Демоны не лишены души

Арс просыпается из-за звуков, исходящих откуда-то с кухни или с гостиной, там кто-то копошится, но точно не Шаст, потому что он-то лежит рядом. Арсений решает, что можно не волноваться, дверь он точно закрывал, а значит, это кто-то из своих, скорее всего, Поз. Может, круассаны печёт, кто его знает.    Вставать с кровати Арсу совершенно не хочется, он разглядывает сонно Шаста, отмечая, что тот в привычной, не кошачьей форме. Видимо, во сне тело, чтобы не тратить лишнюю энергию автоматически перешло на более стандартную для него форму. Только вот из-за того, что переход из одного воплощения в другое явно был во сне, сейчас Шаст выглядит странно. Мало того, что у него торчат кошачьи уши из вороха русых волос, так у него и с челюстью что-то странное, будто за ночь у Антона изменился прикус. Касательно этого у Арсения тут же появляется теория, и он мгновенно её проверяет, считая это своим долгом. Он оттягивает аккуратно большим пальцем верхнюю губу Антона и убеждается в том, о чём подумал: у Шаста остались огромные кошачьи клыки. Антон говорил как-то Арсу, что он демон, а не вампир, что же, сейчас Арс бы с ним поспорил.    Арсений продолжает лежать тихо, чтобы не разбудить отдыхающего демона, замечает, что у Шаста ещё и хвост от пантеры остался, топорщился смешно из-под пояса штанов. Арс разглядывает Антона молча, а в мыслях тонет во вчерашнем дне и их почти ссоре. Хотя почему «почти»? Арсений бы назвал это вполне полноценной ссорой, разве что, насколько она была оправдана? Они друг друга не поняли, Шаст был на эмоциях и не без причины, а Арс по натуре своей слишком обидчивый и чуткий. Ему бы с этим что-то сделать, потому что это уже не раз становилось камнем преткновения Арса во взаимоотношениях с самыми разными людьми. Арсению это самому в себе не нравится, но что делать, если его так часто цепляют чужие слова, «не такой» взгляд или неправильная интонация? Может, Арсу тоже надо бы записаться на приём к Дане? А то ведь это не дело, Арс умудряется обидеться на человека, потому что не с правильной интонацией прочитал от него сообщение. Они часто ругаются с мамой и бабушкой просто на ровном месте. А теперь Арс ещё и на Антона будет дуться? Это точно не дело.    Арс знает, что многих в своём прежнем, да и теперешнем окружение этим выбешивал не раз. Были и отношения, которые рушились именно из-за этого, потому что парням как-то не в кайф, когда им выносят мозги необоснованными обидами. И почему-то, если ты девушка, это считается нормой, а вот если ты парень, то это пиздец. Чемодан, вокзал. Арсению кажется, это несправедливо, это ведь получается сексизм. Но по факту Арс понимает, что начинает обижаться на женщин, потому что им обижаться можно. И получается херня полная, ну, бред же. Арсу пора как-то проработать этот момент, вот и новый пункт в его списке «Шаг вперёд», посвящённому взрослению. А ещё теперь есть дополнительная мотивация… Потому что бабушка и мама, старые друзья эти заёбы Арсения списывают на его чуткость, но будет ли так же терпелив, как они, Шаст? Арсению почему-то кажется, что Антон терпелив будет, но Арсу совершенно не хочется, чтобы в каких-либо отношениях между ними Шаст что-то терпел.    Пока Арс об этом думает, параллельно успевая думать и о предстоящих сегодня похоронах, просыпается Антон. Он зевает протяжно, и Арс не успевает его предупредить о клыках — Шаст прокусывает себе губы.    — Блять, — шипит Антон, просыпаясь от боли мгновенно. Он садится резко в кровати, подставляя ладонь под подбородок, куда достаточно обильно стекает кровь. — Что за хуйня? — у Шаста даже из-за клыков какой-то дефект речи появился, что-то между картавостью и шепелявостью. И то, и то. — Блять, — выругивается Шаст, трогая пальцем второй руки клыки. Он зарывается в волосы на голове пятернёй, сразу же находя низкие пантерьи уши. — Блять.    — И-и-и ещё хвост, — кивает Арс.    — Блять, — шипит Шаст, отплёвываясь от крови.    Антон подрывается с кровати, оборачивается облаком тьмы и оттуда уже выходит нормальным привычным человеком. Даже губу с языком подлечил и от крови очистился.    — Думаю, не стоит засыпать в виде пантеры, — улыбается грустно Арс, выползая из кровати. — Порядок?    — Порядок, — кивает кисло Шаст, разминая челюсть, активно ей двигая. — Главное, что тебе ничего не прикусил. Который час?    — Десять, — вздыхает Арсений. Выходит, похороны уже через два часа. О том, как за это время добраться от Питера до Воронежа, Арс не думает. И так ясно, как они там окажутся.    — Вы уже проснулись? — улыбается Поз, проходя в комнату, оставаясь стоять в дверях. — Я как раз шёл вас будить, уже заварил вам кофе и чай.    — Спасибо, — улыбается благодарно Арс, одеваясь в чёрную рубашку и чёрные джинсы. — Так нормально будет?    — Да, — кивает Поз, а в глазах у него грусть проскальзывает слишком узнаваемая, бабушка на похоронах своих подруг — всегда с такой же грустью в глазах.    Шаст же просто натягивает поверх майки чёрную толстовку, по нему и не скажешь, что это траурный костюм, он всегда в чёрном. То ли сегодня день обычный, то ли у Шаста вечный траур.    Поз тоже в чёрном, что, к слову, достаточно непривычно, потому что до этого Арсений видел его в белом, в кофейном и медовом цветах. Наверно, грусть ощущается гораздо сильнее, когда видишь вечно светлого ангела в чёрном. А вот когда Арсений проходит вслед за Позом на кухню, у него в голове что-то словно щёлкает. Так звучит разрыв видения происходящего.    — Хули все такие мрачные? — весело отзывается Даня, сидя на столешнице у Арса на кухне. Сидит рядом с раковиной, попивает кофеек. А одет он… Белая рубашка, поверх которой красный пиджак с какими-то уродливыми стразами и перьями, штаны точно такие же. — Чё за траур, народ?    — Так похороны ведь, — потерянно отзывается Арс, таращась на Поперечного, даже не замечает, как Поз с тяжёлым вздохом ставит перед ним на столе кружку кофе.    — Я вас умоляю, — смеётся Даня.    — А ты, блять, — кривится Шаст, перенимая из рук Поза свой чай. — Во что вообще оделся? Это косплей на Киркорова, или что это?    — Это «Праздник жизни»! — лыбится Даня. — Так назывался костюм.    — Я его прибью… — предупреждает Шаст.    — Блять, Тох, завязывай, — качает головой Даня. — Знаешь, что я точно помню из той жизни? Это было после того, как ты нас благородно покинул, мы хоронили Серого, и Окс сказала мне: «Не дай Бог, на моих похоронах будет вот так». Чёрные костюмы, кислые ебальники, она этого не хотела! Проводим её по-нормальному, как ей хотелось. Увидела бы она меня вот так, думаете, разозлилась бы? Да она бы до слёз смеялась!    — В этом есть смысл, — улыбается Поз нерешительно.    — Она говорила, мне идёт красный, подчёркивает рыжину волос, — заявляет весело и гордо Даня, зарываясь пальцами в собственные волосы.    — Она тебе это сказала, когда ты весь в крови лежал после взрыва и тебе отхуярило жаром кожу на половине лица, — усмехается Поз.    — Ну, я и до того красавцем не был, так что похуй, — отмахивается Поперечный. — Зато посмотрите на этот пиджак. Бросьте! Оденьтесь ярче, она бы заценила! Нас всё равно никто не увидит, а вот ты оставайся в чёрном, — просит Даня, смотря на Арса. — А то ещё приплетут какое-нибудь оскорбление памяти ветерана, хуй знает. Им же не докажешь, что…    — Стойте, — прерывает Арс. — Вы будете в тени? Все?    — Да, — кивают синхронно Даня, Поз и Антон.    — Почему?    — Потому что, — тянет многозначительно Даня. — С тех времён осталось пару фотографий, которые старушка показывала своей дочери и внучатам, и будет очень неловко, если кто-то из них узнает нас в лицо. Согласись, так себе открытие получится.    — Фотографии? — переспрашивает неверяще Арс.    — Да, — усмехается Поз. — Во время одной из вылазок эти двое, — указывает ангел на Шаста и Даню. — Спиздили с той стороны фотик. А потом носились как два ребёнка с «Эрнест Лейц», спизженным у фашистов, и фоткали всех вокруг.    — Но, получается, тогда и я там могу быть, — хмурится Арс.    — Ты там и есть, — вздыхает Шаст.    — Но в таком случае разве я могу..?    — Не кипишуй, сержант, — усмехается Поперечный. — Тебя по тем фоткам не узнать. Ты выглядишь куда моложе и куда счастливее. Густой щетины нет, морщины меж бровей и мешков под глазами, в которых можно было прятать гранаты — тоже. Короче, ты свеж как огурчик, а вот нам лучше не рисковать.    — Ладно, — кивает Арс. А про себя думает, сможет ли он те фотографии увидеть. Даня как будто его мысли читает.    — Думаете, Лиза устроит слайдшоу, а? — чуть кривится Поперечный, закуривая. Лиза — дочь Оксаны, она знала о её жизни всё с рассказов самой Окс.    — Надеюсь, нет, — качает головой Шаст. — Давайте уже пойдём. Пора.    — Я перемещу Арса, — предупреждает Поз. — Не надо тебе лишние силы тратить, — говорит он Шасту. — Арс, ты не против?    — Нет, конечно, нет, — мотает головой Арс, вставая из-за стола. — Это по ощущениям так же, как и перемещаться по тени?    — Я тоже перемещаюсь по тени, — улыбается благосклонно ангел. — Просто не дымом, а с помощью крыльев, так что разницы вообще не почувствуешь, — Поз распахивает крылья, одно крыло чуть не сбивает Арсу светильник на потолке.    — Ёбаный… А давно они у тебя такие здоровые, док? — поражается Даня, подходя к Позу и щупая перья. — Мягенькие, — лыбится демон. — Прямо в подушку набить хочется, чтобы спалось сладко.    — Я тебе набью в подушку и тебя подушкой набью, всё, — заканчивает препирательства Поз. — Ждём вас на месте, — говорит ангел, обнимая аккуратно Арса крыльями, и исчезает.    — А он так и не переоделся, — вздыхает Даня, избавляясь от сигареты. — Ну, хоть ты, Шастунец, уважишь старушку? Оденешься посветлее?    Шаст только глаза закатывает, тяжело вздыхая, но уже через минуту, появляется перед Даней в белом.    — Доволен? — ведёт бровью Антон.    — Главное, что будет довольна она, — усмехается Поперечный. — Ты как вообще? Готов к этому мероприятию?    — Меня трясёт, — говорит честно Шаст. Врать Дане у него никогда не получалось, он всегда видел Антона насквозь. А сейчас с его новыми способностями в виде чтения эмоций это точно не имеет никакого смысла. — Не уверен, что смогу вообще… Знаешь, зайти в дом. Слушать то, что будут говорить, смотреть на скорбящих. На её тело смотреть…    — Шаст, всё будет нормально, — подбадривает Даня. — Ну вот, что плохого в том, что она умерла? Ты сохранил слишком человеческое отношение к такому событию, как смерть. Что плохого в том, что её душа уйдёт на покой, отдохнёт в Колыбели от всего того пиздеца? Ой, несчастная и бедная! — отыгрывает драму Даня, прикладывая ладонь тыльной стороной ко лбу. — Забудет все прелести фашизма и геноцида, о, несчастная!    — С твоей подачи я и правда радоваться за неё должен, — хмыкает грустно Шаст.    — Это не с моей подачи, Тох. Это действительно так. Это же охуенно! Отдохнуть от всего того дерьма! Она пережила нас всех, у неё дети, внуки! Мы должны за неё радоваться, Шаст, и будем! — категорично заявляет Даня. — Дело ведь не в том, что она умерла, скорбь — хуйня эгоистичная, Шаст. Когда кто-то умирает, мы думаем не о благе умершего, мы думаем о том, что мы остались без него. Мы не их жалеем, а себя, потому что без них остались.    — Не думаю, что это применимо ко всему…    — Но к конкретно этой ситуации — точно да. Ты жалеешь не Ласточку, ты себя жалеешь, потому что не осталось больше среди живых тех, кто тебя знал. Но не похуй ли?    — Видимо, нет, — вздыхает раздражённо Шаст.    — А должно быть похуй, Шаст. Ты себя помнишь. Это главное. Мы с Димой тебя помним. Тебе нас недостаточно? Она была последней ниточкой, тянувшейся с тех времён. Вот и оборвалась, больше тебя там ничего не держит, Шаст. Пора отпускать.    — Сеанс уже начался? — кривится Антон.    — Да причём тут сеанс, — вздыхает Даня. — Я тебе это не как психолог, а как твой знакомый псих говорю. Как твой друг. Больше не за что держаться. Или ты пытаешься ухватиться за последнее, что смутно о тех временах напоминает? Поэтому с сержантом тусуешься, а?    — Почему все думают, что я пытаюсь найти в Арсе того Арсения, которого больше нет?    — А это не так? — изгибает бровь Даня.    — Нет!    — Мне-то не пизди, — трёт нервно ладони Даня. — Хотя дело даже не в том, что ты всем пиздишь, ты самому себе запизделся, Шаст. Говоришь себе, что не ищешь в нём того самого? А как часто ты возвращаешься в воспоминания о нём, глядя на этого Арса? Обвинял его на эмоциях в том, что было в прошлой жизни? Предъявлял ему что-то?    — Было один раз, но я…    — Это говорит о том, что подсознательно ты не видишь разницы, Шаст. Как бы себя ни убеждал в обратном… Попрощайся на этих похоронах не только с Окс, Тох. Попрощайся с ним. Похороны устраивают не для мёртвых, а для живых. И Поз сказал мне, что на его похороны ты не смог себя заставить явиться. Ты не закрыл гештальт, а пора бы.    — Это похороны Окс. И прощаться я буду с ней, — упрямо говорит Шаст.    Даня смотрит на него какое-то время, что-то думая про себя. Кивает несколько раз, словно пришёл к какому-то выводу в своих размышлениях, и отступает.    — Похуй. С Окс — так с Окс. Погнали, а то эмоциональный и крылатый заждались.    Шаст смотрит на Поперечного подозрительно, потому что это странно, Даня не отступает так легко от своих слов и решений. Но в итоге они больше ничего не говорят и перемещаются по тени вслед за Позом и Арсом, оказываясь уже через минуту рядом с ними на месте возле огромного дома на окраине Воронежа.    — Вы долго, — улыбается мягко Поз, замечая вышедших из тени демонов, они с Арсом сидят на длинной лавочке у домика Оксаны, двигаются, чтобы Даня с Антоном тоже могли сесть.    — Заставлял его переодеться, — ухмыляется Даня, закуривая одновременно с Шастом и Позом сигареты.    — Ну, и дымите вы, — качает головой Арс.    — Ты не трынди, — смеётся тихо Даня. — Нас же сейчас никто, кроме тебя, не видит. Чувствуешь запах? — спрашивает шёпотом Поперечный, заглядывая Шасту в глаза.    — Скорбь, — кивает медленно Антон. — Очень много скорби. Сколько там людей?    — Дохера, походу, — вздыхает Поз. — Арс, примкни вон к тем ребятам, чтобы не выделяться, заходя.    Арсений кивает, вставая со скамьи. Они с Позом идут вслед за группой людей в чёрном в дом, проходят в большую дальнюю комнату, в которой стоял гроб. Арс был на похоронах раньше, но не на таких, не на киношных, где огромное количество людей сидит в католической церкви, выходят по одному, толкая речь. Арсений был на похоронах, где в маленькой комнате деревенского домика, сидели бабушки и плакали рядом с гробом покойницы. А тут всё именно что, как в кино. И лавки, и фотографии, и куча людей. С другой стороны, Оксана ведь была ветераном, похороны должны были быть пышными. Если так говорят про похороны, конечно.    — Спасибо, что не в церкви, — бурчит Шаст, проходя с Арсом на последний ряд лавок, они устраиваются там все, смотрят на собирающихся людей.    Арсений вылавливает глазами фотографии, стоящие рядом с гробом, ругает себя за то, что не взял очки, ни черта так не видит. А Шаст, кажется, осознанно старается не смотреть в ту сторону. Только вот не из-за фотографий, очевидно, а из-за гроба.    — Много военных, — вздыхает Поз.    — Ну, ветеран всё-таки, — пожимает плечами Даня. — Из одних рядов.    — Они понятия не имеют, с чем тогда приходилось справляться, — едва слышно говорит Шаст. — Не из одних они с ней рядов, ни с кем из нас.    — Не бубни, Шаст, — успокаивает мягко Поз, приобнимая Антона за плечи. — Это лишь прощание с этой жизнью, относись спокойнее, я чувствую, что ты на взводе.    — Здравствуйте, — привлекает к себе внимание женщина преклонных лет в чёрном костюме. У неё сипит голос, она прокашливается и пробует снова: — Здравствуйте, — повторяет она более чётко. — Спасибо всем, семье, друзьям и даже тем, кто её не знал, что вы пришли попрощаться, для неё это было правда важно, — говорит дочь Оксаны. — Я начну для тех, кто не был с ней знаком, хотя нет, я скажу это и для тех, кто её знал, чтобы освежить им память и помочь вспомнить, каким она была человеком.    — А они спустя день после смерти забывают уже? — интересуется Даня.    — Поперечный! — шипит на него Поз.    — Молчу.    — Моя мама, Оксана Суркова, была ветераном Второй мировой войны, ветераном Великой отечественной. Родилась она в Киеве, но после начала войны была постоянно на границе Воронежа, а потом там и осталась, вплоть до вчерашнего дня. Она была очень сильной и смелой, отважной и умной, а что поражало меня особенно, она была доброй. Я не знаю, какой силой души надо обладать, чтобы пройдя через все ужасы, что были в её жизни, оставить в своём сердце мягкость, нежность и самую настоящую человеческую доброту. Да, она была доброй, но точно не мягкотелой, — Лиза улыбается, а кто-то даже подхватывает её улыбку, кто-то тихо смеётся, как и Шаст с Позом и Даней. — Те, кто сейчас улыбнулся, знают, о чём я говорю, — улыбается Лиза. — Она была твёрдой как сталь, доброта ведь не про бесхребетность. О, бесхребетной она точно не была. Я не знала своего отца, он погиб, когда она забеременела, они… Ни о ком она не говорила с той теплотой, с какой вспоминала его.    — Блять, я не могу, — Шаст пытается встать, но Даня с Позом ухватывают его за локти, сажая обратно.    — Хотя это будет не совсем правда, — улыбается грустно Лиза. — Были те, кого она вспоминала с такой же улыбкой.    — Не могу, пустите, меня сейчас вывернет.    — Сиди, блять, хоть с кем-то ты в этой, сука, жизни попрощаешься, — шипит Даня.    Шаст чувствует уже знакомый прилив тепла и покоя, а вместе с ними и лёгкую сонливость. Смотрит на Арсения, который не отрывает глаз от говорящей Лизы. Но Шаст знает, что это Арс его успокаивает через взаимодействие с осколком души.    — У неё было много друзей. Везде. В госпитале, в деревнях, в разных городах и странах. В том времени, в этом времени, — продолжает Елизавета Сергеевна. — Не сосчитать тех, кого она спасла…    — Протестую! — доносится из конца зала, все оборачиваются, у Арса чуть челюсть не отвисает, молодая женщина в ярко-красном платье, с короткими чёрными волосами. Она выглядит моделью, вышедшей с экрана фильмов времён Мэрилин Монро. Красивая уж слишком, оскорбительно красивая для похорон.    — Что ты делаешь, Ида? — качает головой Лиза.    — Ты сказала, не сосчитать, скольких она спасла, — Ида трясёт стопкой каких-то старых журналов. — Я сосчитала. Четыреста тридцать два человека. Если не считать отдельно тех, кого она спасала несколько раз, — Ида проходит в конец зала, останавливается рядом с гробом, смотря на тело с какой-то странной улыбкой. Арс смотрит ошарашенно то на неё, то на свою спиритическую команду, а те только усмехаются.    — А я-то думал, когда она объявится, — качает головой Поз, усмехаясь.    — Это, — показывает Ида потрёпанные тетради всем, поднимая их у себя над головой. — Журналы и записи, что она вела. Здесь упоминание каждого спасённого солдата, партизана, рабочего! Начиная ещё до войны. Бабуля была скрупулёзной, всё-то надо было пометить и записать. Я потратила всю ночь, но теперь я с гордостью могу сказать, да, народ, моя бабушка спасла четыреста тридцать два человека! А если взять количество спасений, то она произвела таких пятьсот сорок три. Просто находились те, кого она спасала не один и даже не два раза.    — Ида, пожалуйста… — просит Лиза. — Не срывай похороны…    — Это вы их срываете, — разводит руками Ида. — Знаете, что она просила? К чёрту чёрный! Она говорила, я хочу красивые прощальные речи, как в фильмах, но не так, что все будут плакать обо мне, а так, чтобы они смеялись в голос с того, что я наворотила! Я хочу, говорила она, чтобы у них всех волосы поседели от того, какая я была проныра! Все говорят, что она была ярой католичкой.    — Кто-нибудь видел, чтобы она хоть раз молилась? — скептично изгибает бровь Даня.    — Только вот она в разговорах со мной вообще ни разу не упомянула Бога, — продолжает Ида. — Она просила включить какую-нибудь молодёжную музыку, противную, чтобы ей захотелось встать с гроба и выключить это к чертям. Она просила надеть меня это платье, потому что я в нём особенно красивая. Вы скажете, старческий маразм, слабоумие, почти сотня лет, что с неё взять? Я скажу, что это плевок в лицо самой Смерти! Она сражалась с ней изо дня в день, и поверьте то, как она прожила… Мы должны радоваться, что теперь она в покое.    — Она определённо мне нравится, — кивает Даня.    — Я говорю это всё не потому, что я какая-то стерва, топчусь по тому, что многим дорого, не для того, чтобы насолить тебе, мам. Нет, я просто любила её всей душой, и если она хотела, чтобы я была в этом платье, я буду в этом платье и плевать, что там скажут, — Ида зажмуривается, пытается проморгаться, отмахнуться от выступивших слёз. — Мы можем говорить о том, какая она якобы в общем понимании. Ветеран, партизанка, медсестра. Но это не те слова, которые характеризуют её на самом деле. Какие характеризуют тогда, спросите вы? Любящая жена, мать и бабушка. Любящая подруга. Любящая. Вот, какое слово её больше всего характеризует. Она есть сама любовь, в том виде, в котором я больше ни в ком этого светлого чувства не встречала. У неё получалось любить всех. Плешивых бродячих котов, лишайных собак, мышей, пауков, стариков, детей, рокеров, баянистов. Она находила в себе свет, чтобы любить абсолютно всех, самых разношёрстных и непохожих друг на друга людей. Знаете, что меня впечатлило? Я нашла кое-что в дневниках, — кивает Ида, открывая на заложенной странице. — Я надеюсь, что в вас хватит ума не стать о ней худшего мнения после этой записи. Надеюсь, вы достаточно умны, чтобы понять, что из себя представляла её любовь и её сила, которой она обладала, — Ида переводит дыхание, начинает читать: — «Сегодня ночью, когда мы возвращались с Антоном и Серёжей с разведки, мы нашли на пути к нашему лагерю мальчонку четырнадцати лет. Сразу было видно: ариец, немец. Он лежал на земле без сознания, не то бежал от своих, не то к своим после разведки. Мы не знали, что с ним делать. Серёжа с Антоном долго решали, они настаивали на том, что мальчишку надо передать сержанту, но я знала, чем это закончилось бы. Я сказала им, что он переночует в госпитале, а с утра мы отдадим его Арсению на допрос. Я так сказала, но на рассвете, когда мальчик пришёл в себя, я велела ему бежать. Он ни слова не понимал по-русски, я не знала, что делать, на немецком плохо говорила, перепутала слово и напугала его. Я дала ему еды и указала на дверь, чуть не умоляла его бежать. Он так растерялся, понял, что я буквально ему побег устроила, а потом произошло то, что мне сердце до сих пор рвёт. Он упал на колени и повторял на русском только одно слово, какое знал. «Убей». Снова и снова. Умолял меня его убить. Я не знаю, что было в его жизни, не знаю, что с ним стало после того, как он убежал часом позже. После этого для меня стёрлась грань. Я не могла больше смотреть на немцев, как на единую фашистскую массу, жаждущую геноцида. В каждом молодом немецком солдате видела того мальчишку. Я увидела в глазах немца страх один раз, а потом начала замечать его постоянно. Они тоже боялись. Конечно, не все, были и те, у кого за душой ничего святого не было, но все молодые солдаты — они все были напуганы до ужаса. Помню, как не дала Серёже подстрелить одного, как он кричал на меня: либо мы их, либо они нас. А у меня в голове только одна мысль, которую я не озвучила никому и стыжусь этого до сих пор. Я думала, что если бы мы, простые солдаты, простые люди, что войны и убийств боятся, не сражались бы друг против друга, а стали плечом к плечу и пошли против тех, кто заставляет нас убивать друг друга? Не разделяя на нации, страны и веру. Если бы мы сражались не из страха, а для того, чтобы страха никогда не было? Я знаю ответ на этот вопрос. Война бы закончилась куда быстрее. Жаль мне не хватило духу это сказать», — Ида прикрывает тетрадь, закрывает глаза, выравнивая дыхание. — Вот каким человеком она была. В ней не было и капли ненависти.    Арс кивает про себя, сейчас ему жаль, что он Оксану не помнит, сейчас он восхищён, поражён и тронут до глубины души. Он смотрит в сторону, реагируя на движение красного рукава Даниного пиджака, тот утирает порывисто глаза, пока Шаст с Позом просто глотают слёзы. А они ведь её знали…    — Она была поразительной, — кивает Ида. — Почему «была», она остаётся поразительной до сих пор. Знаете, в её записях и дневниках очень много интересного. Я не побоюсь этого слова, смешного. Я думала, что я буду рыдать взахлёб, их читая, что, впрочем, тоже было, — смеётся Ида, утирая протянутым от мамы платком глаза. — Но было много смешного. Вот прямо комичного, и мне от этого так… — Ида пытается успокоить дыхание. — Простите. Я нашла так много светлого и тёплого там… И… Хах, знаете, время было ужасное, но она была с прекрасными людьми. Она и вспоминала их потом часто, рассказывала мне про них, но я всё же зачитаю пару моментов. Она просила их прочитать, потому что… В общем, она ждала смерти как возможности снова их встретить, потому что верила, что смерть — это не конец. Ей было важно, чтобы в её последний день на земле кто-то вспомнил о тех, с кем она большую часть своего пути разделила. Не по хронологическим меркам, а по меркам эмоций, сердца. Что ж, читаю, — кивает Ида, снова опуская глаза уже к другой тетради, открывая на странице, где был вклеен оранжевый стикер. — «Сегодня с утра я полчаса наблюдала за тем, как Антон убегает по всему госпиталю с самым звонким смехом, что я когда-либо у него слышала, от Арсения, которому он разрисовал во сне лицо угольным карандашом. Как лишний раз двинуться после вылазок, так в них сил нет, а как бегать по всему госпиталю, так всегда пожалуйста. Серёжа орал на них благим матом, грозясь, что сейчас прострелит им головы, а он, видите ли, никогда не промахивается. Хотя он имел право злиться, было только пять утра, как эти ненормальные начали носиться. Закончилось тем, что Арсений его догнал, но не успел затормозить и влетел в него со всей скорости, неслабо врезав Антона в стену. Я лечу людей круглый день, мне не хватает ещё их после таких дурачеств лечить? Дима улыбался снисходительно на моё бурчание, говоря, что пусть хоть немного повеселятся, им это нужно. Я продолжила ворчать, пряча от Димы улыбку при взгляде на перемазанного углём Арсения, который чуть ли не кланялся в извинениях перед ушибленным Антоном». Следующее… «Сегодня мы выбрались на речку. Около часа я наблюдала за тем, как Шаст заныривает на долгое время, а потом появляется из воды позади Димы, хватает его за плечи и пугает. Дима дёргался постоянно, боясь, что этот несчастный утопился, злился, ругался на него, а тот лишь смеялся. В это же время с другой стороны Серёжа пытался обмазать Арса грязью и речным илом, насмехаясь над его брезгливостью. Даня в эту минуту соорудил тарзанку, на которой чуть не повесился, прыгая. Всё хорошо, пока они могут смеяться». Другой день... «Сегодня Антон устроил нам вечер поэзии, а у Арса дёргался глаз от Цветаевой, я видела это! Только вот в конце концов, хлопали все, пока Шаст, немного паясничая и дурачась, кланялся в пол, принимая эту похвалу. И как он помнит столько стихов? До сих пор поражаюсь тому, что хранится в его голове». Следующий месяц. «Сегодня в себя пришёл Даня, у него были серьёзные повреждения кожи после взрыва, он лишился раковины правого уха, Шаст назвал нашего Пса в шутку «белый Бим чёрное ухо», думала, Даня на него обидится, а он только расхохотался, посылая Антона куда подальше с его глупыми шутками. Может, у него контузия?». Следующая неделя. «Сегодня Антон вернулся с вылазки с полным шиворотом украденного шоколада. Таким радостным я его видела разве что с фотоаппаратом. Он разделил каждую плитку на семь частей и поделился со всеми в штабе. Мы с Арсом отдали свои части ему, он пытался отвертеться, но потом мы увидели, с какой радостью он уплетает этот шоколад с чаем, и ни разу не пожалели». И вот это... «Сегодня Серёжа позвал меня на свидание. Ну, мне так кажется. Я мало что поняла из его речи, впервые увидела, чтобы у нашего стрелка тряслись руки. Я только сказала, что обязательно приду на место встречи, он зачем-то начал кланяться передо мной, а потом убежал. Арсений рядом чуть не умер со смеху от этой картины. А мне хорошо. Давно так хорошо не было».    Ида прикрывает бережно тетрадь, откладывая её на стол. Смотрит вниз, не желая пересекаться ни с кем сейчас глазами.    — Было страшно и больно, но даже там она находила свет и любовь, — улыбается наконец Ида. — Я закончу свою речь словами, что были последними написанными от её руки: «Я верю, что, как бы не казалась непросветна тьма впереди, там есть свет, и имя этого света любовь. Любовь победит».    Ида кивает, подтверждая свои слова, отходит в сторону, садясь поодаль ото всех, сбоку. Лиза продолжает говорить, подтверждая каждое слово дочери и благодаря её за такую на самом деле трогательную речь. Арс уже почти не слушает. Только смотрит на Иду, прокручивая в своей голове каждое её слово и переваривая ворох воспоминаний из чужого дневника. Чувства самые разные, Арсений не может отличить их друг от друга, но может сказать, что хороших, светлых больше.    Позже приходит священник отпевать усопшую. Даня с Шастом быстро ретируются, говоря, что им желательно подальше быть от дыма кадильницы. Арсений остаётся с Позом.    — Ты как? — спрашивает Даня, едва они с Антоном выходят на улицу.    — Не знаю, — качает головой Шаст, закуривая сигарету. — За тебя, — кривится он от прошибающих неприятных мурашек из-за священника, смотрит на небо, посвящая сигарету Богу.    — То есть не за кого? — усмехается Даня, тоже закуривая.    — Нельзя стать демоном и остаться атеистом.    — Почему? Я думал, на то и расчёт. Жизнь — сплошное разочарование, — вздыхает наигранно Поперечный. — Ида, конечно, задала… Даже я слезу пустил.    — У Иды красноречие от деда, — хмыкает Шаст, вспоминая старого друга.    — Бля, не напоминай мне об этом черте, — смеётся тихо Даня. — А ведь он и правда никогда не промахивался. Скучаешь по нему?    — А кто ж по Серёже не скучает? — улыбается Шаст. — Ты знаешь, что он в этой жизни жук?    — Жук стал жуком? То есть, ничего не изменилось? — смеётся тихо Даня. — Бля, помню, нашу первую встречу…    — Ты про «брось пистолет или я тебе яйца отстрелю, рыжий хер»? — усмехается тепло Шаст. — Да уж… Мы все там не с того начали.    — В этой жизни можем начать всё как надо.    — Как ты, блять, это делаешь? Умудряешься вплетать психотерапию в любой разговор, — качает неверяще головой Шаст.    — Это не психотерапия. Это факт. А мой пиджак она бы заценила…    — Арс, ты как? — спрашивает тихо Поз, когда священник заканчивает молитву и отходит говорить с Лизой и Идой.    Арсений кивает вместо ответа, показывая, что он в порядке. Ему надо подойти к фотографиям, Арса к ним буквально физически тянет, как тянуло к тем предметам за стеклом в квартире у Шаста. Арсений дожидается, пока от маленького стола с фотографиями отходит тройка людей, и подходит сам, рассматривая чёрно-белые и желтоватые снимки в деревянных рамках. И правда, он совсем не похож на того себя… Фотографий много, и они все не самые удачные, на большинстве половина изображения размыта, но видны эмоции и то, чем занимался человек, которого Шаст фотографировал. Тут и Оксана перевязывает кого-то в госпитале, Оксана и Серёжа со счастливыми смущёнными улыбками. Поз отмывает руки после, очевидно, операции. Арсений, зарывшийся в бумагах и картах. Даня, висящий вниз головой на ветке дерева. Фотографий много самых разных, с ними всеми и другими партизанами. Но внимание Арсения привлекает одна фотография, которая была распечатана крупнее остальных и стояла в массивной рамке из дуба. Это единственное постановочное здесь фото, попросили сфотографировать их вместе кого-то из своих. Серёжа и Оксана сидят в обнимку, Поз сидит на полу, а Даня подставляет ему рожки пальцами, высовывая язык, а сбоку от него, позади спин Оксаны и Серёжи, стоят Арсений и Антон. Арс держит руки на плечах девушки, улыбается, смотря в сторону, а Шаст радостно прижимается губами к его виску.    Арс не понимает своих чувств, слишком много всего. Память ворошится нехорошо, Арсу голова от этого всего кружится. Он не должен думать сейчас о плохом, но… Арсений смотрит на Шаста — светлого, солнечного, счастливого, любящего — и понимает, что не видел его таким никогда. Он видел, а Арс — нет. Арс не чувствует ревности, хотя может немного, но вот досада и грусть точно вонзаются крепко клыками в самое сердце. Арсений не может отвести глаз от этой фотографии, чувствует, как осколок чужой души дребезжит в груди. Даже она, даже душа Шаста, которая всегда к нему ластилась, реагирует на вот этого Арса совсем иначе. И это не про боль, а про любовь, которую Арс не знает. Если бы у Арсения вот так искрились глаза и была такая улыбка из-за одного лишь человека — он бы тоже, пожалуй, продал за его жизнь душу.    Сколько бы Шаст ни убеждал его в обратном, сколько бы они ни убеждали друг друга и самих себя, но правда есть правда. Антон не смотрит на него так, он смотрит на него лишь как на тень этого…    — Пойдём, Арс, — вздыхает тяжело Поз, отводя Арсения за плечо.    Арсений с ангелом выходят из здания, встречаясь у самого порога с Даней и Шастом, которые дымили, не переставая. Арс смотрит на Антона, который улыбается ему ломано, а потом на Даню, который моментально чувствует каждую Арсову эмоцию, каждое сомнение. Только не говорит ничего, глаза опускает как будто бы даже виновато. Арс усмехается горько, понимая, что это значит. Даня такого же мнения обо всём этом, ему нечего Арсу сказать.    — Теперь мы идём пить, — заявляет Поперечный, обнимая ни с того, ни с сего крепко Арса за шею. — Не думай херню, — шепчет едва слышно Арсу на ухо. — Не знаю, как вы, а у меня настроение на водку!    — Водка. Всегда водка, — кивает Шаст. — У Арса?    — Водка и Арс — звучит как не самое лучшее сочетание, — усмехается Дима.    — У Арса там вино оставалось.    — Уже нет вина, — Арс сглатывает тяжело, когда Даня смотрит на него как-то странно, у него даже глаза будто мерцают немного. — В душу мне лезешь? — шёпотом спрашивает у Дани Арсений.    — Не то чтобы прямо лезу, просто заблокировал запах твоих некоторых эмоций, чтобы Шаст не почувствовал, — Арс удивляется, не понимает, зачем Дане это нужно. — Он сейчас в раздрае, ему надо пережить это, Арс, если заметит твои переживания, переключится на них, а это будет ой как некстати. А сам не загоняйся, то время прошло, Арс. Поверь, Шаст тоже это поймёт.    — Чё вы там шушукаетесь, две Рыбы? — усмехается Шаст.    — О своих рыбьих делах, — отмахивается Даня. — Решаем, где нынче чешуя дешевле. Отъебись, иди вон с очкастым поговори, — Шаст вздыхает возмущённо, хочет уже начать перепалку, но Поз утягивает его к себе, начиная с ним разговор. — Ты это ты, Арс, — возвращается к разговору Даня. — Дело не в тебе, а именно что в Шасте. Ты это ты, а вот кто сейчас Антон — хуй поймёшь. Недодемон, недопризрак, недочеловек. Но ты не ссыкуй, я из него эту пакость вытащу, как из тебя — Скверну. Я уже знаю, с чего мы начнём…    — Звучит так, словно ты не разговаривать с ним будешь на сеансе, — тянет недоверчиво Арс, хотя сам внутри успокаивается на самом деле.    — Поговорим сначала, конечно, — кивает Поперечный. — Но, знаешь, с ним придётся прибегнуть к немного экстремальной психотерапии.    — Гипноз? Внушение? Что ты собрался делать? — шепчет Арс.    — Я заставлю его похоронить тебя, — говорит без капли смешинки в голосе Даня. — Ну, не тебя-тебя, а того тебя, ну, ты понял. Похороны проводятся для того, чтобы попрощаться с теми, кого не стало. Он с тобой, тем тобой, не простился, вот и тянет эту хуйню внутри. Интересно, насколько обманутым он себя чувствует?..    — Обманутым? — переспрашивает Арс. — Из-за чего?    — Из-за того, что ты всё равно сдох. Буквально через полгода после того, как он продал душу. Жнецы своё дело знают, особенно изменить тайминги не дают, но прямо так? Неужели им насрать на… Конечно, насрать, — качает головой Даня. — Короче, доверься мне, Арс, старому доброму Чёрному Псу, — улыбается Даня, крепче обнимая за шею.    — С чего бы мне доверяться? — бурчит Арс.    — С того, что у тебя нет выбора, — пожимает плечами Поперечный. — Ты думал, я буду тебе сейчас речи толкать? — смеётся Даня, реагируя на ошарашенный взгляд Арсения. — Нахер речи, я единственный шанс на твоё счастье.    — У кого-то завышенная самооценка…    — Всё, прошлись, подышали, теперь погнали на квартиру бухать, — говорит серьёзно Поз, разворачиваясь к Дане и Арсу. — Ты его там не задушил?    — К сожалению…    — Иди сюда, Арс, полетели, — подзывает ангел, но Шаст их останавливает, ловя Поза за плечо.    — Вы с Даней летите, я хочу с Арсом… В общем, кое-что хочу показать. Вы пока летите, закупитесь водкой, закуской и сигаретами, чтобы всё как надо.    — Сил хватит? — обеспокоенно спрашивает Поз.    — Хватит, там было достаточно плохих эмоций, чтобы наесться на год вперёд, — усмехается криво Шаст. Поз кивает несколько раз и улетает, а Даня ещё стоит какое-то время, разглядывая Антона с Арсом. — Только узнаю, что мои эмоции роешь, — предупреждает строго Шаста, и Даня тут же руки поднимает вверх, сдаваясь. Он улыбается широко и буквально падает в собственную тень, в ней растворяясь. — О чём шептались? — спрашивает Шаст, смотря на Арсения устало.    — О рыбьих делах, — пожимает плечами Арс.    — Ясно, — смеётся тихо Шаст. — Ладно, ваше право. Я за свободу слова, — улыбается мягко он. — Я хотел… Раз уж мы в Воронеже, я хотел показать… Я подумал ты захочешь посмотреть место, где я похоронен. Звучит, наверно, жутко, но…    — Конечно, — соглашается Арс без колебаний, кивая. — Это важно для тебя, важно и для меня, — едва ли вслух произносит Арсений. — Только если ты правда хочешь, а не заставляешь себя зачем-то.    — Хочу, — кивает Шаст, он оглядывается быстро по сторонам, окутывает Арса облаком дыма, перемещая его к нужному месту.    Они оказываются на поляне, возле старой ольхи, где-то за линией кустов и деревьев шумит речка, поют птицы. Арс озирается по сторонам, но не видит ничего, кроме природы. Шаст устраивается аккуратно в позе лотоса у корней старого дерева, прикладывает ладонь к земле, и Арс понимает, что это и есть место захоронения.    — Я думал, — тихо говорит Арс, устраиваясь на траве рядом с Шастом. — Это будет кладбище или одинокая могила… Или братская, но… Тут совсем ничего нет.    — Ничего, — вздыхает Шаст. — Знаешь, я знал о дневниках и записях Оксаны, но не знал, что она пишет и про нас. Мне стало как-то легче от этого, словно хоть где-то я остался, хоть на тех страницах. Когда Ида читала, было ощущение, будто… От меня, от того меня, ещё что-то осталось, — Арсений молчит, но это и к лучшему. Антону сейчас совершенно не нужен ответ на эти слова, ему просто хорошо от того, что Арс рядом, приобнимает успокаивающе, упираясь виском в плечо. — Если бы тут было надгробие, просто вот… Пустая плита. Что бы ты написал?    — Я как..?    — Теперешний ты, Арс, — улыбается тепло Шаст. — Я же у тебя спрашиваю. Здесь лежит: «Демон, что не давал мне жить спокойно», «меркурий в Овне», «кот Бегемот»? — накидывает варианты в шутку Антон.    — Я бы написал… «Здесь покоится человек, который заслуживает счастья», — отвечает всерьёз Арсений.    — Бля… — Шаст вздыхает судорожно. — Спасибо. Знаешь, мы с тобой при первой встрече ни с того начали, я говорю именно об этой жизни, Арс. Я тебя напугал, ты меня заигнорил, я выносил тебе мозги стихами в третьем часу ночи, ты посылал меня куда подальше. Но сейчас мне кажется, что всё начало налаживаться. И херово то, что, едва налаживается что-то одно, сразу же идёт по пизде что-то другое. Но эти слова Окс устами Иды… Последние слова.    — Про свет во мраке и любовь победит?    — Угу. Я внезапно чувствую… Арс, я чувствую, словно мне снова есть, за что сражаться. Точнее, оно всегда было, просто я глаза лишь сейчас начал открывать. Не знаю… У меня внутри эта речь всё перевернула. А Окс словно сквозь года говорила, сквозь года и эти страницы… Ладно, пойдём пить, а то задница уже замёрзла на земле сидеть, — Шаст больше не прячется за улыбкой, он не скрывает грусти в голосе, и Арсу от этого становится намного легче.    — Подожди минуту, — просит Арсений. Он находит небольшой плоский камень светло-серого цвета, ещё один маленький и острый и выцарапывает им на светлом камне имя Шаста. — Вот так, — говорит Арс, оставляя камень с надписью у подножия ольхи. — Так хоть что-то будет. Не херово, что я буквально с тобой тебя похоронил?    — Нет, — улыбаясь мягко, качает головой Антон, смотря с теплотой на камень с криво выцарапанными буквами. — Может, так мы похоронили хоть частичку того, что было в том времени?    — Склонность к символизму, да? — с тёплой улыбкой спрашивает Арс, приобнимая Шаста за плечи.    — Не то слово. Бухаем?    — Не то слово, — улыбается Арс.

***

   Олеся просыпается от кошмара, её пробивает холодным потом, дыхание скачет мерзко у самого горла, не давая сделать нормальный вдох, чтобы успокоить себя. Рука уже по привычке тянется к ящику прикроватной тумбочки. Леся вытягивает дрожащими пальцами успокоительные, но едва касается пузырька, понимает — пуст.    — Нет-нет-нет, — лепечет Олеся, садясь резко в кровати.    Она включает торшер, роется в ящике трясущимися руками, извлекая оттуда один за другим пузырьки с таблетками — каждый из них пустой. Леся отбрасывает пустые пузырьки, пластинки и упаковки от лекарств на кровать, роется лихорадочно в ящике и шкафчике тумбочки. Всё пусто. Как она могла проглядеть то, что у неё заканчиваются успокоительные? Ладно ещё успокоительные, но транквилизаторы! Ей нельзя оставаться без таблеток, нельзя!    — Алло, здравствуйте, — дрожащим голосом говорит Леся, звоня в доставку аптеки, в которой обычно покупает лекарства. Она называет прописанные препараты и получает самый страшный ответ. — Нет, в смысле больше не поставляются? Вообще по России? Вы уверены, что не перепутали? Ладно, тогда я могу взять что-то другое из той же группы с этим эффектом… Нет, у меня рецепт только на этот препарат! Какая разница, если это фактически тоже самое просто под другим названием? — Олеся уже начинает впадать в панику, Журавлик забился в угол, прижав уши. — Вы не понимаете, мне сейчас нужны таблетки. Пока я попаду на приём за рецептом… — Леся замолкает, крупно вздрагивая, отвлекается на странные звуки перешёптываний. Нет… — Мне срочно нужны, у меня показания, — продолжает упрашивать фармацевта Леся, пока из глаз уже текут слёзы. Она подрывается с кровати, принимаясь занавешивать полотенцами и простынями зеркала. — Нет, у меня наследственное! Мне нельзя… — Олеся слышит вполне логичное предложение медика лечь на добровольное лечение. — Я не хочу в психушку, мне нельзя там быть… Вы не понимаете… Всего доброго, — заканчивает резко разговор Олеся, сбрасывая вызов и откидывая телефон в сторону. — Ну ничего, Журавлик, ничего, — успокаивает она пса. — Мы что-нибудь придумаем, да? Стой, поставки нет в Россию, но у нас ведь есть демон, который может достать всё и отовсюду, так? Вот видишь, уже придумали.    Олеся принимается звонить Арсению, но тот не отвечает, Леся звонит ему раз за разом — всё так же тишина. Она могла бы начать молиться ангелу, он ведь придёт, да?    «Никто не придёт».    — Заткнись, — шипит Леся, крепко хватаясь за свои волосы.    Из зеркала сквозь ткань тянется чья-то рука.    — Нет, пожалуйста, не надо…    Олеся убегает в ванную, забирается под ледяную воду, не снимая ночнушку. Она подставляется под струи холодной воды, прикрыв глаза, шепчет старую прибаутку, которую шептала мама, когда у неё начинались приступы. Она говорила, что это отгоняет их, это что-то типа заклинания, которое не позволит им добраться до неё и Олеси.    — На меня не смотри, каждую пылинку в доме собери, их пересчитай, точный счёт мне дай, — повторяет Олеся из раза в раз. — Работу, не выполнив, не смей на глаза появляться, считай, не пытаясь приказу сопротивляться…    Журавлик лает на что-то в комнате, Леся и так знает на что. Это всё зеркала, проклятые зеркала.    — Шаст, Поз, Арс, кто-нибудь, — зовёт Леся, когда от холода уже зуб на зуб не попадает. — Пожалуйста… — тишина. Никто не появляется. Она одна. — Салазар.    Снова тишина. Никто не придёт. Голоса становятся громче, с той стороны зеркала стучится нечто настойчиво, призывая впустить. Леся прикрыла все зеркала в доме, но она находит своё отражение совершенно случайно на металлической поверхности переключателя душа. Десятки почерневших лап тянутся к её голове, зарываются в волосы, перебирая их грязными окровавленными пальцами.    — Не надо, — умоляет шёпотом Леся, зажмуривая крепко глаза. А потом шёпот стихает испуганно.    — Простите, что заставил ждать, — слышится знакомый голос. Леся поднимает заплаканное лицо к Высшему демону, едва ли дышит. — У Вас всегда так много гостей? — улыбается тепло Зар, присаживаясь на бортик ванны.    — Они ушли…    — Проклятые меня боятся, кажется, — усмехается Салазар. — У меня сердце разрывается, на Вас глядя. Позволите помочь?    — Пожалуйста, — просит на выдохе дрожащим шёпотом Олеся, поднимаясь на ноги.    Салазар отступает в сторону, отводит глаза, чтобы не смущать Лесю своим взглядом, только руку протягивает, чтобы она могла опереться на него, взявшись за ладонь.    — Было очень неожиданно услышать Ваш голос, — улыбается Зар, проводя Олесю в спальню, он усаживает её аккуратно на кровать, отходит на секунду, возвращаясь уже с полотенцем, накрывает плечи Леси. — Осознанно купируете поток, чтобы они не лезли к Вам? — уточняет Зар, стягивая с зеркала простынь. Проклятые исчезают при виде Высшего мгновенно.    — Поток? — переспрашивает Олеся, едва шевеля синими губами.    — О, милая, Вы же так заболеете, — качает головой Зар. — Чай?    — Виски.    — Это тоже можно, — расплывается в улыбке Высший, отворачиваясь от Олеси, давая ей спокойно переодеться, но не оставляя её в комнате одну, прекрасно чувствуя её страх. — Да и согреет лучше.

***

   — Думаю, мы теперь все должны тоже толкнуть какую-то речь в честь старушки, — заявляет Даня уже под градусом.    — Твоя демоническая способность — не пьянеть, может? — усмехается Арс, указывая Шасту глазами на Даню и Поза, которых на самом деле развезло от водки.    — Я бы предпочёл другую способность, — усмехается Шаст. — Да и мне жаль, что я не могу напиться, как они.    — Тост! — заявляет Даня, поднимая бутылку, из которой мерно хлебал водку.    — Нет, только не от тебя, — морщится пьяно Дима.    — В своей той жизни я знал многих людей!    — Заткнём его, пока не поздно? — тягуче спрашивает ангел, смотря на Шаста, который тихо смеётся, качая головой.    — Конченых ебланов и непревзойдённых гениев! И если я отношусь к первым, то Окси была однозначно вторым! Никто из нас не делал столько всего, сколько успевала сделать она. Мы-ы-ы не принижаем свои подвиги, лишь здраво оцениваем чужие, — Даня напускает на себя очень серьёзный вид, кивая в подтверждение своих мыслей. — Я знаю, что говорить так не принято, но вы должны меня понять, я рад, что она умерла. Потому что она больше кого бы то ни было из нас заслужила самый охуительнейший отдых!    — Будем, — кивает Шаст, подливая из своей бутылки Позу, а Арсу наливает вина, боясь за слизистую его пищевода. Даня по этому поводу бурчит что-то на пьяном Арсу на ухо, мол, видишь, как он о тебе заботится, не думай херни, а то он Арса отпиздит.    — Интересно, кем она будет в следующей жизни, — усмехается Даня, когда они выпивают все. Демон замечает, как нервно между собой переглянулись Поз и Шаст. Наверно, стоило бы оставить этот вопрос на потом, но у Даня на пьяную голову отказывают всяческие тормоза. — Ну-ка, блять, — кривится Даня. — Чё за хуйня? Чё за переглядки?    — Шаст? — обеспокоенно хмурится ангел, косясь на Арса.    — Есть вероятность, что Окс не переродится, — вздыхает тяжело Антон, приняв решение: Арс должен знать, что что-то назревает. Дима прав, они сила, когда вместе, они всегда справлялись с пиздецом только в момент, когда были все друг у друга. Как говорится, это каноничное событие. — Она может стать ангелом.    — Хм, — Даня хмурится, отставляя бутылку в сторону. — А мне кажется, или это какая-то неоднозначная новость? Хули пернатые так ряды пополняют?    — Ты тоже заметил, — кивает Поз.    — Да. А ещё Высшие стали больше сделок заключать. У людей в душах всё чаще находится Скверна. У нас намечается туса, о которой нас не предупредили? Типа мы будем в приглашённых, сами того не зная?    — Вот у меня тот же вопрос, — кивает активно ангел. — Что-то как будто… Шаст, если даже Даня склонен думать, что тучи сгущаются…    — У Пса всегда была отличная чуйка, — хмыкает с горькой усмешкой Шаст.    — Ещё был совет у Чёртовой дюжины, а Жнецы, говорят, завалены работой.    — Это звучит, как будто… Стоит ждать апокалипсиса? — нервно потирая ладони, спрашивает Арс.    — Хуй его знает, — качает головой Шаст. — Но это точно не к добру.    — А что модник? — хмурится Даня.    — Зар? Отмолчался, — кисло выдаёт Поз.    — Пизда! Мы все умрём, — смеётся нервно Поперечный.    — Технически мы и так мертвы, — вздыхает Шаст.    — Технически нет, — качает головой Арс. — И какой у вас план? Вы что-то собираетесь делать?    — А какие варианты? — усмехается криво Поз. — Сидеть и ждать, во что это выльется.    — И от них я слышу о том, что они застряли в прошлом? — кривится резко Даня, вставая из-за стола.    — Сейчас будет ого-го речь, — усмехается Шаст, глядя на Арса, кивком указывая на Поперечного.    — Вы застряли в прошлом, господа, да? Что-то, блять, я не вижу этого нихуя! Потому что в прошлом я знал тех, кто не сидел на жопе ровно, пока не случится какой-то глобальный пиздец! Я знал партизана, который, может, и был с шилом в жопе, но стремился узнать всё обо всём! Где он? Где этот партизан, вырывающийся на самые опасные вылазки? Нет, ну, у меня, конечно, глаза на разном уровне, может, уже настолько, что образовалась слепая зона, и этот паренёк стал настолько мал, что в этой слепой зоне спрятался, но что-то я его нихуя не вижу! А где док, который спасал жизни, даже когда нам всем казалось, что уже нихуя нет смысла даже пытаться? Где он, а?! — всплёскивает руками Даня. — Про тебя нахуй ничего говорить не буду, а то опять подумаешь, что сравнивают, обидишься, расплачешься, — машет рукой Поперечный на Арсения, который задыхается от возмущения. — Где эти ребята? Ты застрял в прошлом, Тох? Что-то нихуя не вижу, ну-ка, — Даня поднимает со стола очки Арса, нацепливая их себе на нос. — Не-а, всё ещё, блять, не вижу.    — А ведь однажды его убьют после такой речи, — шёпотом говорит Поз.    — Мы ничего не значащие солдатики, да? Мы же так привыкли к этой шкуре, давайте обнимемся и поплачем над своей ничтожностью! А можем потратить это время знаете на что? На борьбу, на поиск информации, на улучшение способностей! Но если вы настаиваете, идите сюда, дядюшка Даня обнимет вас крепко и вытрет слёзки с ваших бедных глаз.    — Я так погляжу, ничего не изменилось, — посмеивается сзади женский голос.    — Погодь, Окситоцин, не лезь, — отмахивается Даня. — Блять! Оксана!    — Окс…    — Та-да-а-а? — смеётся девушка.    — Пиздец, — выругиваются Шаст с Позом одновременно.    — Мы очень рады тебя видеть, — встаёт тут же Шаст, загребая Оксану в объятия. — Но это пиздец, не уверен, что твоё присутствие… Да похуй, — отмахивается демон. — Я чертовски рад тебя видеть.    — Меня не посвятили в курс дел, но вы же всё расскажете? — улыбается Оксана, обнимая старых друзей. — Какой же уродливый у тебя пиджак, — смеётся она, глядя на Даню. — Для меня надел?    — Разумеется, — подмигивает Даня. — Значит, все в сборе, а это значит, что пора..!    — Арсений, — вздыхает судорожно Оксана, подходя к Арсу, она берёт бережно в ладони его лицо, рассматривает глаза. — С тобой мы ещё не знакомы, — улыбается она тепло. — Но мы это исправим.    — Мне кажется… — сбито говорит Арс, вставая из-за стола, чуть испуганно пятясь из комнаты. — Мне надо поговорить с Олесей…    — Так давай, я её сюда принесу и всё, — предлагает Поперечный. — Ведьма для крестового похода, как бы, сука, это ни звучало, будет весьма полезна.    — Нет-нет, не стоит, — отказывается судорожно Арсений. — Вас слишком много. Когда-то людей вокруг меня было больше, чем… Ангелов, демонов… Что-то мне херово…    — Тише, эмоциональный, — воркует Даня. — Это из-за того, что слишком много инфы. Мозг кипит, эмоций много, давай я чутка облегчу.    — Не надо! — выставляет вперёд руки Арс. На самом деле ему хочется уйти, потому что он чувствует себя здесь лишним. Он единственный, кто ничего не помнит и не знает. Он не тот, кого они все видят… Арсу нет места среди них.    — Арс, — тёплым шёпотом зовёт Шаст, утягивая Арсения обратно за руку. — Останься, пожалуйста… Всё хорошо.    У Арсения не остаётся и шанса остаться в это всё не втянутым.    — А ведьму я всё-таки притащу, — кивает Даня. — Дадите адресок?    — Я сам схожу, — вздыхает Поз. — Ты должен сказать ей про загрязнённый поток. Она должна знать.    — Загрязнённый поток? — переспрашивает, хмурясь, Арсений.    — У тебя есть зачатки медиума, — начинает разглагольствовать Даня. Арс краем глаза отмечает, что Оксана слушает так же внимательно, как и он. Кажется, Арсений теперь не один, кто ничего не знает и не понимает в правилах другого мира. Это неожиданно успокаивает. — Ты можешь взрастить в себе способности, а можешь не взращивать. Это дар, право выбирать. В случае ясновидящих это не дар, а скорее, проклятие. Они не могут выбирать, слышать им что-то, видеть и чувствовать ли. Это похоже на шизу. Они слышат Проклятых, притягивают их к себе своим светом. Если быть необученным ясновидящим, то Проклятые будут постоянно пытаться сожрать свет. Но если сидишь на таблетках, алкашке, наркотиках, поток как бы закупоривается. Они перестают слышать голоса, потому что Проклятые перестают к ним тянуться. Потому что свет перестают чувствовать.    — Что за Проклятые? — хмурится Арс, они с Оксаной задают этот вопрос одновременно, переглядываются с едва заметными улыбками из-за этого.    — Проклятые души, — вздыхает Поз. — Те, что не смогли уйти, когда за ними пришёл Жнец. Те, что остались в мире, не уйдя в Колыбель. Это души, поглощённые Скверной. Они были одержимы какой-то идеей, мыслью, и даже смерть не смогла освободить их от этой мании. Поэтому, когда Жнецы за ними приходят, они не могут покинуть мир. Цепляются за свою безумную идею. Их было раньше не так много, ангелы чистили от них землю, но…    — После сороковых их стало слишком много, — кивает Даня. — Война сделала многие души осквернёнными, маниакальными. Жажда мести, возмездия, кровавой расплаты. Те, кто потеряли всех и утонули в своей ярости и ненависти. Учёные, что экспериментировали с человеческой природой, и стали этими опытами одержимы. Идеология геноцида оставила очень много Проклятых, которых поглотила теория идеальной расы.    — Их стало так много, что ангелы не успевали справляться, — продолжает Дима. — И в итоге, пока охотились на одних, другие научились выживать. Адаптировались. Произошла эволюция. Словно они прошли естественный отбор, научились скрываться от тех, кто за ними охотился.    — И Олеся может их слышать? — взволнованно спрашивает Арс.    — Слышать. Видеть. Чувствовать, — кивает Даня. — Они опасны для неё. Но лишь пока она их боится.    — Если она станет сильной ясновидящей, она сможет ими управлять, — кивает Поз.    — Они фактически станут её фамильярами, — подтверждает Поперечный. — Только не милые зверушки, а десятки, если не сотни, Проклятых душ, поглощённых Скверной.    — После всего, что вы только что сказали, — едва шевелит губами Арс, смотря на экран телефона. — Насколько я должен испугаться вот этого? — Арсений разворачивает телефон, где высвечивается двадцать четыре пропущенных от Олеси.    Поз мгновенно исчезает, Шаст порывается за ним, уходя в тень. Их нет около десяти минут, а потом они возвращаются явно не с лучшими новостями.    — Её нет дома, несколько зеркал занавешены, вся кровать в пустых упаковках от таблеток, — тараторит Шаст, смотря на Даню, словно делает отчёт о разведки, как в старые времена. — Я забрал Журавлика, — сообщает он обеспокоенно, ставя корги на пол. — Что делаем, Пёс?    — Я бы разделился, — кивает Даня активно, а Шаст видит в нём старого доброго главаря партизанского штаба. — Кто-то должен искать Олесю, а кто-то должен пойти к Салазару и вытрясти из него всю правду.    — Шаст должен идти к Зару, — говорит уверенно Поз.    — Я думаю, что ангелочкам надо идти с Арсом на поиски Олеси, а мы с Шастом пойдём трясти Салазара за правду.    — Почему именно так? — хмурится Арс.    — Она думает, что психованная, — говорит Даня про Олесю. — Думает, у неё шиза. Глотает таблетки.    — У её мамы было биполярное расстройство, — припоминает Арс.    — Блять, она ещё может быть и потомственной? — дёргается Поперечный. — В любом случае, она верит в то, что это шиза, а значит, рванула в психушку на госпитализацию.    — Разве с учётом всего она бы туда пошла? — качает головой Поз. — Если она слышит их, разве в психушке для неё не будет просто ор голосов в голове?    — Да, — кивает Даня. — Но при этом именно там, ей помогут и перестать их слышать. Заткнут транквилизаторами. Я бы сделал так. Поскольку в психушку нам с Шастом нельзя по понятным причинам, то остаются ангелы и Арс, который сможет туда пройти, как посетитель, и как друг всё ведьме объяснит. А мы пойдём к Салазару…    — Нам не придётся разделяться, — перебивает Даню Арс, показывая ему последнее сообщение из ста от Леси. — Они вместе.    — Лучше и не придумаешь, — оскаливается Поперечный. — Заставим желтоглазого говорить, а?    — Для этого будет достаточно купить ему килограмм чая каркаде, — вздыхает Шаст.    — Он промолчал, а сейчас приручил себе ведьму? — смотрит на Шаста многозначительно Даня. — Не думаю, что мы обойдёмся чаем, Шаст.    — Значит, старая бродяжная банда в сборе? — усмехается Антон. — Бля, тольк жука не хватает.    — Жука? — озадаченно спрашивает Оксана.    — Нет-нет! — орут Даня с Позом. — Не слушай его, он недавно головой приложился!    — Не знаю, как вы, но я давно хочу вглядеться, чё там у Салазара за этими золотистыми глазками, — ухмыляется недобро Поперечный. — Ласточка, Жаворонок, док, Пёс и старший серж… И медиум-журналист, — ухмыляется Даня. — Погнали?    — Только переоденься, ради Бога, — просит Поз.    — Ну раз ради Бога, то погнали!