не посмотрел дом! — подскакивает Арсений, уходя быстро в дальнюю комнату.    — Я тебя привяжу к кровати, если ты через полчаса не успокоишься! — предупреждает Шаст. — Припомню, так сказать…    Арсений проходит по коридору, начиная осмотр с самой дальней комнаты, здесь было темно, окон не было, Арс находит выключатель, включает свет в комнате. Одновременно со светильниками включается и подсветка. Кажется, Арс сразу нашёл комнату с древними вещами, о которых говорил Шаст. Арсений осматривает реликвии за стеклом. Он понимает, что это не просто вещи, Шаст не склонен, как Арсу кажется, к обычному коллекционированию, так что быстро становится ясно, что это вещи из его прошлой жизни.    — Не трогаешь руками? — сужает подозрительно глаза Шаст, оставаясь стоять в проходе комнаты, опираясь плечом на дверной косяк.    — Ничего не трогаю, — поднимает вверх ладони Арс. — Охренеть, сколько ей лет? — восторженно спрашивает Арсений, наклоняясь к едва ли держащейся в целостности лютне с порванными струнами.    — Спроси чего попроще, — усмехается демон. — Сколько веков, будет более правильный вопрос. Это был… Пятнадцатый век, выходит, шесть веков.    — Охренеть, — судорожно вздыхает Арс.    — Большая часть этих вещей развалилась бы без стекла и изоляции. Салазар, как истинный знаток этого дела, помог с застеклением. Да и с поиском тоже.    Арс ходит медленно по комнате, внимательно рассматривая каждый предмет. Лютня, перстень с изумрудом, золотой крест, серебряные медальоны, вычурная брошь.    — Брошка, я так понимаю, с тех времён, когда Вы были дамой, уважаемый? — ехидничает Арс.    — Ага, — кивает со смешком Шаст.    — И как Вы такое носили?    — У себя спроси, — с вызовом отвечает Шаст, усмехаясь. Арс в лице меняется. — Да-да, уважаемая, это Ваша брошь, миледи.    — Не-е-ет, — тянет Арс неверяще, а Шаст сбоку смехом заходится.    — Ты её обожал, простите, обожала, — тянет с ехидной усмешкой Шаст. — Хочешь достанем, прицепим на тебя?    — Ну уж нет, — категорично заявляет Арс.    — Многие из этих вещей было пиздец как сложно найти. И эту брошь тоже, а ты не хочешь её нацепить, как в старые добрые? — паясничает демон, состраивая жалобное лицо.    — Ни за что, — упирается до конца Арсений, отходя тут же от застеклённой броши. — Выходит, ты собираешь не только свои вещи?    — Ага, — вздыхает Шаст. — Большая часть — мои, конечно. Но вот твоя брошь, вон там, — указывает он на сундучок, — можешь открыть, — Арсений открывает сундучок, в котором лежат самые разные драгоценные камни. — Это Поза. Он в одной жизни был повёрнут на минералах, точнее, на их целебных свойствах. Золотой крестик принадлежал человеку, который был мне братом в той же жизни. У меня был такой же, но… Его слегка… Переплавили к тому моменту, как я начал искать вещи. Зато зубная коронка из него теперь что надо, — усмехается Шаст. — В шкафу рукописи, дневники из моей писательской жизни, — улыбается расслабленно демон.    — Ты был писателем? — восторженно спрашивает Арс, рассматривая старые книжицы за стеклом книжного шкафа.    — Ага, поэтом, но там ещё личные дневники.    — Дашь почитать?    — Слово «личные» тебе ни на что не намекает? — усмехается Шаст.    — Ну, стихи хотя бы…    — Стихи, вообще-то, тоже личное… Но ладно, как-нибудь дам, но точно не сейчас.    — Спасибо, — радостно благодарит Арс, продолжая осматривать комнату. — Это… Спартанский щит?    — Я бы попросил не спрашивать, — морщится Шаст. — Но ты уже спросил. Пришлось спереть его из греческого исторического музея, — смеётся Шаст. — Ну а что делать? Это моё по праву.    — Ты — бывший спартанский солдат? — осматривает критично Шаста с головы до ног Арсений. — Я думал, таких щупленьких они с горы сбрасывали при рождении.    — Какой же ты всё-таки мразотный, — тянет негодующе Шаст, качая головой. — Я был не просто солдатом, я был полководцем. Шла вовсю война Спарты и Афин, и какой афинянин додумается сунуться не то, что в Лаконию, а в саму Спарту во время войны Спарты и Афин? Ну, конечно, Арсениос, — разводит руки в стороны Шаст, смеясь. — Проповедовать свою философию.    — И что со мной стало? — усмехается Арс.    — Схватили тебя, конечно, дурень, — фырчит Шаст. — Думали, шпион, — смеётся демон. — «Я понимаю, что сейчас война, но разве это мешает мне поделиться своими мыслями с достопочтенными гражданами Спарты?». Я не могу, — заходится хохотом Шаст. — Сократ, версия: два-ноль. За тобой через два месяца явился второй афинянин: Поз… Его тоже, конечно, схватили, — пожимает весело плечами Шаст. — Было забавно смотреть, как вы потом на виноградниках пахали. Ну, хоть живые.    — Это всё поразительно, Шаст, — отзывается Арсений едва слышным благоговейным шёпотом. — Даже, если в один момент окажется, что я всё-таки сошёл с ума со своим писательством и историями в голове… Такое безумие мне более чем нравится, — качает головой Арс.    — А знаешь, почему тебе это безумие особенно нравится? — улыбается Шаст, повисая сзади у Арса на плечах. — Потому что это не безумие, а правда.    — Может, и так, — улыбается мягко Арс. — Тут целая коллекция холодного оружия, — продолжает восторженно улыбаться Арсений, рассматривая висящие на стене клинки. — И не только холодного, — замечает ещё мушкет и револьвер.    — Скьявона брата, вот эта сабля пиратская, был у меня один пират в моей счастливой средневековой жизни, — тянет с улыбкой Шаст. — А рапира Ваша, сеньор, — улыбается Шаст, стягивая со стены клинок, протягивая его Арсу. — Хочешь подержать?    Арс перехватывает аккуратно рукоять, тут же чуть не роняя рапиру.    — Тяжёлая!    — Конечно, — усмехается Шаст. — Их же из металла делают, а не из пластика, как киношные. Чтобы таким махать, надо иметь по-настоящему сильные руки. И запястья. При неправильном обращении с клинком запястья часто повреждаются, дай-ка лучше обратно, — посмеивается Шаст, забирая у Арса рапиру и вешая её обратно на стену.    — У меня голова кипит, — смеётся тихо Арс.    — Так, может, пора перезагрузиться? Спать? Завтра досмотришь, что тут осталось, почти ничего, — предлагает Шаст.    — Давай досмотрим и тогда уж пойдём, — кивает Арс. — Вот же ж… Это что, корона?    — Ага-а-а, — тянет с широченной улыбкой Шаст. — Прикинь?    — Ты был королём?    — Так точно, — смеётся Шаст. — А Поз был моим советником. Это было интересно. Правда недолго, — чуть кривится Шаст. — Меня отравили.    — Бля, сочувствую, — морщится Арсений.    — Да ты тоже там недолго прожил, — пожимает плечами Шаст. — Тебя повесили спустя два дня после моего отравления. Тебя и Поза. За поддержку моей слишком мягкой по отношению к людям власти.    — Продолжаю охеревать, день третий, — качает головой Арс. — А петли, в которой я умер, у тебя не завалялось?    — Не, — усмехается Шаст. — Я стараюсь… Арс, вещи, которые здесь собраны, это что-то вроде символов. Это то, что было частью моей жизни или то, что её значительно изменило, повернуло в определённую сторону, — Арс кивает понимающе. — Эти вещи, как и рисунки на теле, неслучайны и связаны с моими реинкарнациями. Ну и с жизнями тех, кто был мне близок и дорог, потому что они ведь тоже были для меня важной частью той жизни. Я не хочу тут размещать какие-то предметы, которые символизировали бы смерть или убийство кого-то из нас. Я собрал, нашёл эти предметы как раз по обратной причине: рядом с ними я чувствую себя живым…    Арсений рассматривает Шаста какое-то время, тот снова впадает в грусть, от которой Арс пытался его отвлечь. Арсений подходит к Шасту и обнимает его за плечи в очередной раз за сутки.    — Ты и есть живой, Шаст. Слышишь? — Шаст отзывается как-то не больно-таки уверенно, и Арс щипает его с силой в плечо.    — Ай, что ты делаешь? — чуть ли не кричит обиженно Шаст, отстраняясь от Арса.    — Вот видишь. Живой, — улыбается Арсений.    — Придурок, — шипит демон, растирая плечо.    — А это то, что я думаю, да? — спрашивает шёпотом Арс, смотря на куски порезанной колючей проволоки за стеклом. — Это то, что вытаскивал из твоей руки Поз?    — Ага, — кивает Шаст. — По частям. Тут, конечно, могли для достоверности остаться куски моего мяса или кожи, но я подумал, что это как-то фу.    — Однозначно фу, — морщится Арс, вызывая у Шаста тихий смех.    — Это… Твои часы, — говорит тихо Шаст, указывая на старые наручные часы с пробитым циферблатом.    Арс вдруг чувствует острую боль в районе груди. Стоило догадаться, что как душа Арса может делать больно осколку души Шаста, так и осколок Шастовой может делать больно ему. Но это не про нападение и целенаправленное желание навредить. Нет. Скорее, Арсений своей душой чувствует боль чужой души, огромную боль.    — Пойдём спать, — улыбается мягко со слезами в глазах Арсений, устраивая ладонь у Шаста на плече.    — Да, пойдём, — кивает демон, выключая свет в комнате и выходя вслед за Арсом.    Шаст проводит Арсения в спальню, вот тут Арс наконец-таки видит ожидаемые тёмные тона. Тут и чёрный, и красный — всё как надо в демоническом интерьере. Шаст от этих слов Арса отмахивается, говоря, что чёрный и красный — это цвет нетфликса, а он тут, в спальне, только этим и занимается: смотрит сериалы. Арс только головой качает, поднимая вверх ладони, показывая, что сдаётся.    — Шаст, — смеётся тихо Арс, стоя у окна, пока Шаст расстилает кровать. — Я начинаю чувствовать себя мудаком, потому что думаю, а может нахер встречу с Олесей? Я в Бразилии! — показывает воодушевлённо Арс на вид за окном.    — Нет, Олесю однозначно не нахер, потом вернёмся сюда, если захочешь, — улыбается Шаст, подбивая подушки.    Арсений рассматривает статую Христа-спасителя. Да, он не видит её чётко без очков и бинокля, но теперь он знает, что она там есть, непонятная возвышенность на горе — это статуя Иисуса. Арс не может перестать думать, что это странное место для жительства демона. Демон поселился с видом на Иисуса, сюжет для анекдота. При этом Арс уверен, что от Шаста слышал, что он не любит жару и палящее солнце, потому что он, вечно ходящий в чёрном, варится в эту погоду. И при этом Бразилия? Впрочем, у Арса есть одно предположение.    Что можно вывести из слов самого Шаста, он склонен к символизму. Вряд ли он бы стал выбирать место жительства наобум. Тем более там, где ему не совсем комфортно, а Бразилия со своей температурой воздуха и солнцем — точно не самое комфортное для Шаста место. И выбрал он квартиру с видом на статую Иисуса… Как следует из названия статуи: статуя Христа-Искупителя — этот монумент призван искуплять грехи, избавлять от вины. Арс более чем уверен, что это не совпадение. Шаст наверняка об этом думал, когда здесь поселялся. Наверняка, именно с такими мыслями, прибегая к такому символизму, Шаст живёт здесь. Он как будто пытается заслужить прощение…    — Её построили на столетие независимости Бразилии, — говорит сзади Шаст. — Бразилия, вроде как, до 1822-ого была колонией Португалии. Это своего рода статуя Свободы. У американцев — статуя Свободы в честь освобождения от Великобритании. А в Бразилии — статуя Христа-Искупителя. И знаешь, что забавнее всего? Как и статуя Свободы, статуя Христа-Искупителя создавалась не на тех местах, где они сейчас стоят, а во Франции, — усмехается Шаст. — Ты понимаешь, что Франция это буквально та подружка, которая празднует то, что ты порвал с токсичным бывшим-абьюзером?    — Ты сравнил колонизацию стран с токсичными отношениями? — смеётся неверяще Арсений.    — Ну а что? Очень похоже, — пожимает плечами Шаст. — Статуи по частям потом привозились и как конструктор собирались уже на конечном месте. Кстати, ещё один интересный факт: статую Свободы проектировал тот же француз, что и Эйфелеву башню. Гюстав Эйфель.    — Знаю, — кивает Арс, оборачиваясь на Шаста, тут же меняясь в лице.    — Что? — разводит руками Шаст.    — У тебя даже пижамные штаны чёрные? Серьёзно? — дёргает бровью Арс.    — Ой, блять, не выёбывайся, нет у меня розовых пижамных шортиков.    — А у тебя вообще хоть что-то, кроме чёрного есть? — тянет с открытым скепсисом Арсений, подходя к большому шкафу в углу комнаты. — Давай-ка глянем.    — Нет, это не..!    — О-хе-реть, — по слогам проговаривает Арсений, замирая у раскрытого шкафа, что был до верху набит кольцами, цепями и браслетами. — Ты это всё носишь??? — поворачивается резко на Шаста. — Это же пиздец не встать! Если это сплавить в один слиток, тут больше пуда будет! Подожди, ну, хоть второй шкаф ведь с одеждой или там ещё один шкаф металла?    — Так, — Шаст ловит Арса, когда тот уже порывается ко второму шкафу. Обнимает его крепко за грудь сзади, поднимая и перетаскивая на кровать. — Не хватало ещё, чтобы ты в моих чёрных трусах рылся, — бурчит Шаст, залазя в кровать и обвивая Арса крепко конечностями со всех сторон, чтобы не рыпался. — Всё, спим, — Шаст накидывает одеяло, нажимает на какую-то кнопку рядом с кроватью, и шторы сдвигаются плотно, погружая комнату в приятную темноту.    — У-у-у, смарт-хаус, — тянет Арсений. — Умный дом у умного демона? — ржёт Арс.    — Скучаю по временам, когда ты молчал, — вздыхает страдальчески Шаст, прижимаясь к груди Арса щекой. — Поколдуй там, чтобы я уснул, — просит шёпотом демон.    Арс улыбается, успокаиваясь, обнимает осторожно прижавшегося Шаста. Арсений прикрывает глаза, согревает чужой осколок души. Через несколько минут они оба засыпают.