Демоны не лишены души

13 часов назад.    — Ну так? — нетерпеливо спрашивает Поперечный, чуть подпрыгивая на диване, глядя на Асмодеуса, который засел рассматривать какие-то бумаги. — Какое задание будет первым? Забыл ещё уточнить, убивать я тоже никого не буду.    — Я коллекционирую убийц, а не создаю их, — усмехается Асмодеус, лишь на секунду отрывая взгляд от бумаг на своём столе. — Не бойся, рыжуля, я не изверг.    — Так что мне нужно делать?    — Ты напоминаешь мне чудика из одной человеческой сказки, — смеётся громко Асмодеус. — Как его там звали? Куйгорож? Да, точно, демонёнок, — посмеивается Князь Ада. — Постоянно говорил: «Что делать будем, давайте мне работу! А не дадите, всё порушу-поломаю!». Знаешь, это поверье у людей, что некоторых демонов, которых можно призвать, надо постоянно заваливать какой-то работой? А если нет, они уничтожат тебя, всю твою родню и вообще весь мир? — посмеивается Асми. — Вот ты вылитый Куйгорож. Мне нравится твоё рвение и порывы, но дай мне пару минут разобраться с этими проклятыми бумагами… Я Князь Ада, а должен разбираться со счетами клубов и казино, как же уныло…    — А найти того, кто будет разбираться?    — Я не доверяю в этом плане никому, — отмахивается Асмодеус. — Люди допускают ошибки в расчётах, а демоны, что у меня в прислуге, вообще не знакомы с арифметикой, — вздыхает Асми, продолжая изучать бумаги. — Ну и чего ты меня так рассматриваешь?    — Больше не буду! — опускает резко глаза Даня. — Не надо только ничего делать…    — Делать что-то за взгляд? — хмурится Асмодеус. — Травмированный демонёнок, — вздыхает тяжело Асмодей. — Неужто он тебя мучает за взгляд?    — Ему не нравится, как я на него смотрю…    — А мне нравится, как ты на меня смотришь, — усмехается Асмодеус. — Так что я не возражаю. Просто мне показалось, ты хочешь что-то спросить.    — Наверно, много всего, — смущённо выдаёт Даня. — Но я не хочу отвлекать и… Блять, — шипит громко Поперечный, хватаясь за шею.    — Хозяин зовёт? — понимает всё без объяснений Асмодеус, смотря на Даню, жмурящегося от боли.    — Пошёл он нахуй! Я не пойду, — рычит от боли Даня. — Соси хуй, мудила, не пойду я к тебе, да блять, почему так больно, сука, я же даже сдох уже, почему…    — Наклонись-ка, — с улыбкой просит Асмодеус, подзывая ладонью наклониться к столу, за которым он сидит.    — Нахуя? Блять… — Даня наклоняется к столу, глазом моргнуть не успевает, как Асмодеус хватает крепко одной рукой за шею, боль пробивает с новой силой, шею жжёт нещадно, а потом боль внезапно стихает, слишком резко.    — Вот так, — улыбается Асми, убирая руку от чужой шеи нарочито медленно. — Теперь ты на время стажировки можешь тревожиться только мной.    — Спасибо, — кивает Даня, сбитый с толку. Насколько же этот чёрт здоровый, думает он, почти всю шею ладонью вокруг обхватил. Поперечный, если говорить честно, уже даже успел попрощаться с жизнью, когда почувствовал хватку на горле и обжигающую с новой силой боль. Подумал, что выбесил своим шумом Князя, и тот решил не церемониться. А он мало того, что не убил его, так ещё и от боли избавил. С другой стороны, это, вроде как, было в его интересах, чтобы Даня не рычал от боли и чтобы его ничего не отвлекало, пока он будет выполнять поручения. Да, точно, он сделал это, потому что ему так удобнее, чего это Даня уже поплыл тут? Чистый эгоизм и ничего более. И даже если и так, то Асмодеус крут… Блять, нет, вообще не те мысли. Это взаимовыгодное сотрудничество, и выгода в первую очередь Дане, если он сможет избавиться от сраного Гропиуса.    Стоило подумать о своём Высшем, как тот, не заставляя себя долго ждать, выходит взбешённый из тени.    — Я смотрю ты совсем нюх потерял, Пёс, — рычит Гропиус, находя моментально глазами Даню. Он делает всего один шаг по комнате, как замирает, чувствуя подавляющую силу кого-то тёмного.    — Прости, что-то я не расслышал, что ты сказал? — усмехается Асмодеус. И усмешка эта отнюдь не такая, какие Даня видел прежде. Не добродушная, не соблазнительная и даже не мало-мальски весёлая. Эта ухмылка раздражённая, в ней совершенно не скрыта агрессия.    — Асмодеус, — сипит Гропиус, делая шаг назад.    — Заявляешься ко мне, говоря какие-то совсем некрасивые слова, ещё и с такой интонацией, кто же тут интересно потерял нюх, Гропиус? — Даня видит, как тени на стенах двигаются странно, будто бы становятся чем-то живым, а у Асмодея глаза горят оранжевым, как закатное солнце.    — Я не… Прости, мне очень жаль, я не знал, что ты тут… Я за своим пришёл…    — За своим? — спрашивает в деланном непонимании Асми. — А-а-а, ты про рыжулю? Так ты это с ним так невежливо общаешься, Гропи?    — Нет… Я, просто он не приходил по зову…    — Я поставил ему ошейник на время его помощи мне, он теперь вообще не будет чувствовать, когда ты его зовёшь.    — Ошейник??? — кривится Даня.    — Тебе идёт, — улыбается Асми. — Я подумал, красный тебе бы подошёл лучше, но решил, что будет слишком выделяться.    Даня достаёт быстро телефон из кармана, включает фронталку и едва ли не стонет вымученно от увиденной картины. Вокруг шеи появился рисунок чёрной сплошной полосы, прямо там, где был средний палец Асмодеуса, когда он держал за шею.    — Но, — нерешительно говорит Гропиус севшим голосом. — Он мой…    — Тебя очень плохо слышно, Гропи, — возвращается в состояние абсолютного раздражения Асмодей. — Вытащи, будь добр, то дерьмо, что забилось у тебя в глотке, и скажи громко и чётко.    — Нет, ничего, — качает головой Гропиус. — Для меня честь, что один из моих демонов помогает самому Князю Ада… Князю отмщения и…    — Да-да, — машет рукой от себя Асмодеус, желая, чтобы Гропиус уже скрылся с глаз. — Иди подлижи кому-нибудь другому, у нас с рыжулей много дел. А ты тратишь моё время.    — Прошу прощения, Асмодеус, — рассыпается в низких поклонах Высший. — Удачи, всего хорошего…    — Сгинь уже с моих глаз, — шипит Асми, в последний раз предупреждая, и Гропиус убирается прочь, заползая в ту тень, из которой вылез. — Блядский Павший без капли достоинства, — шипит раздражённо Асмодей, отпивая глоток виски из своего стакана.    — В принципе, — тянет Даня под сильным впечатлением. — Я могу и отсосать.    — Блять, — Асми давится с неожиданности, смотрит на Даню несколько секунд. — Дай-ка это сюда, рыжик, — с улыбкой просит Асмодеус, забирая из рук Дани стакан с виски. — Хватит с тебя на сегодня.    — Круто ты его, туда его, пошёл он нахуй, — бурчит Даня, расплываясь на диване. — А я говорил, мне нужны опасные друзья.    — Друзья? — тянет с улыбкой Асмодеус, откладывая в сторону просмотренные счета. — У меня друзья по-другому появляются. Должна быть очень длинная незабываемая ночь…    — Так это уже не друзья, — хмыкает Даня. — Сложно говорить, что друг, когда член в жопе. У тебя вообще были, ну вот, друзья, с которыми бы ты не спал?    — Как-то не приходилось, — пожимает весело плечами Асмодеус, рассматривая пьяного демона. — Я по своему определению не могу быть кем-то заинтересованным, кроме как с точки зрения похоти.    — Ты сам это решил или тебе это на адском конвейере в голову вбили? Типа ты Верховный, отвечающий за похоть, вот ебаться только и можешь? Типа, а как же там, ну, чувства, радость, любовь, вся хуйня?    — Все разы, что я получал любовь от кого-то, были только после секса.    — Ты путаешь любовь с похотью, — прикрыв веки, мямлит Поперечный. — Вот тебе… Неужели тебе никогда не хотелось, чтобы рядом был кто-то тупо потому, что ты ему нравишься, а не потому, что тебя хотят трахнуть? Может, у тебя какая-то травма демонического детства? Ты избегаешь романтической привязанности после того, как тебе разбили сердце, а еблей пытаешься залатать дыру? Ну или убеждаешь себя в том, что любви не существует, потому что разочаровался в ней на своём или чужом примере. Я знаю этих, которые убедили себя в том, что любовь — это просто животный инстинкт для размножения, после того, как кто-то нехило разъебал им сердце в щепки. Тебе разъёбывали сердце в щепки? — спрашивает с напором Даня, поворачивая резко к Асми голову, открывая глаза.    — Нет, — улыбается Асмодеус. — Ты путаешь меня, нас всех, с людьми. В нас нет душ, а значит, нет всего этого.    — Все мысли и чувства, связаны с психикой, а не с душой. Психология и психиатрия, шаришь? — с вызовом спрашивает Даня, Асми только улыбается шире, качая коротко головой. — А я вот шарю, пред тобой, может, и не Князь какой-то, может, если только Князь бухича и самокопания, но профессиональный психотерапевт, засеки себе это.    — Засёк, — посмеивается тихо Асмодеус. — Твоя душа оранжевая, да?    — Что?    — Цвет твоей души — оранжевый, я прав?    — Ага, а цвет настроения — синий, — фырчит Даня, снова прикрывая глаза, зарывается лицом в изгиб локтя. — Что это вообще значит? Этот цвет души? Я думал, это просто по приколу Бог раскрасил. Окунал, блять, кисточку в радугу и красил. Бога, кстати, не существует.    — Какой ты всё-таки забавный, — смеётся под нос Асмодеус. — Не видел ещё таких удивительных идиотов…    — Наверняка видел, ты в клубах и казино работаешь, — морщится Даня. — Так что значит этот цвет души? Ты так сказал, это ведь наверняка что-то значит.    — Да, красные, как правило, агрессивны или страстны, в том смысле, что они к абсолютно любому делу, что выбирают для себя, подходят с нерушимым воодушевлением. Жёлтые немного меланхоличны, они склонны к драматизированию на ровном месте, но при этом они расчётливы в том, что не пересекается с эмоциями. Зелёные, этакие библейские мученики, они рвутся пожертвовать собой даже тогда, когда это совсем не нужно. Голубые спокойные в целом, но обидчивые, ранимые, но они могут быть очень решительными, когда это нужно. О фиолетовых и розовых душах сложно сказать что-то конкретное, они непостоянны, манипулятивны, немного с ебанцой. Чёрные — это Осквернённые и Проклятые. Белые ещё не прожили ни одной жизни, не получили свой цвет. В целом, цвет души может меняться из жизни в жизнь, но обычно остаётся одним и тем же.    — А оранжевые? — спрашивает тихо Даня. — Ты не сказал про оранжевые.    — Это лидеры, — улыбается Асмодей. — Они координируют работу всего механизма, берут на себя всю ответственность, стремятся к благу для всех. Оранжевый ведь смешение красного и жёлтого, так и оранжевая душа может уйти в то, что характерно красному: агрессивность и страстность, либо же в жёлтый: в меланхолию и самокопание. К чему ближе твой оранжевый? К красному или к жёлтому?    — Не знаю, — пожимает плечами Даня. — Идеальная пропорция? Пятьдесят на пятьдесят?    — Говорю же, — усмехается тихо Асми, — не встречал таких.    Асми разбирается окончательно со своими бумагами в полной тишине, выдыхает наконец облегчённо, встаёт из-за стола.    — Что ж, начнём, пожалуй, с простого, — говорит Асмодей, поправляя на себе рубашку, накидывает поверх плечей пиджак, не продевая руки в рукава. — Пойдём.    — Вместе? — удивляется Даня. — Я думал, ты просто дашь задание, а я побегу исполнять.    — О, нет, мне же надо видеть, как именно ты будешь справляться с задачей, — качает головой Асмодеус, улыбаясь. — К тому же, я этой стажировкой рассматриваю тебя как… Некого протеже? То есть, того, кто будет таскаться со мной по делам постоянно.    — Звучит, наверно, круто, но я должен напомнить, я психотерапевт, у меня есть своя работа, я не смогу постоянно…    — Рыжуля, я и не столблю тебя на двадцать четыре часа в сутки. Я всё понимаю, — улыбается благосклонно Асмодеус. — И мне не постоянно будет нужно, чтобы ты был рядом, так что хорош гундеть и погнали. У-у-у, так не пойдёт, — качает головой Асми, подхватывая за локоть шатающегося Даню. Он лишь щёлкает пальцами, а весь алкоголь будто выветривается в тот же момент из крови. — Давай договоримся, на время стажировки и работы ты должен быть трезв, как стёклышко, прояснили?    — Да, — нерешительно отзывается Даня, с трезвостью приходит мысль: «Во что я вообще ввязался?». Очень вовремя.    — Начнём с простого, — кивает Асми, беря аккуратно Даню за плечи и перемещая их в другое место.    Даня морщится от яркого солнца. Вокруг пустыня, суккуленты и кактусы, Даня пытается сообразить, где они. Здесь точно нет какого-то казино или клуба Асми, тут вообще полузаброшенная улица, а идут они к развалившемуся зданию, возле которого куча мексиканцев сидят возле чёрных старых машин.    — Мексика? — спрашивает нерешительно Даня, продолжая осматриваться по сторонам.    — Да, — кивает Асми. — Ад на Земле. Мексика и Куба. Ну, ещё местами Аргентина и Чикаго.    — Допустим, — хмыкает весело Даня.    Они подходят к группе мексиканцев, пьющих и курящих самокрутки под громкую музыку, орущую из салона одной из машин.    — Где ваш босс? — спрашивает на испанском Асмодеус, обращаясь к группе мужчин. Один сразу же подхватывает биту, второй — пистолет.    — Кто спрашивает? — оскаливается тот, что с пистолетом.    — Я первый задал вопрос, — непоколебимо говорит Асми. — Но так уж и быть, прощу эту грубость. Видите ли, вы начали торговать кое-какой дрянью в моём клубе. Я хочу перетереть с вашим боссом о взаимовыгодном сотрудничестве. Вы свободно торгуете травкой и что вы там ещё толкаете на моей территории, а процент отдаёте мне. Думаю, это вполне выгодно для нас всех. Я обеспечу вас защитой и торговать вы сможете спокойно, не прячась по углам моего клуба, а беру всего пятнадцать процентов выручки от продаж.    Мужчина раздумывает около минуты, после чего поднимается на ноги и кивает головой, чтобы Асми с Даней шли вслед за ним.    — Серьёзно? — кривится Даня. — Наркотики? — Асми ничего не отвечает, даже в лице не меняется. — И что требуется от меня, блять, вот сделки с картелем — последнее, с чем я хотел бы иметь дело.    — Не гунди, щеночек. Я не славлюсь честностью Зарушки, — усмехается Асмодеус, смотря на Даню с хитрым прищуром. Он говорит по-русски, чтобы только Поперечный его понял. Тот хмурится озадаченно. То есть, Асми напиздел? Тогда зачем..?    — Чё надо? — спрашивает сразу в лоб мужчина, к которому их проводят.    Даня не может не отметить, как все, мимо кого они шли, таращились на Асмодеуса, да уж, чёрт огромный, все пугаются сразу, к пушкам тянутся. А этот только улыбается всем.    — Хочу обсудить дела, что вы воротите на моих точках, — говорит Асми, чуть разводя руки в стороны, будто это же очевидно, что ему здесь надо. — Я владелец казино и клубов, в которых вы последнее время стали продавать многовато товара моим посетителям.    — Мы много, где торгуем, — кривится мужчина, проводя рукой по выцветшим волосам.    — Да-а-а, а «Клыки Лилит», вам, конечно же, незнакомы, — посмеивается Асмодеус, пододвигая стул из угла комнаты, садясь напротив мужчины, что распластался на красном кожаном диване.    — О. Так ты владелец этого клуба? — хмыкает главный дилер. — Народ, у нас в гостях большая шишка, а? — смеётся он, вызывая смешки среди своих. — Ну и чем ты думал, красавчик, приперевшись сюда один?    — Я и не один, с щеночком, — хлопает в притворной озадаченности глазами Асми. — Я хотел обсудить продажи, которые вы ведёте на МОЕЙ территории. Их не должно быть.    — Чего, блять? Он совсем не это сказал! — взволнованно шипит сзади мужчина, который провёл их к боссу.    — Ой, — состраивает жалобное выражение лица Асми, вызывая у Дани усмешку. — Соврал? Как неловко получилось…    — У тебя яйца железные, или что? Вас обыскали на входе, оружия у вас нет. Только вдвоём. Богатенький мальчик решил, что может просто пальчиком мне погрозить, и я сверну лавочку? Захватим твою дыру после твоей смерти окончательно.    — Захватите мою дыру после моей смерти? — продолжает отыгрывать жалость Асми. — Звучит слишком двусмысленно, тебе не кажется? — Асми расплывается в улыбке, слыша, как рядом Даня смешком давится. — Некрофилия не мой грех, что бы кто ни говорил…    — Бля, просто грохнете их, они меня раздражают, — машет рукой от себя дилер, отдавая приказ своим о нейтрализации гостей.    Даня дёргается от звуков выстрелов, зажмуривается испуганно, открывает глаза нерешительно. Только боли от выстрелов нет, лишь шею жжёт немного. На нём ни царапинки, и до Дани доходит: «ошейник» Асмодеуса действует защитным барьером не только против Гропиуса, а вообще со всеми.    — Говорил же, тебя никто, кроме меня, не тронет, — усмехается Асмодеус, смотря на потерянного Даню.    — Бля, Асми, у тебя дыра в затылке, — морщится Даня, а Асмодеус тут же залечивает пулевое ранение в голову.    — М-м-м, пуля в затылок, освежает, — тянет с широкой улыбкой, обнажая клыки, Асми.    — Что за хуйня?..    — Видишь ли, мне очень нравится радость в глазах людей, — говорит Асми нараспев, подходя к окаменевшему дилеру сзади, хватая его за плечи. — Но радость настоящая, а не психотропная. Ты осквернил моё маленькое гнёздышко. Снова двусмысленно прозвучало? — спрашивает Асми, поднимая резко глаза к Дане, тот только плечами весело пожимает. — Рыжуля, будь хорошим мальчиком, разберись с остальными.    — Я говорил…    — Не надо никого убивать, Мирида, просто откуси им по кусочку от ноги, от руки, что тебе больше нравится, — машет ладонью от себя Асмодеус. — Лучше руки, чтобы продавать больше было нечем, раз договориться по-человечески не получилось.    Дане повторять дважды не надо, он расплывается с оскалом в облаке дыма, тут же появляясь на глазах у всех огромным чёрным псом, бросается на мужчину, который снова поднял на Асмодеуса пистолет, вгрызается ему клыками в руку. Кто-то успевает прийти в себя, начинает палить, но ни одна пуля на доходит до тела Поперечного, рассыпается пылью рядом с защитным барьером, поставленным Асмодеусом.    — Говорят, если хочешь изменить свою жизнь, заведи собаку? — усмехается Асмодей, заглядывая в глаза дилеру. — Скажи-ка, приблизишься ещё когда-нибудь к моим точкам? — урчит с улыбкой Асмодеус, сверкая оранжевыми глазами.    — Нет…    — Поклянись своей жизнью, — требует Асмодеус, он замечает краем глаза, что Даня разобрался со всеми, кто ещё пытался дать отпор. Пёс подходит к дилеру, рычит предупреждающе, оскаливая на мужчину огромные клыки.    — Клянусь своей жизнь, нас там больше не будет, — сипит дилер, трясясь от ужаса.    — Не обмани меня, ты жизнью поклялся, — улыбается Асмодеус, трепля запуганного мужчину по волосам, явно издеваясь над его нервами. — Здесь закончили, — выдыхает радостно Асмодей, трепля пса за ухом. — Теперь заглянем в ещё одно место с такой же целью, а потом будет самое трудное.    — Самое трудное? — с нескрываемым любопытством спрашивает Даня, оборачиваясь из тьмы в привычную форму.    Они заглядывают в ещё один картель, в этот раз во Флориде, там защита получше, чем была у ребят в Мексике, но для Асми и Дани это всё ещё было слишком слабо. Они разбираются там всего за пару часов, находя главаря, и таким же образом втолковывая, чтобы не совался на точки Асмодеуса со своим товаром, даже близко к его местам чтобы не приближался.    Потом Асми перемещает их обратно в свою комнатушку в клубе, а Даня скачет рядом радостным щенком, спрашивая, что теперь и как он справился. Асмодеус с него только посмеивается, хвалит, говоря, что он правда перестарался с одним человеком во Флориде. Даня отмахивается, что жить будет, а если сядет на коляску, то сам виноват. Надо было себе нормальную работу выбирать. Даня сам покуривает травку раз в пару месяцев, чтобы расслабиться. Но при этом отношение к тяжёлым наркотикам и принуждению, которым занимаются эти уёбки, у него очень херовое. Поперечный даже говорит, что Асми в каком-то роде занимается благородным делом, очищая свои точки от такой заразы, как тяжёлая наркота. Даня говорить не перестаёт, что давненько он так не веселился, а Асми смотрит на него всё с тем же весёлым прищуром, называя низшего демона сумасшедшим.    — Выпьешь? — предлагает Асми.    — На работе не пью, — усмехается Даня, качая головой.    — О, как же пёсики быстро учатся, — посмеивается Князь Ада.    — Серьёзно? Это была проверка?    — Не совсем, хотел посмотреть, насколько ты осмелел. И факт того, что ты отказался от своего зелья храбрости, говорит о многом. Я рад, что ты перестал трястись, на меня глядя, — улыбается Верховный.    — Ты сказал, дальше самое сложное, чё делать будем?    — Давайте мне работу, а то всё порушу-поломаю? — смеётся громче Асмодей, глядя на Даню в предвкушении. Продолжает сравнивать его с Куйгорожем из сказки. — Как у тебя со вкусом?    — В плане? — не понимает Даня, хмурясь.    — Пойдём, — Асми накидывает на плечи Дане свой пиджак, в котором тот чуть ли не тонет. — В Норвегии сейчас дождливо, — посмеивается Асми на непонимающий взгляд Дани. — Впрочем, как и большую часть времени, — пожимает плечами Асмодеус, перемещая их с «рыжулей» в Норвегию.    Самое сложное с точки зрения Асмодеуса оказывается задание, после которого Даня задумывается, а насколько оно ему всё это нужно? Они больше трёх часов выбирают в магазине какого-то пиздатого дизайнера цвет для стен и потолка в новом казино Асми, которое должно открыться в конце следующего месяца. Асмодеус показывает, Даня может поклясться, на абсолютно одинаковые три оттенка розового и спрашивает, какой из них лучше.    — Мне вообще не нравится этот цвет, — бурчит Даня, напрягая максимально глаза, чтобы увидеть хоть какое-то различие между оттенком фламинго и кораллово-розовым.    — Неужто гендерные стереотипы о цветах? — усмехается Асмодеус.    — Да не, похуй на это цвет мальчика — синий, цвет девочки — розовый. Хуйня это всё. Просто мне не нравится розовый, — продолжает ворчать Даня. — Вот что в природе розового цвета? Ебучие фламинго, розы и дождевые черви. Всё. И всё из этого хуйня.    — А ещё сакура, бабочки, змеи, водяные лилии, закат, розовый кварц, пионы, аксолотли, океанические слизнячки, озёра с красной солью, медузы, морские звёзды, розовые алмазы, тюльпаны, сирень, орхидеи, розовые сапфиры, кораллы…    — Ладно-ладно! — поднимает вверх ладони Даня. — Понял я, дохера всего! Но мне всё равно не нравится розовый. Бля, сорян, Асми, но я не вижу никакой разницы между этими двумя цветами. У мужчин, это доказано наукой, херовое цветовосприятие, у нас мало колбочек в глазу, которые отвечают за восприятие цвета…    — Ну ты же больше не человек, — фырчит Асмодеус. — Уж наколдуй себе дополнительные колбочки.    — Каким образом? — не понимает Даня.    — М-да, — вздыхает Асмодеус, прикрывая своей ладонью глаза Дани.    — Ты мне колбочки колдуешь, силы тратить больше некуда? — посмеивается язвительно Даня.    — Мне нужен тот, кто сможет отличить цвет фламинго от кораллово-розового, — фыркает Асмодей. — У тебя небось ещё и все оттенки серого сплошным цветом выглядят.    — Если это был намёк на садо-мазо фильм…    — Никаких намёков, оттенков серого куда больше, чем пятьдесят, — усмехается Асми, убирая от лица Дани свою ладонь. — Ну как?    Даня открывает веки, и количество самых разнообразных оттенков сбивают с толку. Нет, не может быть в мире столько цветов, не может такого быть…    — Охуеть…    — Теперь-то видишь разницу? — усмехается Асмодеус, показывая Дане две таблички с цветами.    — Вижу… Но мне всё ещё не нравится розовый, — заявляет Поперечный, отходя от тяжело вздохнувшего Асмодеуса к другому стенду. — Давай оранжевый.    — Оранжевые стены в казино? — ведёт бровью скептично Асми.    — Бля, да всяко лучше розового! Это вообще не казиношный цвет. Там обычно зелёный, красный, чёрный, такая хуйня, но не розовый!    — И не оранжевый, — качает головой Асми. — Никакого ассоциативного ряда с деньгами. Вот розовый ассоциируется с розовыми бриллиантами…    — А оранжевый с золотыми монетами?    — Точно нет, — смеётся тихо Асмодеус.    — Брось, тебе ж нравится мой рыжий, а? — уговаривает нагло Даня, усмехаясь. — Цвет моих волос, моей души и твоих глаз и виски. Отличный ассоциативный ряд для начала нашего сотрудничества.    — Умеешь уговаривать, рыжик, — усмехается немного грустно Асми, но тут же возвращает себе воодушевленную ухмылку, показывая Дане два оттенка оранжевого. — Тыквенный или медный?    — Тыквенный, — кивает уверенно Даня, а Асми со смехом отходит поговорить со своим знакомым дизайнером.    — Не видел тебя раньше, — говорит один из консультантов в магазине. Даня присматривается и понимает, что перед ним демон. — Асми, вроде, не падок на новых подчинённых, так откуда он тебя вытащил?    — Я, скорее, сам к нему вытащился, — фырчит Даня. — Ты вообще кто? Не лезь, блять, не в своё дело. Или совет какой дать хочешь? — хмыкает невесело Даня.    — Совет… М, да, есть кое-что. Следи за чистотой жопы.    — Пошёл нахуй, — категорично заявляет Даня, показывая консультанту сразу два средних пальца. — Блять, — шипит Поперечный сам себе под нос, подходя к Асми, который уже расплачивается на кассе. — Ну чё, как первый день?    — Думаю, ты справился отлично, — улыбается Асми. — Не хочешь ночью на барной стойке постоять?    — Не думаю, — качает головой Даня. — Слушай, Асми, мне через два часа надо быть на приёме. Терапия, помнишь?    — А, работа, — посмеивается Асмодеус, выходя с Даней на улицу. Поперечный тут же принимается курить, а Асми только под навес его затягивает, смахивая движением ладони маленькие капли, застывшие в рыжих волосах.    — Ага, — Даня выдыхает облако дыма, мрачнеет даже с чего-то, целый день вон сегодня светился, а сейчас… — Это будет пиздец сложный сеанс…    — Придёт кто-то тяжёлый?    — Тяжёлый и близкий… В общем, я это к тому, что мне пора идти, потому что мне ещё с Заром надо встретиться, чтобы он организовал для меня кое-какую иллюзию для этого сеанса. А потом ещё и собраться, а то у меня в мозгах сейчас только оттенки розового с оранжевым… Я бы потом, может, и постоял у тебя на баре, но мне сил не хватит, скорее всего. Да и настроение… Короче, человеческая хуйня, — отмахивается Даня. — Сегодня было неплохо, я себе представлял штуки пострашнее, типа пыток там или истязания грешников, не знаю. Но было очень даже ничего, я даже повеселился… В общем, я теперь ещё сильнее надеюсь, что в моём плане всё пойдёт как надо, и ты выкупишь меня у этого уёбка. В общем, пора мне, до завтра?    — Может, я всё-таки мог бы помочь тебе расслабиться перед работой? — усмехается Асмодеус, имея в виду вполне очевидный способ расслабиться.    — Бля, нет, — смеётся смущённо и слегка неверяще Даня. — Не, спасибо, откажусь. И знаешь, что, — говорит вдруг больно уж серьёзно Даня. — Разберись-ка с этой хернёй.    — С какой хернёй?    — Разберись с той дырой в груди, которую ты пытаешься заделать вечной еблей и постоянными праздниками, — серьёзно говорит Даня.    — Это лишь моя суть, а не защитный механизм…    — Да-да, попизди, — отмахивается Даня, всовывая в пальцы Асми какую-то визитку.    — «Без души»? — неверяще спрашивает Асмодей, заходясь смехом.    — Да-да. В общем, реально разберись со своей хернёй. Ты можешь прийти ко мне на сеанс, врачебная тайна не позволит мне разболтать кому-то травму детства Князя Ада. Рот будет на замке. Хотя он и так будет на замке, если ты захочешь что-то рассказать… Чего ты так щуришься подозрительно? — не понимает чужой реакции Даня. А Асмодеус ни с того, ни с сего задирает чужую толстовку, чтобы посмотреть на живот. — Бля, какого хера?! — орёт смущённо Даня, одёргивая вниз одежду.    — Конечно же, Нешемирон, — посмеивается Асми. — Рыбы. Просто хотел убедиться. Я угадал цвет души, угадал твоё созвездие и покровителя, вроде как, и вижу, и читаю, кто передо мной, а ты удивлять не перестаёшь… Точно не хочешь потрахаться?    — Бля, иди ты нахер, Асми, — смеётся сдавленно Даня, выбрасывая в урну на улице окурок. — Погнал я, разберись со своей башкой, — усмехается Поперечный, салютуя двумя пальцами от виска на прощание, после чего падает в собственную тень, в ней растворяясь.    — И что это было? — интересуется сзади один из демонов у Асмодеуса.    — Удивительный рыжий придурок, — усмехается Асми.    — С Вами всё в порядке? — недоверчиво тянет демон, приглядываясь к Князю Ада.    — У меня впервые за пятьдесят веков мурашки…    — Какие мурашки?..    — Пиздуй работать, — фыркает Асмодеус, уходя в тень.    Сейчас.    — Бля, Тох, я же просил, продумай, что хочешь обсудить, — трёт устало глаза Даня.    — Ну так я нихуя не хочу обсуждать, — пожимает плечами Шаст.    — Так у нас ничего не получится, — вздыхает Даня. — Давай начнём с детства.    — Сука, как банально, — судорожно вздыхает Шаст, едва сдерживая страдальческие стоны и растекаясь лужей в кресле напротив Дани. — Родился, жил, помер. Вот так как-то.    — Очень информативно, — прикрывает глаза Поперечный, вздыхая размеренно, чтобы взять себя в руки. — Воронеж, точнее, деревня рядом с ним. Детство, мама и младшая сестра. Как с ними было?    — Нормально, — тихо говорит Шаст. — Меня не пиздили, меня любили, всё было отлично. Жили небогато, ты и сам всё прекрасно знаешь, мы с тобой с детства были знакомы, Дань. Играли в футбол яблоками, а потом их жрали, иногда побитые, иногда запечённые на костре. Соседская бабулита постоянно на нас орала, помнишь, она говорила, что в тебе демон сидит, потому что ты пакостный ещё и рыжий? — усмехается Антон, всё так же оставаясь с закрытыми глазами. — Старая ведьма… Помню, как она отпиздила нас метлой, когда мы пытались стырить у неё груши. А нахуя ей столько? Всё равно одна живёт, — Даня улыбается немного грустно, слушая старые совместные воспоминания. Было такое… Дане важно, чтобы Шаст начал говорить, хоть с вот такого начал, потому что это постепенно раскроет его эмоции, и Поперечный сможет получше в них заглянуть. Как психотерапевт и как демон с кое-какими примочками. — Помнишь, мы принесли из леса Маруське кружку ежевики? — улыбается тихо Антон, припоминая, как радовалась сестра лесным ягодам. — Она аж скакала от радости… А потом мы нашли поляну земляники, сами её всю сожрали и чувствовали себя последними козлами, что не поделились с ней, не принесли хоть пару ягод…    — Помню, — улыбается Даня. — А ещё помню, что на следующий день мы принесли ей целое ведёрко этой земляники, чтобы искупить собственное чувство вины, — посмеивается тихо Даня.    — Да… Мама поделила поровну на всех… Меня, тебя, твою бабушку с дедушкой, твою маму, Марусю и себя. Ведёрко разошлось на раз-два.    — А Маруська придумала не есть их просто так, а растереть с сахаром и залить свежим молоком.    — Ага, молочный коктейль на минималках, земляничное молоко, — тихо смеётся Шаст.    — И это было самое вкусное, что мы пробовали в той жизни…    — Я часто потом вспоминал эту маленькую кружку молока, — Даня видит, как Шаст зажмуривается сильнее, явно глаза начало жечь из-за слёз. — Особенно в трудовом лагере, где не то что земляники, даже молока, блять, мы не видели. Спасибо, блять, за дождевую воду, — кривит губы Антон.    — Что было в лагере?    — В трудовом лагере? Хм, не знаю, труд? — морщится Шаст, смотря на Даню с открытой язвительностью. — Ебашили больше, чем спали, долбили камни, копали землю… Самое простое было рубить дрова, но… В общем, там тоже всё было херово. Брёвна на распилку и раскол надо было притащить на своём горбу. Втроём несли целое, мать его, дерево. Потом его надо было распилить тупой пилой, стирая себе руки в кровь. А после это расколоть таким же тупым топором. Мне как-то попался тупой топор с херовым древком, джекпот, блять… Неправильно ударил и древко, ручка сломалась. Меня отпиздили надзиратели, а потом сказали, чтобы я свою часть, как хочу, разделал тем, что у меня осталось. То есть, вот этой отломанной хуйнёй, наболдашником. Сказали, если не справлюсь, в глотку мне это древко засунут… Ну, я и пытался. Руки были в хлам из-за щепок, исцарапаны, разбиты в мясо, занозы… Бля, не везло, короче, моим рукам в той жизни от начала и до самого конца. Щепки, проволока, солдатские сапоги…    — Я помню, что ты не мог стрелять из-за дикого тремора в руках, — припоминает Даня, тяжело вздыхая. — Так это было из-за повреждений в лагере?    — Да, руки у меня стали тогда ни к чёрту, а после проволоки, так вообще, считай, прощай. Поз выковырял, конечно, проволоку аж из костей, но это было последней каплей… Не суждено мне было там стрелять метко…    — Стрелять… Ты даже, когда сигарету и ложку держал, по тебе было видно, словно блядское землетрясение в разгаре. Я думал, это нервное, а не от физических повреждений.    — Не, — усмехается горько Шаст, прикрывая снова глаза.    — Точно… Ты ведь и писать не мог, просил Оксану что-то записать, когда сочинял, — прикрывает глаза Даня. Для него эта жизнь была уже достаточно давно, после неё была пережита пусть и не совсем долгая, но всё же полноценная другая, и некоторые детали начали стираться из памяти. Но это не так важно, чтобы Даня помнил всё, важно, чтобы Шаст сейчас рассказал всё, что вспоминает, всё, что делает больно. — Ты не задумывался о том, что твоя теперешняя любовь к кольцам этим обуславливается?    — В каком смысле? — хмурится Шаст, не понимая.    — Будто бы кольца своего рода броня, чтобы защитить пальцы от повреждений.    — Дань, это кольца, а не рыцарские перчатки, — посмеивается тихо Антон.    — А когда ты без колец, нет чувства незащищённости? — Шаст задумывается на какое-то время, но так ничего и не отвечает, только плечами пожимает неоднозначно. — Может, это подсознательная попытка защитить пальцы после всего, что было тогда? Подумай над этим.    — Ладно... Да уж, руки тогда были как у доктора Стренджа после аварии, и я, считай, тоже избавился от тремора с помощью магии, — отшучивается Антон. — Только у меня были не монахи, а Высший демон, но это похуй.    — Расскажи мне о том дне, когда ты продал душу, — просит мягко Даня. Шаст глаза прикрывает крепче, зажмуривая веки, качает коротко головой. — Надо, Шаст.    — Ты же знаешь примерно, что было и чем это обернулось…    — Но меня там не было, — прерывает Даня. — А ещё я не знаю, что ты чувствовал при этом всём, что ты видел, что именно там произошло. Я почти ничего не знаю.    — Арс как будто не рассказал, когда вернулся к партизанам.    — Арс говорил о том, что он получил несерьёзное ранение, потерял сознание, а когда пришёл в себя, ты уже был мёртв. Но всё ведь было не так, Шаст. Мы оба это знаем. Давай вернёмся в тот день.    — Нахуя? — едва слышно спрашивает Шаст, прикрывая лицо ладонями. — Последнее, куда бы я хотел возвращаться…    — Знаешь, мне сегодня рассказали о цвете душ и значении этого.    — Рассказали?    — И у твоей зелёненькой — всё так очевидно, что и гадать не надо. Знал, что зелёные души склонны к самопожертвованию даже там, где это не нужно?    — Он умирал у меня на руках…    — Зар ведь говорил, что смерть это не конец, он говорил, что нет никакой причины продавать душу за жизнь…    — Знаешь, как бы всё кончилось для меня, если бы я не продал душу? — резко спрашивает Шаст, подбираясь в кресле. — Жнец распиздела, что я должен был после войны опять попасть в трудовой лагерь и задушиться там цепью! — рычит Шаст, пронзая Даню глазами. — То есть, самоубийство, я бы в любом случае стал бы демоном! А так хоть только временно и во благо одного из нас, а не просто из жалости к себе, корячась в лагере страны, которой, видимо, было похуй на то, что я сражался на её стороне! Зная всё, я поступил бы ровно так же, — качает головой обессиленно Антон.    — И то, что он всё равно умер через год после твоей жертвы, тебя никак не цепляет? Не чувствуешь себя обманутым?    — С точки зрения договора с Заром, не было никаких нарушений, потому что не было пункта оберегать его до самой старости, — уводит взгляд в сторону Шаст. — А то, что жнецы остаются пунктуальными суками, то что ж поделать…    — Я спросил не об этом, Шаст, — напирает Даня. — Я не спросил, обманул ли тебя Зар. Я не спросил, суки ли жнецы. Я спросил, чувствуешь ли ты себя обманутым из-за этого.    Шаст трясёт нервно ногой, кусая губы изнутри, глазами пересекаться не хочет.    — Шаст. Ты чувствуешь, что тебя обманули?    — Обманули? — переспрашивает зло Шаст, поднимая к Дане слезящиеся глаза. — М-м-м, уместнее будет сказать пиздец как наебали, Дань. Я не успел разобраться со способностями за полгода, и опять нихуя не смог сделать, чтобы ему помочь. Я сначала проебался как человек, а потом ещё и как демон. Дважды не спас, — едва слышно заканчивает Антон.    — Зачем спасать кого-то от смерти, зная обо всём?    — Затем, чтобы жили? — раздражается сильнее Шаст.    — Тебе хотелось, чтобы он выжил после войны, чтобы что? Ты рассчитывал, что потом сможешь объявиться перед ним, объяснить всё и вы бы зажили душа в отсутствующую душу?    — Не знаю, — качает головой Шаст. — Наверно, так… Я думал, разберусь, придумаю что-нибудь… Наверно, мне было нужно, чтобы мы с ним успели хоть немного… Без войны, крови и взрывов… Я хотел успеть провести с ним хоть сколько-то времени в мире без войны.    — У вас были какие-то планы, — кивает Даня, разглядывая чужие эмоции. И природу разрушенной надежды он очень быстро считывает. — У вас были какие-то планы вместе после окончания войны. Вы обещали что-то друг другу. Что были за обещания, Шаст?    — Да… Дохера всего, — Антон прикрывает глаза, а Даня видит первые слёзы. Эмоции становятся ярче, ощутимее, они наконец начинают раскрываться Даниным глазам. — У него была сраная открытка, помнишь?.. Открытка с берегом Рио-де-Жанейро… Он всё говорил, что вот закончится всё и мы сможем… Мы могли бы… Блять… — Шаст уже срывается окончательно, Даня пододвигает к нему упаковку салфеток, смотрит с разрывающимся сердцем. Шаст прав был в том, что нельзя проводить терапию близким людям, потому что их боль моментально становится твоей собственной болью, а так нельзя. Если они тут оба начнут рыдать, ни черта хорошего из этого не выйдет.    — Вы хотели поехать туда, — спокойно говорит Даня.    — Он хотел, — сквозь осиплость из-за слёз говорит Шаст. — Я ненавижу эту блядскую жару. Но я был готов, лишь бы он заткнулся и перестал столько об этом говорить… О море и сраных попугаях… Мне казалось это таким нелепым, потому что у меня не было надежды на победу, на хорошую жизнь. Я был уверен, что, если и выживу, то мне пизда, я дезертир. Меня так бесили эти его приливы мечтательности, когда вокруг сплошной пиздец. А потом сам не заметил, как с ним мечтать начал.    Антон замолкает, крепко поджав губы. А Даня замечает, что он снова начинает скрывать эмоции, прятать их поглубже, но Даня уже не даст этого сделать, если эта створка приоткрылась, он может раскрыть её максимально.    — Помню, в одну ночь даже небо было видно за дымом с фронта, — тихо говорит Шаст. — Мы просто лежали на крыше госпиталя, все мы, ты должен это помнить… — Даня кивает, помнит ту ночь, как и помнит то, что Шаст с Арсом тогда немного откололись ото всех и шушукались там о чём-то своём, разглядывая созвездия, которые можно было рассмотреть на небе, где то не было закрыто дымом. — Он говорил, что скоро, он верит, что скоро мы сможем увидеть небо абсолютно чистым… Будем шарахаться от звуков самолётов, а потом с облегчением улыбаться, понимая, что это пассажирские рейсы… Будем пугаться взрывов салютов, дёргаться от каждого звука, но каждый раз смеяться с этого, понимая, какие мы теперь зашуганные идиоты, что даже от салюта шарахаются. И поэтому мы должны будем уехать туда, где в небе не будет ни салютов, ни самолётов, а только птицы и облака… Говорил, вернётся к преподаванию в медицинском, только теперь уж точно не на военной кафедре… Поз откроет какую-нибудь личную клинику с Оксаной, не зря ведь он её учил… Сказал, подарит мне однажды печатную машинку, потому что Окс больше не сможет записывать мои стихи, а своими руками я не справляюсь… Он говорил, мы придумаем что-нибудь с твоими руками, на другом континенте лучше медицина, они смогут что-то придумать, может, даже на гитаре смогу играть, как мечтал… А у меня было только одно обещание, не дать ему сдохнуть, пока он не выполнит свои… И я проебал единственное данное слово… Дважды проебал, — кивает медленно Шаст, смотря в пол пустыми глазами. — Я упрекал его в том, что его обещания слишком громкие, а оказалось, самое громкое было единственное моё…    — Сейчас ты присматриваешь за Арсом из соображений его безопасности или же всё-таки больше из-за того, что пытаешься выполнить старое обещание, данное даже не ему? — Шаст отворачивает лицо, качает головой едва заметно, всё ещё пытается сопротивляться собственным эмоциям, чувствам и мыслям, но Даня продолжает открывает створку шире. — Шаст, ты вообще понимаешь, что того Арса больше не существует? Ты живешь в Рио-де-Жанейро, притащил туда Арса, ты исполняешь обещание защитить, ты понимаешь, что это не тот, кому ты это всё обещал?    — Понимаю…    — Понимаешь на самом деле или лишь убеждаешь себя в этом? — настаивает Даня. Антон снова отмалчивается, и у Дани выбора не остаётся, кроме как перейти в абсолютное нападение. — Шаст, а ты вообще любишь его? Вот именно его?    — Перестаньте меня убеждать в том, что я не вижу между ними разницы, — морщится Шаст. — Я понимаю, кто передо мной, и я искренен в своих чувствах к нему, меня заебало, что все ставят это под сомнение!    — Выходит, любишь, — кивает терпеливо Даня. — А теперь объясни мне, как можно любить двух совершенно разных людей одновременно? Я понимаю, что любовь очень сложная штука. Делить её на романтическую, семейную и прочие — хуйня полная, любовь есть любовь, но вот объясни мне, как ты можешь любить того и этого Арса одновременно? Либо это совершенно разные чувства, либо ты запизделся самому себе, Шаст.    — Я не люблю обоих, — качает головой Антон.    Вот и загнал себя в западню.    — Да? — тянет Даня в притворном неверии. — А кого же в таком случае мы не любим, Тох? Скажи. Давай говоришь либо «я не люблю теперешнего Арса», либо «я не люблю Арса сержанта».    — Ты заставляешь меня выбирать? — неверяще таращится Шаст.    — Именно это я и делаю. Ты же сказал, что не любишь обоих. Значит, ты уже выбрал, разве не так? Хотя-я-я, — тянет Даня, — может, и не выбрал, а продолжаешь бездарно мне пиздеть.    — Вы точно доктор? — пытается то ли огрызнуться, то ли отшутиться Антон.    — Лицензию показать? — дёргает бровью Даня. — Кто, Шаст? Ты же не любишь обоих. Выходит, либо мы зря тут собрались и ты распрощался с сержантом, либо ты сейчас жестоко наёбываешь Арсюшку, которому говоришь, что любишь его. Ну так, кого предашь?    — Я никого не предам, если сделаю этот выбор!    — О, так это ты понимаешь! — всплёскивает руками Даня. — Браво, — хлопает он в ладоши. — Так может, если ты понимаешь, что не предашь труп, если выберешь Арса, который есть сейчас, ты перестанешь цепляться за то, что было почти век назад?    — Я не выбираю, потому что это один и тот же человек, — рычит уже абсолютно раздражённо Шаст.    — Нет, блять. Не один. Душа одна, Шаст, а люди совершенно разные! Может, ты скажешь тогда, что ты один и тот же человек, что был в прошлых жизнях? Скажешь, Шаст? — Антон молчит, снова тупя глаза в пол, дышит тяжело из-за злости. Дане однозначно придётся нанимать священника, чтобы он освятил кабинет после этого сеанса, потому что эмоции и энергетика, которые выплёскивает Антон, слишком негативны и пагубны. — Разве выбор не очевиден, Шаст? Один трупак, второй живой, свободный и счастливый, ну, насколько это возможно для России. Выбор очевиден. Но только, блять, не для тебя, — качает головой Даня. — А знаешь, почему так? Потому что тот Арс для тебя всё ещё не трупак. Ты же его не похоронил, на похороны не явился, а в голове продолжаешь строить воздушные замки о том, как мог его спасти в первый и второй раз. Подобные фантазии губительны для психики, мозг плохо отличает ложь от правды. Патологическая ложь или же псевдология строится на этом. Люди могут понимать, что пиздят, а могут запиздеться настолько, что сами уже в своей лжи не понимают, что есть правда, а что нет.    — Ты хочешь поставить мне диагноз патологического лжеца? — возмущённо спрашивает Шаст.    — Это не диагноз, потому что это не расстройство, Шаст. Это патология. Она характеризуется тем, что человек выдаёт ложь совершенно неосознанно, он пиздит всем вокруг себя, рассказывает выдуманные истории, живёт в своих фантазиях. Иногда он понимает это, а иногда нет. И ты запизделся, Шаст. А твой мозг генерирует слишком часто сценарии того, как ты бы мог спасти того Арса. Это, словно бы вместо счёта овец ты выбрал фильм, где из раза в раз ты спасаешь Арсения. Это может казаться какими-то безобидными мечтами, это может казаться просто размышлениями, но когда в таком количестве и на протяжении восьмидесяти лет... Я вижу каждый этот сюжет в твоей голове. И их тысячи.    — Ты влез…    — Да, влез, ты сам показал, — перебивает Даня. — Ты понятия не имеешь, насколько пагубную хуйню вытворил со своим сознанием этими фантазиями. И продолжаешь вытворять. Ты этим фактически убедил свой мозг в том, что Арс тогда не умер. И поэтому ты не считаешь его таковым. Если бы ты его отпустил, если бы смирился, пришёл на похороны, попрощался и отпустил, этого бы не было, — твёрдо говорит Даня, тыча пальцем в стол. — А теперь твоё сознание чудовищно искаженно твоими же фантазиями и представлениями. Поз с Заром сказали мне, что в твоём сознании какая-то херня в какой-то там нити, что связывает тебя с Арсом. Они подумали, что это из-за Скверны, перекинули всё на поехавшего на тот момент Арсения. Но это не из-за его сумасшествия в твоём сознании была эта грязь. Я вижу это чётко: это твоё безумие, а не его. Ты внушал на протяжении нескольких десятков лет себе, что мог бы его спасти, и представлял, как бы мог это сделать. Поз ещё сказал, что ты не спал всё это время. Ты понятия не имеешь, что вообще за хуйню сотворил с собственной психикой, — шипит Даня, продолжая тыкать пальцем в стол, смотря неотрывно на чуть ли не напуганного Шаста. — Знаешь, — Даня поднимает резко на ноги, смотрит на потерянного Антона сверху вниз. — Окс там, на войне, очень часто говорила одну фразу. У человека есть прекрасный дар: право выбирать. И это правда, — кивает Даня. — И я не буду тебя лишать выбора, заставлять сделать что-то одно. Наоборот, я подарю целых две возможности, прекрасные и ужасные по-своему.    Даня протягивает к Шасту руку, тот берёт боязливо ладонь и они перемещаются тут же по тени в Воронеж. Шаст смотрит непонимающе по сторонам. Это место возле его могилы, речка шумит за кустами, старая ольха… Только всё какое-то не такое, пространство словно разбито на две части. С одной стороны окоп, который тут когда-то был, но был зарыт, здесь дым и запах крови. С другой стороны, возле ольхи, наоборот, нет ни дыма, ни огня, только яма какая-то вырыта рядом с его могилой.    — Это иллюзия? — тихо спрашивает Шаст, продолжая вертеть головой, рассматривая местность.    — Отчасти, — кивает Даня. — Салазар очень постарался с украшением локаций, не находишь? — хмыкает Поперечный, а потом поворачивает Антона за плечо к себе лицом. — У тебя есть два выбора, Шаст. Там, — он указывает ладонью на яму возле Шастовой могилы, — труп того Арса, который ты должен будешь закопать. А там, — кивает он в сторону окопа, — в окопе, ещё живой, но в хреновом состоянии сержант.    Шаст смотрит на Даню во все глаза, трясётся весь. Дане жалко его до слёз и боли в сердце, но он должен это сделать.    — У тебя есть право выбора, Шаст. Как я и сказал оба варианта губительны и прекрасны по-своему. Если побежишь спасать, пусть и иллюзию, но всё же того самого Арса в окопе, ты сможешь избавиться от вины, точно его спасёшь, ведь у тебя в голове уже столько сценариев, как это могло бы быть. Ты избавишься от вины — это плюс, но последствия будут ужасны, потому что твой мозг, твоё сознание окончательно убедит себя в том, что тот Арс не умер, что ты его смог спасти. Дальше будет хуже, потому что ты начнёшь придумывать, какую счастливую жизнь вы прожили вместе, твоё сознание очень быстро сгенерирует тебе самые счастливые моменты вашей жизни. Ты окончательно увязнешь в иллюзии, но не в Салазаровой, а в иллюзии собственного сознания. А можешь похоронить того Арса, закопать его тело своими руками под землю. Тебе будет ужасно больно, тебя будет разрывать на куски, но ты не потеряешь себя в пустых фантазиях и играх разума. Я не буду как-то подливать масло в огонь, ставить какие-то ультиматумы, типа, если любишь того, то сделай вот это, ты и сам это всё прекрасно понимаешь. Я не буду больше ничего говорить, выбор абсолютно за тобой.    После этих слов Даня отходит назад, усаживается на большой камень, поджав ноги под себя, закуривает сигарету.    — Если что, время выбора не ограничено, — говорит Даня, делая первую затяжку. — Считай ты на паузе в видеоигре и можешь думать, что выбрать, сколько тебе нужно.    — В видеоигре, блять? — шипит неслышно под нос Шаст.    В игре всё куда проще, Шаст всегда перед решающими выборами в играх гуглит исходы выборов, а потом делает тот, что лучше. И кажется, что он и понимает, какой тут вариант однозначно лучше, для самого себя, для всех своих, но…    Антон просто смотрит то на разрытую яму, то на окоп. Он идёт посмотреть, насколько Даня не блефует сейчас… Не блефует ни хрена. В окопе — действительно живой, совсем не призрачный Арс с того времени с огнестрельным ранением, вздрагивающий от боли, корчащийся и шипящий от кровопотери. В яме — труп, бледное тело с обтянувшей кости кожей лица, нерушимый и спокойный. Шаст шарахается от каждой из иллюзий абсолютно одинаково, ходит возле камня, на котором сидит Даня, из стороны в сторону, лихорадочно соображая и пытаясь выравнять из-за страха дыхание.    — Не делать выбор — это тоже выбор, — останавливается резко Антон, смотря на курящего Даню.    — Не в этот раз, — качает головой Поперечный. — Мы не выйдем отсюда, пока не сделаем выбор. Как в игре, Шаст, ты не можешь это скипнуть и просто убежать. Игра не продолжится, пока не выберешь.    — Но это никакая не игра! И мы, блять, не актёры, ясно?! — рычит в ярости Шаст. — Я не стану выбирать между двумя самоубийствами!    — Ты выбираешь между двумя жизнями, — качает головой Даня. — Жизнью в фантазиях и жизнью с реальностью и принятием через боль.    — Я не буду, — качает резко головой Шаст, он пытается уйти в тень, но не получается, выйти за пределы иллюзии — тоже. — Какого хрена?    — Сбежать не получится, — говорит спокойно Даня. — Салазар сделал всё на высшем уровне. Ты не сможешь покинуть локацию, не сделав выбор. Пора решать.    — Значит, он сам сюда придёт и выпустит, — шипит Антон, прижигая двумя пальцами метку на задней стороне шеи.    — Нет, не придёт, — говорит с тем же гробовым спокойствием Поперечный. — Он пьёт чай с ведьмой. Я предупредил, что ты будешь звать, он не придёт, пока мы не выйдем из иллюзии. А это только после того, как ты совершишь выбор.    — Ему придётся появится, если я пущу себе кровь, вскрыв себе вены зубами!    — Нет, потому что ты этого не сделаешь, — пожимает плечами Даня, закуривая вторую сигарету. — А если всё настолько плохо, то иллюзия энергией Зара тебя будет лечить, хоть сто раз себя убить попытайся — не выйдет.    — Я не стану выбирать, — шипит Антон Дане в лицо, хватая его за грудки. — Всегда есть лазейка, ты сам этому меня научил.    — Я тебя этому учил, поэтому я залатал все возможные лазейки, — тихо говорит Даня, устраивая ладони поверх рук Шаста, держащих крепко за толстовку. — Придётся выбирать, Шаст.    — Блять, горите в Аду вместе с Заром.    — Уже, — усмехается грустно Даня, а Шаст выпускает из хватки резко, отходя от Дани, больше не говоря ни слова.    Антон садится на земле, ровно на границе двух выборов, на границе двух иллюзий. Даня только наблюдает за ним сзади, он больше ничего не скажет, Шаст должен сделать этот выбор сам, чтобы потом не мог обвинить никого в том, что выбрал. Даня не будет говорить, что лучше, а что хуже, потому что выбрать, что будет лучше Антону, сможет решить только он сам.    Они сидят больше двух часов, у Дани кончились сигареты, а Шаст за это время не шевельнулся даже. Если он рассчитывает на то, что Дане просто надоест с ним сидеть и он выпустит его из иллюзии, то надеется он зря. С другой стороны, Даня видит и чувствует, как в Шасте борются эмоции и мысли, самые разные, а это значит, что Антон не выжидает, он действительно думает, принимает решение. Шаст не говорит больше ничего, не угрожает и не ставит ультиматумы, Даня тоже молчит, чувствует только время от времени, что злость Антона становится направленной именно на него. Хреново это всё, есть огромная вероятность, что Шаст после этого не захочет его больше никогда видеть. Только вот Даня к такой жертве готов. Если они потеряют их дружбу, если Шаст его возненавидит, Даня готов к этому, лишь бы Антон отпустил всё дерьмо с души. Как бы отпустить его он ни решил. Конечно, у Дани желание, чтобы Антон сделал это нормальным образом, чтобы закопал во всех смыслах всё, что было тогда. Но если Шаст решит погрязнуть окончательно в своих фантазиях, обрести покой с несуществующим человеком… Что же, таков его выбор. Надежда умирает последней, верно?    По истечению третьего часа Шаст поднимается на ноги, Даня оживает, смотрит взволнованно в спину Антону, а потом в груди всё словно обрушивается, когда Шаст делает шаг в сторону окопа.    — Блять, — шипит едва слышно Даня, зажмуриваясь. Он не будет вмешиваться, он не должен, он пообещал себе. Это выбор Шаста…    Антон проходит по испепелённой земле, спрыгивает ловко в окоп, словно и не было этих лет, когда в его жизни окопов уже не было. Он смотрит с минуту на Арсения, которого знал, Арсения, которого любил и не спас. Дважды не спас. Иллюзия вполне материальна, потому что Шаст чувствует тепло чужой щеки, когда к ней прикасается. Он прижимается лбом ко лбу умирающего Арсения. Но уже слишком поздно…    — Прости меня, — шепчет Шаст, прижимаясь коротко губами к горячему виску.    Даня смотрит непонимающе на Антона, который выкарабкивается кое-как из окопа. Оглядывается по сторонам — иллюзия всё ещё активна, то есть Шаст всё ещё не принял решение? А потом до Дани доходит произошедшее, когда Шаст проходит в другую часть иллюзии и берёт в руки лопату.    — Хитрый ты хуй, — тихо смеётся Даня, утирая трясущейся рукой влагу под носом. — Избавиться от вины и потом проститься. Нашёл-таки лазейку, Жаворонок… Не зря учил… Не зря…    Шаст смотрит какое-то время на бездыханное тело в яме, опираясь на воткнутую в землю лопату. Он не раз прощался с Арсом в разных жизнях, всегда умел с ним проститься достойно, только в последней жизни пустил всё коту под хвост. В стольких жизнях, думает про себя Шаст, принимаясь понемногу закапывать тело, ему удавалось отпустить Арсения из жизни с тихой улыбкой и светлой надеждой, что они встретятся. Где бы они не оказались после смерти, встретятся обязательно. В некоторых жизнях Шаст прожил долгую счастливую жизнь с Арсом, прежде чем с ним проститься, а иногда не так долго, как хотелось бы, но всё равно… А после последней Шаст не переставал думать, что Арсений не сам ушёл, а что его у Антона забрали, а он не смог защитить. Но Шаст ведь сделал всё, чтобы Арсения защитить, и тогда, когда они пошли к этой проклятой реке, и когда продал за него душу. От Антона ничего не зависело по итогу, но даже так он пытался что-то сделать, исправить, изменить.    — В одной жизни, — сквозь слёзы шепчет Шаст, зарывая тело. — Я прощался с тобой словами «до встречи среди звёзд». А в этой, получается, до встречи на журфаке, — из Шаста вырывается смешок слишком судорожный и болезненный, он уже не видит ни черта за своими слезами. — Блять, — выдыхает, садясь на колени и прижимаясь лбом к земле. — Я же тебе говорил… Я же говорил, упрямый ты баран, почему же ты никогда меня не слушаешь? Я же говорил…    Даня подходит аккуратно, садится на землю рядом с Шастом.    — Что говорил, Шаст? — тихо спрашивает Даня, кладя аккуратно руку на плечо Антона.    — Он говорил, что к реке должно прийти подкрепление, — сипит Шаст, пропитывая слезами землю. — Ему передали письмо, он должен был встретить там какой-то отряд… Я говорил ему, что это захваченная территория, там не могли прийти наши… Не откуда им там было появиться, — сквозь рыдания сбито шепчет Антон. — Я говорил ему, что это засада, я говорил, что это полицаи, я говорил, что не свои… Но где, сука, он меня там послушал… Сказал, если я так в это не верю, то не надо с ним идти, но разве я мог отпустить его одного? Конечно, это была засада, — сотрясается в рыданиях Антон. — Я должен был просто врезать ему, вырубить, связать к ебеням и не пускать никуда… Должен был любой ценой не дать ему туда пойти… Я же говорил… Я же ему говорил… Мы не успели на поляну выйти, как ему в грудь прилетела пуля из кустов. Он упал в окоп, а я успел спрыгнуть, мне попали лишь в плечо, а он истёк кровью на моих руках… Умер у меня на глазах… Там кричали о том, чтобы окоп проверили, а я начал молить о помощи… Любого, кто услышит, не важно, Бог или Дьявол, не важно, какой ценой, лишь бы Арс жил, а те ублюдки захлебнулись в собственной крови… Я молил о том, чтобы мне помог кто угодно, кто способен меня услышать. И пришёл Салазар… Время словно замерло, он смотрел на меня со слезами на глазах, говорил, чтобы я подумал трижды, но я уже всё решил. И Зар всё исполнил… Ранение Арса исчезло, душу вернули жнецы, Зар вырвал мою душу, а Арс просто очнулся, а рядом мой труп… Я же ему говорил… Я же просил его вернуться в лагерь…    Даня приобнимает мягко трясущегося Шаста за плечи, прикрывает глаза, из которых слёзы текут. Он не знал, Арс почти ничего не рассказал. Он лишь вернулся в лагерь, перемазанный в земле после того, как закопал тело Антона. Не говоря никому ни слова, позвал того солдата, что передал ему письмо, и безо всяких предупреждений пальнул ему в лоб. Арсений стал другим человеком с того дня, он стал неосторожен в боях, не говорил почти ни с кем, лишь отдавал приказы. Перестал улыбаться окончательно, подставлялся под пули. Арс умер не потому, что Шаст его не спас, а потому, что стремился себя наказать за то, что Антон погиб. Их обоих сожрала вина.    — Вы оба достаточно наказали себя за то, что произошло тогда, — шепчет успокаивающе Даня, гладя Антона по спине. — Сегодня ты похоронил и то, что было, и общую вину. Теперь тебе нужно только отдохнуть, Шаст… Хорошенько отдохнуть и переварить всё, — Шаст кивает, утирает слёзы с лица грязными от земли руками. — Куда тебя переместить? Ты ослаб слишком…    — Ко мне в квартиру, я хочу побыть один, — едва слышно говорит Шаст, поднимаясь на ноги с Даней, который придерживает его за локти.    — Хорошо, — кивает Даня с мягкой улыбкой. — Не переводи свои мысли на что-то другое, не отвлекай себя от чувств, не включай телек, чтобы его шум заткнул рой мыслей в голове, просто прими ванну, выпей чай и ложись в кровать в тишине и темноте, хорошо? — Шаст кивает, у него ещё текут слёзы и губы дрожат, но он немного успокоился, а потому оставить его одного Дане не страшно. Кроме того, он прекрасно понимает, что Антону именно это сейчас и нужно.    Даня перемещает их в квартиру Шаста, морщится от солнца, спрашивает у Антона, может ли ещё чем-то ему помочь, но тот качает головой. В нём не осталось на сегодня сил на ещё какие-то слова. Даня обнимает мягко за плечи, чуть вставая на носочки, треплет бережно Шаста по волосам и просит отдыхать. Кивают друг другу на прощание, и Даня уходит. Шасту едва ли хватает сил на душ, а потом он валится в кровать, едва дотягиваясь до кнопки, чтобы зашторить окна, и отключается совершенно вымотанный последними часами.    Даня заскакивает к Арсу и Оксане, говорит, что Шаст сегодня точно не объявится, ему нужно время. Арсений спрашивает взволнованно, как всё прошло, но Даня отказывается что-либо рассказывать, прикрываясь врачебной тайной. Говорит, если Антон захочет, то он сам потом всё расскажет. А пока пусть его никто не тревожит. Он так следил за тем, чтобы всё было хорошо у всех, что теперь им всем надо как следует проследить за тем, чтобы хорошо было Антону. И сейчас для него не будет ничего лучше, чем какое-то время полного покоя и тишины. Когда Шаст решит, что с него этого хватит, он сам объявится, а им стоит с уважением и понимаем отнестись к данному факту.    Потом Даня возвращается в свой кабинет, жжёт там шалфей по всем традициям изгнания тёмной энергии из помещения. Он, конечно, думал о священнике с кадилом, но ему самому потом надо будет как-то в этом кабинете работать, так что обойдётся шалфеем.    После этого он возвращается в свою скромную питерскую двушку, заливает в себя пару стаканов рома после душа и валится спать.    День был слишком тяжёлым.