Демоны не лишены души

Арсений притягивает Антона на площадь, они какое-то время разглядывают памятник всадника, а потом уже принимаются за фотосессию. Шаст совершенно не может сосредоточиться на нормальном исполнении данной миссии, то и дело то слишком замыкается, зажимается, то, наоборот, напускает на себя настолько искусственную уверенность, что это выглядит почти что кривлянием. Арс смеётся с него тихо, пытается заставить Антона расслабиться, но тот зажимается ещё больше, бурчит смущённо о том, что у него нет опыта с позированием для фотографий. Арс хочет припомнить ему фото, что он видел на похоронах Оксаны, но вовремя прикусывает язык. Впрочем, это не мешает Шасту почувствовать всплеск не самых приятных эмоций, он не может знать мыслей Арса, а потому всё скидывает на то, что у них ничего не получается.    — Арс, ну прости, я буду стараться лучше, — реагирует мгновенно на смену настроения у Арса Антон. — Ты скажи мне, как мне встать… И объясни, зачем вообще надо, чтобы я там был? Курсовая ведь про собор, а не про меня.    — Это что-то вроде трюка, — устало отзывается Арсений. — На фотографиях, на любых изображениях люди пытаются найти людей. Именно человек или его изображение держит взгляд на картинке, притягивает к ней. Андрей как-то говорил об этом, когда рассказывал что-то с лекции по дизайнерской дисциплине. Люди хотят смотреть на других людей. Просто фотография с архитектурой не будет долго держать взгляд, изображение без какого-то мини сюжета очень быстро надоест.    — Идущий я — так себе сюжет, — вздыхает Шаст.    — Но это будет жанровый снимок, — качает головой Арсений. — Ну вот ты же выставки устраиваешь, разве не интереснее смотреть на картину, где есть человек? Не просто пейзаж, а какая-нибудь гуляющая дамочка с собачкой? Картина трактира, что мы будем больше рассматривать: склянки в баре или людей, что сидят за столами? Всегда притягивается взгляд к человеку…    — Понял, — кивает Шаст. — Ладно, в таком случае мне совсем не нужно позировать, так? Я могу просто медленно пройти в кадре, ну, или стоять спиной к камере?    — Да, вполне, — кивает Арсений, воодушевляясь. — Пройдёшься?    — Это-то я могу, — улыбается Шаст, видя наконец радость Арса.    Арс поднимает телефон, показывая, что готов снимать, а Шаст отходит. Так. Просто пройти, не как робот, не так, будто у него в заднице что-то застряло, пройти он может спокойно! Шаст убеждает себя в этом, но едва делает первые шаги, понимает, что у него не гнутся колени. Стоило больше выступать на общественных мероприятиях, негодует про себя Антон, не было бы сейчас такой проблемы…    — Боже, — шипит какая-то девушка, вмазавшись в Шаста, который пытался пройти пару шагов максимально естественно. — Что же вы посреди дороги встали?    — Я не встал, я шёл, — бурчит Антон, поднимая с земли сумочку, которую уронила девушка. — Простите.    — Очень медленно вы шли, — смеётся девушка. — Настолько медленно, что вот эти, — она указывает на аниматоров, что изображают серебряные статуи, — ходят быстрее. А они статуи.    — Да уж, — смеётся Шаст, чуть краснея. — Точно…    — Простите! — зовёт Арсений, радостный вон отчего-то, аж светится.    — Да? — нерешительно спрашивает девушка, косясь с опаской на Арса.    — Видите ли, — улыбается Арс. — Этот молодой человек позировал для меня, у меня курсовая про собор, я фотографировал.    — Ой, я не хотела мешать…    — Нет-нет! — машет ладонями Арс, ярко улыбаясь. — Я хотел спросить, в общем, я успел сделать пару фото, когда вы столкнулись, и Антон поднимал вашу сумочку, вышел прекрасный жанровый снимок! Я хотел спросить у Вас, не будете ли вы против, если я помещу эти фото в свою курсовую. Они очень хорошо вышли, но тут видно ваше лицо, а я ведь должен спросить у вас разрешение, это же в каком-то роде авторские права.    — А можно взглянуть? — тут же любопытствует девушка, убирая за ухо прядь волос. — Ой, и правда очень мило получилось, красиво.    — Да, я и говорю, — прискакивает на месте Арс. — Вы не будете против? Это не будет нигде публиковаться, только преподаватели увидят.    — Нет, я совсем не против, — улыбается девушка. — А можете скинуть фотографии? Правда очень атмосферно получилось. Знаю, это не совсем то, но мне постоянно попадались эти видео в тик-токе с уличными фотографами, всё думала, как же они вот так находятся, — смеётся неловко девушка.    — Ну, я не фотограф, конечно, просто повезло словить пару кадров… — тихо говорит Арс, перекидывая девушке фотографии в телеграм на указанный ею номер. — Вот и всё. Приятно сотрудничать.    — А я могу их выложить? — спрашивает она, смотря то на Арса, то на Шаста.    — Арс, на пару слов, — утягивает за локоть Шаст. — Я же говорил, мне лучше не светить нигде лицом, это может херово кончится.    — Интернет большой, вряд ли кто-то найдёт и по этой фотографии срастит тебя с теми снимками с войны, — шепчет быстро Арс, хмурясь.    — Вряд ли, но не наверняка, — качает головой Шаст. — Стоит ли рисковать?    — А если кто-то и заметит, ты же изменился с тех времён сильно, мало ли похожих людей? Ну, блять, Шаст, неловко ей отказывать после того, как она разрешила использовать фотографии с собой.    — Я понимаю, — кивает Шаст. — Ладно, может, ничего и не будет.    Арсений с Шастом возвращаются к взволнованной девушке, кивают, соглашаясь на её хотелку опубликовать фотографии.    — Спасибо большое, — радуется она. — Я скину инстаграм. Вы случайно не какой-нибудь политический преступник? — нерешительно спрашивает девушка.    — Блять, да это всего лишь Цветаева была, — потерянно бурчит Шаст.    — Она про то, что ты так заволновался, когда попросили твою моську куда-то выложить! — шипит Арс, толкая локтем Антона в бок.    — А. Нет, — качает головой Шаст. — Просто социопат, — натягивает на своё лицо доброжелательную улыбку Шаст. — Политические преступления в прошлом.    — Он шутит, — улыбается Арсений, оттягивая Шаста прочь. — Буду ждать ссылку на публикацию! И ещё раз спасибо огромное!    — Вам спасибо!    — Политические преступления в прошлом? — неверяще переспрашивает шёпотом Арсений. — Дошутишься так!    — Может, она передумает фотки выкладывать, — бурчит Шаст. — К тому же это правда. Цветаева перестала быть запрещённым автором, а соответственно…    — Ты невыносим, знаешь? Так, — вздыхает Арсений, просматривая фотографии, что были сделаны только что и отдельно отснятые элементы здания, которые он сфотографировал на неделе без Антона. — Печатать, — кивает Арсений. — Этого вполне хватит.    — Пошли спрячемся где-нибудь и… Я перенесу тебя через тень или..?    — У меня есть ключ, — улыбается Арс, показывая кольцо на пальце. — Сам доберусь.    — Хорошо, значит, не устану, а то тяжкая у тебя тушка с двумя-то душами, — посмеивается Шаст. — А ведь Асми это сразу заметил, — задумчиво тянет Шаст. — Сразу сказал, едва на тебя посмотрел… Мне кажется, это не очень хорошо, — хмуро говорит Шаст. — Словно каждый из наших, едва на тебя взглянув, заметит это…    — Думаешь, это причина для беспокойства?    — Не знаю, просто кажется не очень безопасным, — пожимает плечами Антон, заволакивая Арсения в какой-то открытый подвал жилого дома. — Может, стоило бы… Знаешь, ты ведь уже окружал свою душу коконом, пытался, но мой осколок начал сопротивляться. Может, тебе стоило бы запрятать и свою, и мою душу в кокон, чтобы в глаза не бросалось.    — А если у меня в груди буквально что-то будет спрятано за коконом, это не будет привлекать внимание? — скептично дёргает бровью Арс. — Сам посуди, лучше всего прятать на виду.    — Ага, только с Асми такие прятки не прокатили. А значит, будут не прокатывать со всеми…    — С кем «со всеми»? — качает головой Арсений. — У тебя в планах позвать в гости Чёртову дюжину? Устроить вписку с Верховными демонами и архангелами? Брось, Шаст. Но хорошо, — соглашается Арс. — Если тебе будет так спокойнее, я попытаюсь, попробую их спрятать, да?    — Да, пожалуйста, — улыбается облегчённо Антон. — Мне правда так будет спокойнее.    — Договорились, — улыбается Арс, целуя Шаста в кончик носа. — А теперь печатать курсовую?    — Целуй перстень, — смеётся тихо Антон. — И я тоже погнал.    Через минуту с лишним Арсений с Антоном уже оказываются в квартире Шаста. Арс всё ещё поражается, не устаёт удивляться всем новым вещам в своей жизни, хоть их уже и нельзя назвать толком новыми, с учётом того, сколько он знает в хронологическом и количественном плане.    — Заварить тебе кофе? — предлагает Шаст, проходя на кухню и принимаясь поливать цветы. — И ужин сварганю какой-нибудь.    — Я же ужинал дома, — улыбается Арс, наблюдая за тем, как Антон обходит с маленькой зелёной леечкой свои растения. — Давай просто чая попьём.    — Как говорится, хозяин — барин, — усмехается Шаст, включая электрочайник, закончив с поливом цветов. — Та-а-ак, — тянет Шаст. — Пакетики или листовой?    — Листовой.    — Чёрный, красный или зелёный?    — У тебя там ассортимент, как у той девушки в фильме? — посмеивается Арсений, вспоминая момент из кино, сильно распространившийся в тик-токе.    — У нас есть черничный, малиновый, с женьшенем, с травами, чёрный с лимоном, зелёный с лимоном и мёдом, больная печень, имбирь и мёд, имбирь без мёда, ваниль с миндалём, белый трюфель, черника с ромашкой, ваниль и орехи, на сон грядущий и-и-и… Эрл Грей, — мгновенно воспроизводит тот самый легендарный ассортимент чая из фильма «Скотт Пилигрим против всех» Шаст.    — Блять… Уверен, что у тебя нет абсолютной памяти? — Арс таращится на усмехающегося Шаста, обернувшегося через плечо.    — Кто бы говорил. Ты же сам длиннющие фразы воспроизводишь, а то, что я мгновенно понимаю, о каком фильме ты говоришь, — тянет Антон, смеясь.    — У меня, кажется, встал.    — На ассортимент чая? — взрывается смехом Шаст.    — Нет, на то, как ты меня понимаешь, — бурчит Арсений смущённо. — Можно просто чёрный с лимоном, если есть?    — Есть, — кивает Шаст, заваривая чёрный листовой чай. — А лимон добавить сушенный или свежий отрезать закинуть?    — Что думаешь о сексе на кухонном столе?    — Арс, — смотрит на него Антон многозначительно, чуть приподнимая одну бровь и улыбаясь.    — Свежий закинуть, если есть.    Шаст смеётся себе под нос, достаёт из холодильника лимон, вымывает его как следует под струёй воды над раковиной, после чего, нарезает треугольничками, разделяя колечко на четыре части. Хочет спросить у Арса, сколько именно ему закинуть, но не успевает обернуться, как чувствует, что Арсений прижимается объятиями со спины. Он обвивается руками вокруг груди Шаста, утыкаясь щекой ему в лопатки, трётся лицом о спину. Кто из них кот — это ещё надо выяснить.    — Нежности? — улыбается тепло Шаст, кое-как разворачиваясь в руках Арса, тут же обнимая его в ответ за пояс, ближе к себе прижимая.    — Угу, — выдыхает расслабленно Арс, прижимаясь щекой к ключицам. — Хорошо так… Мне вот такого не хватало… Очень хотелось, но никогда такого не было.    — Обнимашек? — хмурится Антон, не понимая, что Арсений имеет в виду.    — Понимания, — улыбается немного тоскливо Арс. — Понимания и близости. Как физической, так и эмоциональной. У меня ведь это не первые отношения, да ты и сам всё знаешь, — вздыхает Арсений. — Но так вот не было… На меня в принципе, ну, не то чтобы забивали другие парни, но, зачем как-то нежничать, никто не понимал, ну и не давал прилипнуть лишний раз… Прости, если это как-то ревностно о таком слушать.    — Скорее, грустно, — успокаивает мягкими поглаживаниями по спине Шаст. — Знаю, что не первые отношения, как ты и сказал, всё сам знаю, видел и первого твоего парня, и последнего…    — Ну да, их всего-то столько и было, первый и последний — двое.    — Не-е-е, — тянет задумчиво Шаст. — Был же ещё Никита.    — А. Тот, что по сети признался, только по ней общался, в переписке и признания, и чуть ли не виртуальный секс, а в жизни глазки поднять и поздороваться боялся? Сложно назвать отношениями, — усмехается грустно Арс.    — Да, потом появился Дима, — кивает Шаст. — Ты решил забить хуй на Никиту, чтобы начать хоть что-то похожее на отношения. Вы повстречались целых два месяца, как он кинул тебя из-за… Чего?    — Всё слишком медленно развивалось, — страдальчески стонет Арс, закатывая глаза. — Видите ли, на второй месяц отношений люди уже ебаться вовсю должны, и похуй, что они ещё только в девятом классе. Мг, ебаться, конечно, там даже до поцелуев не дошло.    — Почему? — усмехается мягко Шаст, продолжая привалившегося к нему расслабленно Арса гладить по спине и плечам.    — Ну, не знаю, как-то не выпадало момента нужного. Первый поцелуй ведь… Это, вроде как, важно.    — Бля, а ты ведь свой первый поцелуй отдал…    — Молчи!    — Нам с Позом надо это перетереть и поплакать в подушки…    — Это было справедливо, — смущённо бурчит в ключицы Антону Арс, краснея всем лицом.    — Справедливо? — с громким смехом переспрашивает Шаст. — О-о, Андрюха бы с тобой не согласился.    — Да блять, — бубнит Арс. — Я набухался после того, как этот мудень меня кинул…    — Я был там, Арс, я всё видел, — посмеивается Шаст. — Ты буквально дождался, когда Димас, который тебя киданул из-за того, что ты не хотел с ним засосаться, посмотрит на тебя, и засосал Андрея! У пацана травма! Он на тебя глаза неделю не поднимал! Думал, что ты в него влюблён, а ты его лучший друг, изводился бедный.    — А потом вставил мне по первое число, когда я рассказал, что просто бывшего выбесить хотел…    — И вот это было как раз-таки справедливо.    — Почему девчонкам нормально отдавать свои первые поцелуи лучшим подругам, а пацанам нет? — уже чуть ли не воет Арс. Он как будто пытается в Антона влиться, лишь бы куда-то спрятаться от смущения.    — Как-то по-пидорски получается потому что, не? — ржёт Шаст.    — Иди ты.    — Думаю, дело в том, что всё норм, когда это происходит по общей инициативе, — усмехается язвительно Шаст. — А не когда один засасывает, будучи бухим, второго, чтобы позлить парня, который бросил из-за «медленного развития отношений». Бля, ты вообще помнишь лицо Андрея в тот вечер? Он же чуть не расплакался!    — Я плохой друг? — грустно спрашивает Арс.    — Если положить на одну чашу весов всё, что ты для него сделал, всю твою поддержку и внимание, а на вторую всякую хуйню, что ты творил, то весы однозначно склонятся в сторону хорошего, Арс. Ну, было тебе шестнадцать, возраст такой, ещё и набухался, ещё и после разрыва. Главное, что вы поговорили, а не перестали общаться после этого поцелуя, потеряв из-за этой дурости дружбу.    — Угу, — улыбается тихо Арс. — Пидорский тест на крепкую дружбу пройден, блин… А ты… Не ревнуешь?    — Пиздец как, — смеётся тихо Шаст. — Но это было пиздец как давно, и кроме как оплошностью это не назовёшь. Вот то, что у тебя было с последним муднем…    — С Максимом.    — С еблаксимом, — фырчит Шаст. — Что у тебя вообще в голове было, когда ты с ним встречаться начал?    — Недостаток внимания? Я не знаю, — вздыхает Арсений, крепче руками вокруг груди Шаста обвиваясь. — Он был милым…    — Целую неделю, — закатывает глаза Шаст. — Ты Анна из «Холодного сердца» выскакивать замуж за «милого» парня, которого знаешь полдня? Знаешь, когда чел тебе признаётся в чувствах после краткого времени знакомства — это всегда звоночек. В психологии есть хуйня, мол, это объясняется тем, что этот человек осознанно или нет, но он знает, что он говно, и поэтому стремится вовлечь в отношения до того, как ты поймёшь, с каким уёбком на самом деле связался. А когда поймёшь, ты уже настолько будешь зависеть от его манипулятивной натуры, что не сможешь его бросить.    — Но он бросил меня, — хмыкает Арс.    — Да уж, он, видать, тоже не успел понять, с кем связался на свою голову, — смеётся тихо Шаст.    — Эй!    — А что? — улыбается Антон, опуская глаза к возмущенному лицу Арса, который пытается прожечь в Шасте дыру глазами. — Ты у нас не поддаёшься на манипуляции, сам тот ещё управленец, а ему была нужна чуткая натура наивной овечки, что будет блаженно блеять на каждое его слово.    — Не понял в итоге, засрал ты меня или похвалил, — бурчит Арс.    — Точно не засрал, — урчит Шаст уже Арсу в губы, притянув его к себе для поцелуя. — И должен сказать, что благодарен ему. За то, что благодаря вашему разрыву ты узнал о моём существовании. А не за то, что было у него в квартире, точно не за это, — закусывает щёки изнутри Шаст.    — Ты… Ты там был? — дрожащим голосом спрашивает Арс, сгорая от неловкости.    — Ну, не всё время, — жуёт раздражённо щеку Шаст. — Я не настолько мазохист. Свалил, когда понял, к чему всё идёт. Как в том моменте в «Киберпанке», когда Джонни свалил после того, как Ви начал сосаться… «Я понял, мне тут не рады»…    — Блять…    — Ну, я ни за что не предъявляю, да и права на это у меня никакого нет, — бурчит Шаст. — А что там и как, я уже смотреть не стал.    — Сука, — вздыхает судорожно Арс, пряча алое лицо у Шаста в ключицах. — Я не должен за это извиняться.    — Не должен, — кивает Шаст. — Но я бы предпочёл, конечно, чтобы этого не было, — дуется Антон.    — Блять… Как мои слова о том, что мне с тобой хорошо, привели к тому, что ты, оказывается, видел, как я впервые трахался?    — Я не видел, — категорично вставляет Шаст. — Я предпочёл не видеть. Я ушёл.    — И почему мне от этого не легче?    — Забей, Арс, — вздыхает Шаст, расплываясь в улыбке. — Ну, было и было. Я так-то тоже не девственница. Не святой и вообще последний, кто может тебе что-то предъявить за секс с другими, особенно с учётом того, что мы и знакомы тогда не были.    — Были, — не соглашается Арсений. — Мы переписывались. И я уже был в тебя влюблён. Я же говорил, что я только отвлечься пытался этими интрижками. У меня и тогда было иррациональное чувство, словно я тебе изменяю, потому что в тебя влюблён был. А теперь так вообще пиздец.    — Брось, — отмахивается легко Шаст. — Не изменял ты мне, ну, сам же понимаешь, что это иррационально.    — Да… А у тебя разве не было ощущения того, что ты изменяешь, когда поглощал похоть у других?    — Было, — бурчит Шаст, — поэтому похоть и перестала усваиваться, потому что мораль и принципы сожрали. И оба мы понимаем, что это было иррационально с учётом того, что мы не были ни в каких отношениях на тот момент.    — Я много раз представлял себе, как бы ты отреагировал, если бы я попытался признаться в переписке, — шепчет едва слышно Арс, прижимаясь к Шасту крепче. — Думал, что бы было, если бы сказал. Пытался намекнуть, я же не умею спрашивать прямо…    — Стой, так тот вопрос про отношения по переписке, — резко доходит до Антона. — Ты это спрашивал не из-за Никиты? То есть, это уже фактически был вопрос-намёк на… Нас?    — Угу, — кивает Арс. — Но ты подумал, что я о нём. Начал говорить, что это хуйня полная, несерьёзно это всё. Вот у меня последняя надежда и сдохла…    — Я не знал, что ты обо мне спрашиваешь, — смущённо отзывается Шаст.    — А если бы понял, — тихо спрашивает Арс. — Что бы было?    — Вряд ли бы что-то было. Арс, ты был мелким, я бы не смог вообще отреагировать нормально на подобный закидон. Я бы, наверно, начал винить себя в том, что у тебя теперь не может нормальных отношений получится, оборвал бы с тобой общение… Всё хорошо так, как оно по итогу сложилось. Хорошо как есть, ты так не думаешь?    — Угу, — улыбается Арс, наконец переставая грустить. — Лучше и не придумаешь, — фыркает со смеху Арсений. — Напугал меня до усрачки, а я заигнорил на целый год.    — Технически на восемь месяцев, — пожимает плечами Антон, усмехаясь.    — А ну тогда всё заебись, — смеётся Арс. — Но… Ты прав. Хорошо, что всё сложилось. Как бы оно по итогу ни сложилось. И сейчас я безумно счастлив с тобой.    — И это абсолютно взаимно, — расплывается в тёплой улыбке Антон, чмокает Арса в нос. — Тебе сколько четвертинок лимона?    — Две, — улыбается Арс, ластясь лицом к щеке Шаста.    Они пьют чай на солнечной Шастовой кухне. Арсений посматривает время от времени в окно. Ему хочется спросить, с чем связано желание Антона отсюда переехать, потому что что-то подсказывает, что дело не только в том, что Шаст на самом деле не любит жару. Явно на это повлиял сеанс с Даней, а значит, факт проживания Антона здесь обуславливался чем-то из прошлого. Арсений думал, что Шаст жил возле статуи Христа-Искупителя, подчёркивая символизм искупления своих грехов, но сейчас он думает, что это явно было не единственной причиной. Арсу не нужно много ума, чтобы догадаться, что это каким-то образом было связано с прошлым Арсением, тем, которого Шаст не мог отпустить. Может, у них была какая-то мечта: побывать здесь после войны, а может, даже поселиться здесь. Вот Антон и жил, несмотря на то, как жару терпеть не может. Это точно было как-то связано с тем Арсом, потому что сейчас Арс припоминает, как Антон следил за его реакцией, когда впервые его сюда перенёс. Словно он сделал сюрприз, исполнив старую мечту, о которой Арсений постоянно говорил. Наверно, всё так и было…    Но сейчас Шаст хочет отсюда съехать, не просто с этой квартиры, но и из этого города, с этой страны и материка. Арс помнит, что ему сказал Даня после похорон Оксаны. Он сказал, что заставит Антона того Арса похоронить. Буквально или фигурально, Арс так и не понял, но, судя по всему, что он сейчас наблюдает, у рыжего получилось. Шаст действительно так или иначе того Арсения похоронил, а вместе с ним и все мечты и обещания. Арсу от этого вполне объяснимо грустно, но при этом он чувствует и радость. Не злую, не завистливую, словно вот теперь только он у Шаста остался, а тот Арс пошёл далеко и надолго. Нет. У Арса радость действительно чистая и светлая. Он рад за Антона, который наконец начал отпускать от сердца боль, за Антона, который наконец начал жить свою жизнь, а не пытаться искупить то, что было в последней. И факт того, что Шаст хочет ходить к Дане на постоянной основе, разобраться со своими тараканами от начала и до конца, говорит именно что о том, что Шаст начал жить свою жизнь. Он пытается не просто оставить всю ту боль позади, забыв её, а проработать, справиться с ней.    — Я так тобой горжусь, — вырывается у Арса при взгляде на Антона.    — Я всего лишь мою посуду, — изгибает скептично бровь Шаст, вымывая после вечернего чаепития кружки.    — А я и не об этом, — улыбается тепло Арс, утыкаясь поцелуем Шасту в висок.    — Пойдём печатать твой курсач, — бурчит смущённо Антон, отставляя в сторону вымытые кружки и вытирая полотенцем ладони. По нему видно, что он понял, о чём Арс говорит, и поэтому Арсений решает, что можно больше ничего не говорить.    Антон проводит Арса в одну из комнат, и Арс отмечает, что в этой он ещё не был. Он же по факту закончил для себя экскурсию по дому Антона на первой же осмотренной комнате, где были старинные вещи. То есть, Арс видел Шастову коллекцию раритетов, кухню, ванну и спальню. А квартира у Антона довольно большая, кроме открытой только что комнаты, Арс видел ещё три, где не был.    — А я ведь так и не осмотрелся до конца, а ты уже съезжаешь, — улыбается немного грустно Арс, проходя с Шастом в комнату, похожую на рабочий кабинет.    — Можешь осмотреться, ещё неделю-две я же тут ещё буду, — хмыкает Шаст, включая компьютер и принтер.    Арсению дважды предлагать не нужно, он тут же это приглашение принимает. В кабинете мало места, но тут почти ничего и нет. Компьютерный стол с непосредственно компьютером, чёрное кожаное кресло, в которое усаживается Шаст. Над столом — полки с дисками, Арс рассматривает коробки и понимает, что это диски с играми. Арс смеётся про себя, отмечая старость Шаста в шутку, кто сейчас играет на компе в игры с дисков, а не скачивает в инете. Впрочем, по году выпуска игр Арсений понимает, что диски тут ещё со времен, когда все качали игрушки с купленных дисков. Там же Арс находит пару жёстких дисков и флешек, Шаст говорит, что там хранятся разные документы, файлы с проведённых выставок, надо бы почистить, но проще эти флешки просто смыть в унитаз, чем разобрать в бардаке на них, что нужно, а что можно уже удалить.    Арс не хочет идти рассматривать оставшиеся две комнаты без Шаста, потому что если найдёт что-то интересное, ему надо будет спросить у Антона, а просто разглядывать ему, видите ли, неинтересно. Поэтому Арсений дожидается, когда Шаст закинет в печать почти сто страниц его курсовой с прикреплёнными фотографиями.    Антон бурчит что-то о том, что они полночи будут это сортировать в файлики, и вообще, нормальные люди такие объёмы в страницах сшивают, а не по файликам раскладывают, в огромную папку всовывая. Арс интересуется тут же, сможет ли Антон сгонять в какую-нибудь местную типографию и реально сшить страницы. Шаст плечами пожимает, соглашаясь, шутит, мол, любой ваш каприз, мне не в тягость, но вот что бы Арс делал, если бы у него не было ручного демона? Арсений воркует задабривающе, что совсем бы с ним всё плохо было и не прожил бы ни дня он без Шаста, массирует ему плечи.    — Пока печатаются страницы, можно тебя на роль экскурсовода по квартире? — улыбается Арс, когда Шаст впихивает в большой принтер половину блока бумаги.    — Угу, пошли, — кивает Шаст, быстро проверяя по первым страницам, всё ли нормально с печатью, не сбились ли отступы и хватает ли краски в картридже. Он это проверил и до печати, но осторожность лишней не бывает. Антон распечатал себе однажды речь на одно мероприятие, не проверил. Читает речь на мероприятии, переворачивает страницу и с ужасом замечает, что на следующей странице буквы бледнеют, а к середине вовсе исчезают: краска закончилась на половине. У Шаста чуть сердце там не остановилось, но выкрутился. Арсу он такого развлечения не желает, поэтому и проверяет три раза, хватает ли в принтере чернил.    — Что покажете первым, господин гид? — паясничает Арсений, вытаскивая Шаста из комнаты.    — По порядку пошли, — фырчит Шаст, открывая соседнюю комнату.    — Ух ты ж, — не скупится на эмоции Арсений, заскакивая перед Антоном в комнату. — В душе не ебу, что это, но выглядит очень интересно, — тянет Арс, разглядывая переплетение проводов, а потом отмечает колонки, замечает музыкальные инструменты в виде электрогитары и синтезатора. — Дорого-дорого, — усмехается Арс, разглядывая гитару. — Зачем две?    — Одна электро, вторая бас.    — У тебя есть музыкальная группа?    — Ага, стоит в полном составе перед тобой, — хмыкает Шаст, присаживаясь на колонку. — Это аппаратура для записи звука. Я просто пытаюсь сложить отдельные звуки во что-то похожее на музыку, — вздыхает Антон, рассматривая Арсения, разглядывающего синтезатор. — С гитарами подружился, а вот с синтезатором — так, пару нот брал, а это и без инструмента можно было в какой-нибудь приложухе сделать.    — Пишешь треки по ночам, — улыбается Арс, становясь рядом с Шастом.    — Прямо уж, — закатывает глаза Антон. — Больше балуюсь, — усмехается он. — Но у меня есть одна мелодия… Даже не одна, появились в голове, пока я дрых неделю. Их можно было бы попытаться записать.    — Дашь послушать? — чуть ли не припрыгивает Арс, вызывая у Антона тихий смех.    — Дам, тебе не разрешишь что-нибудь, сам найдёшь, — смеётся Шаст.    — Может, клавишные это не твоё? — не обращает никакого внимания на последние слова Арс. — Подумай сам, ты вот в одной жизни на лютне играл, вот с гитарами и получилось. По-моему, я слышал что-то про то, что определённому человеку с его складом ума больше подходит инструмент конкретной группы. Кому-то ударные, кому-то струнные, духовые, клавишные, какие ещё есть?    — Смычковые, — улыбается немного грустно Шаст. — Со скрипкой я тоже не подружился, а вот у тебя славно получалось в шестнадцатом веке. Правда, играл ты только похоронную музыку, — кисло усмехается Шаст.    — Ну вот видишь, со скрипкой у тебя тоже не получилось. Может, это просто не твоя группа инструментов. А струнные — твои. Лютня, гитары, арфа какая-нибудь. Просто тебе ближе струнные.    — А может, я туповат для клавишных, — пожимает плечами Шаст. — А это отмаза.    — Сколько струн у лютни?    — Тридцать шесть, — не задумываясь, отвечает Шаст.    — И это ты назвал тупостью? Научиться играть на инструменте с тридцатью шестью струнами? — негодует Арс, а Шаст уже чувствует начало фирменной Арсовой агрессивной поддержки. — Пф, не смог он со скрипкой справится с жалкими четырьмя струнками, вот же дурак, — тянет напущено Арсений, закатывая драматично глаза, вздыхая. Шаст с него смеётся. — Что-что? Тридцать шесть струн лютни? Да хуйня это, — машет рукой Арс.    — Да понял я, понял, — смеётся уже в голос с него Антон. — Всё. Не тупой я, не тупой, просто это не мои инструменты.    — То-то же, — надуто кивает Арс, а Шаст улыбается шире, на него глядя. — А ты ещё играешь на лютне?    — Ну, не на той, на которой играл, думаю, по понятным причинам, — пожимает плечами Шаст, а Арс улыбается понимающе, вспоминая едва ли не рассыпавшуюся в пыль лютню за стеклом. — Но да. Я купил себе новенькую. Думал, не вспомню ничего, но это как ездить на велике. Пальцы сами встали, как надо. Я купил её, хотел снова поиграть, потому что в то время проходил «Ведьмака», — усмехается Шаст, зажмуривая один глаз, вспоминая.    — Лютик побудил к возвращению к жизни барда? — улыбается Арсений, разглядывая Шаста, который достал уже из шкафа в углу комнаты лютню, устроив её у себя на ногах. Ну и смешно он с ней выглядит, конечно, ещё и в этом современном строгом костюме.    — Ну, Лютик, конечно, прикольный, но, вообще, в целом саундтреки игры, там классная музыка, но саунды играет целый оркестр, на одной лютне не сыграешь.    — А «Три девицы из Виковоро» сможешь сыграть? — с широченной улыбкой и искрящимися глазами спрашивает Арс.    — Фу, Арсений, такие песни, — кривляется Шаст. — Конечно, могу, — фыркает он, принимаясь наигрывать на лютне мотивчик шутливой оскорбительной песни из игры. — А девица из Виковаро любит только за амбаром. У второй из Виковаро не в чести ложиться даром. А у третьей нету правил — лишь бы кто-нибудь да вставил, — с тихим смехом заканчивает Шаст. — Ну и вставил бы нам пиздов Зар за такие песни!    — А что мы? Это всё поляки, — качает головой Арсений. — И вообще после новостей о том, что он трахался с Асмодеусом… — тянет многозначительно Арс, поднимая брови и вызывая у Шаста смех. — У него вообще значительно упало право кого-либо за что бы то ни было осуждать.    — Ну, вообще, не для этой песни я к лютне возвращался, — смеётся тепло Шаст.    — М-м-м, дай угадаю. Не Лютик, не «Девицы из Виковаро», выходит, песня Присциллы?    Шаст ничего не отвечает, только улыбается, принимаясь наигрывать красивую, по-тёплому грустную мелодию из игры. Арс таращится в приятном изумлении на пальцы в кольцах, зажимающие по несколько струн, перемещающиеся плавно по древку лютни.    — Охренеть, — выдыхает Арс тихо.    — Путь пальцем проложи средь шрамов ран суровых, чтоб наши слить пути судьбе наперекор, — поёт с тихой улыбкой Шаст, прикрывая глаза. — Открой те раны, вылечи их снова, пусть сложатся они в судьбы узор. Из снов моих с утра бежишь проворно — крыжовник терпкий, сладкая сирень. Хочу во сне твой видеть локон чёрный, фиалки глаз твоих, что слёз туманит тень, — Антон приоткрывает глаза, смотря на Арса с улыбкой.    Он продолжает петь, то прикрывая глаза, то смотря на Арса с просто невозможной нежностью. Допевает последнюю строчку, а после финального проигрыша так и замирает с пальцами на струнах, выдыхает словно бы даже облегчённо.    — Когда услышал эту песню в игре, — тёплым шёпотом говорит Антон. — Думал далеко не о Йеннифэр из Венгерберга, — усмехается по-доброму. — Нашёл средневековых нас там, где совсем этого не ждал. Да и не только с того времени… В целом, чувствую в этой песне нас, или же, скорее, свои чувства к тебе. И сейчас особенно…    Арс делает всего один шаг к Шасту, припадает нежно к его губам поцелуем, держа бережно за щёки. Антон откладывает лютню в сторону, обвивается руками вокруг груди Арса, к себе ближе прижимая, отвечает на этот поцелуй с такой же переполняющей нежностью и трепетом.    — Я не умею ни на чём играть и лучше не слышать, как я пою, — шепчет в губы Шаста Арс.    — Я слышал, нормально, — смеётся Антон тихо.    — Нет, лучше не слышать. Но я могу просто сказать, без песен. Люблю тебя, — нежно шепчет Арс, тут же своё признание припечатывая поцелуем. — А что в двух оставшихся комнатах? — чуть ли не отпрыгивает от Шаста Арсений.    — Ты похож на мангуста из мультика, — смеётся Шаст, вставая с колонки. Он проводит Арса к следующей комнате. — Рикитикитави который, — улыбается тепло Шаст. — Так, ну тут пусто, просто ничего, — показывает пустую комнату Антон. — Не смог придумать, на кой чёрт она мне, — бурчит тихо Шаст.    На самом деле, в его извращённом фантазиями мозге это могла бы быть комната Арса. Но этого говорить Шаст совсем не хочет, особенно теперь, в полную меру осознав, что того Арсения и нет уже давно, и жить тут, в его месте мечты, с ним уже не выйдет. Антон думает, что Арсу пока не стоит об этом знать, может, Шаст и расскажет ему когда-нибудь о том, что открылось на сеансе у Дани. Но точно не сейчас. Не тот момент и не то настроение. К тому же Шаст уже сказал, что не хочет сегодня плакать, а говорить об этом без слёз, он знает это наверняка, у него не получится.    — А вот здесь, — останавливается у следующей комнаты Шаст с интригующей улыбкой. — Подготовься морально.    — Комната плотских утех? — язвит Арс. — Пыточная? Зал поклонения Сатане?    — Ну и дурной же ты, — смеётся тихо Шаст, открывая перед Арсом комнату.    — Охре-неть, — выдыхает на грани слышимости Арс, проходя в комнату, забитой плотно рядами книжных шкафов, заставленных книгами по самый потолок, прямо как в библиотеке, только в квартире и реально до самого потолка. — Боже…    — Не, это не ко мне, — отшучивается уже привычно Шаст. — Впечатляет?    — Ты это всё прочитал? — неверяще лепечет Арс, обходя книжные ряды и заставленные полки.    — Угу, покупал по одной книге, прочитывал и заставлял тут шкафы. У меня было много времени, знаешь, — усмехается Шаст. — Как по мне, за восемьдесят лет это ещё маловато.    — Охренеть, — продолжает восхищаться Арсений, вытягивая несколько книг, чтобы поразглядывать обложки. — Тут есть какая-то система?    — Типа как в реальной библиотеке?    — Угу. Там расстановка по автору, алфавиту, году издания?    — Не, — качает головой Шаст, опираясь плечом на один из шкафов, становясь на проходе, в котором сейчас стоит Арсений, разглядывая книги. — Просто, как читал, так и ставил. Вот перееду и расфасую их как-нибудь. Правда… Даже не знаю, как, — растерянно смеётся Шаст. — Тут самые разные авторы. Ну, думаю, можно начать с того, чтобы отделить по жанрам и родам литературы. Пьесы от поэм и стихов, а от них отделить прозу. Научные книги, энциклопедии и всякое такое — отдельно.    — Боже… Прошу, когда переедешь и будешь их доставать из коробок, будешь их расставлять с какой-то логикой, позови меня. Я хочу в этом участвовать…    — Кто бы сомневался, — посмеивается Антон. — Позову, мне только в радость, если ты будешь рядом, ещё и помогать.    — Можно было бы отделить фантастику и фентези, — бормочет Арс, бегая пальцем по корешкам книг. — По крайней мере, полки две-три фентези у тебя наберётся. Вижу знакомых авторов… Пратчетт, Роулинг, Гейман, Сеттерфилд, Хардинг… Боже, Али Бенджамин «Доклад о медузах» — прекрасная история, такая трогательная, помню плакал в конце до всхлипов… Сапковский… Ты прочитал всё собрание «Ведьмака»?    — Историю Геральта и Цири, — кивает Шаст. — И парочку побочных, ну, там, про Висенну, мать Геральта. Всего одна история, но всё же, она не включена в сборник Геральта, идёт отдельно.    — Джордж Мартин… Ты читал всё по «Игре престолов»?    — У него и не только это, — улыбается Шаст. — Тут много всякого, Арс. Там ещё где-то есть Стивен Кинг, Конан Дойль, Каэльо, Оруэлл, Бредберри, Гюго…    — Блять, — чуть ли не стонет Арс.    — Ты чего? — удивляется Антон искренне.    — Интеллектуальный оргазм, не обращай внимание.    — Бля, дурной, — смеётся Шаст. — Знаешь, тут и подростковой киношной литературы тоже дохера, — хмыкает весело Шаст. — Дэшнер со всеми книгами «Бегущего в лабиринте», Колинз с «Голодными играми», Вероника Рот с «Дивергентом». Они больше вставляют, когда ты подросток, наверно, но мне было необходимо это всё прочитать, когда ты написал об этом, — улыбается тепло Шаст.    — Тебе хоть самому нравилось? Или заставлял себя читать, чтобы..?    — Нет, Арс, — перебивает Антон. — Я не читаю, в принципе, не поглощаю какие-то истории через силу. Понравилось, просто говорю, будь мне лет пятнадцать, понравилось бы в сто раз больше, — усмехается Шаст. — Из русской классики тут тоже немало, что по стихам, что по прозе, — Антон вытягивает одну из стоящих на полке книг, показывая Арсу томик Чехова. — Антон Павлович, тёзка, — немного кривляясь, кланяется Шаст. — М-м-м, что тут из русского на виду ещё, — чуть хмурясь, рассматривает книжные ряды Антон, ставя на место Чехова. — Пушкина вижу, м-м-м, вижу, блять, это надо сжечь, — хмурится Шаст, доставая «Собачье сердце». — Прости, Булгаков, но это пиздец.    — Подари Дане, — усмехается Арс. — Не надо сжигать. Даня оценит.    — Нет уж. Мне ещё нужен друг, — фырчит Шаст, пряча книгу на верхнюю полку, меняя её местами с «Введением в психоанализ» Фрейда.    — О, то есть это лучше? — дёргает бровью Арсений. — Фрейд?    — Он — константа психологии.    — Ага, а ещё лечил депрессию принудительным трудом, а нетрадиционную ориентацию — шоковой терапией, — кривится Арс.    — Ну, в этой книге про это не было, так что закроем глаза? Или отменим Фрейда? — смеётся тихо Шаст. — Культура отмены — такой бред…    — Почему?    — Потому что большей части художников, музыкантов и писателей пришлось бы соснуть хуйца и уйти в тень. Булгаков — наркоман, Цветаева забила хер на свою дочь, отдала её в детдом и не явилась на похороны, сказав, что у неё не было на это времени. Ван Гог был алкоголиком, променявшим рассудок на абсент. Про музыкантов лучше промолчать. Толстой был жёстким сексистом. Есенин, кстати, тоже отчасти, он смотрел на женщин, как на предмет страсти, кучу детей заделал и ни одного не признал.    — Творческие личности, что с них взять, — пожимает легкомысленно плечами Арсений, продолжая рассматривать книжные полки. — Господи, я сейчас просто сяду это всё перечитывать…    — Поэтому я и просил подготовиться морально, — смеётся тихо Шаст. — О… Нет, это не то, что ты думаешь, — уверяет Антон.    — Это именно то, что я вижу, — качает головой Арс, показывая на три книги из серии «Пятьдесят оттенков серого». — Ты их читал? — смеётся Арсений, смотря на краснеющего Шаста. — О, на тебя глядя, и ответа не надо, — продолжает веселиться Арсений. — Ты же знаешь, что это изначально был фанфик по «Сумеркам»?    — Да похуй, надо было разобраться, из-за чего такой шум, вот я и… Взял почитать, — бурчит смущённо Шаст.    — Да-да, именно поэтому, — издевается Арсений. — И как? Что скажете, господин критик?    — У Анестейши нет мозгов, — пожимает плечами Шаст.    — Как и у Беллы в «Сумерках», — фыркает Арсений со смехом. — Клише. Но тем не менее, это часть культуры. Какой бы то ни было…    — Я бы предпочёл, чтобы ты нашёл все собрания Цветаевой или Маяковского, а не вот это…    — А это должно быть так? — скептично тянет Арс, вытаскивая одну книгу с закладкой. Только вот закладка весьма странная…    — О! А я-то думал всё, куда я его дел! — смеётся торжествующе Шаст, вытаскивая из книги старый армейский нож. — Привет, родной, и в чём ты..? А, ну конечно, «Великий Гэтсби», — фырчит Антон.    — Судя по «закладке», ты не дочитал, — усмехается Арсений.    — Мне очень тяжело даётся писательский язык американцев двадцатого века, — вздыхает Шаст. — Башка кипеть начинает. Хотя «Цветы для Эльджернона» Киза мне зашёл на ура.    — Ну, там гораздо более простой язык, дневниковая форма повествования…    — Ну да, — легко соглашается Шаст.    — Это нож со Второй мировой? — аккуратно спрашивает Арс, смотря на нож в руках Шаста.    — Угу, хотя, даже можно сказать с Первой. Он был папиным, — улыбается грустно Антон, относя нож на столик, что был в углу комнаты возле двери. — Та ещё реликвия. Источился весь, уже и не нож почти что, — Шаст рассматривает Арсения, который возвращается к рассматриванию книг уже в другом книжном ряду. — Ну что, ночуешь тут? — смеётся тихо Антон.    — Однозначно, — кивает серьёзно Арсений.    — Арс, завтра защита курсовой. Не надо ночь тратить на книги и…    — Нет, я не в этом смысле, — качает головой Арсений, выпрямляясь и заглядывая Шасту в глаза. — Я имел в виду, что хочу остаться на ночь у тебя.    — А… Хорошо, — соглашается Шаст. — Я хотел предложить, но просто, правда, у тебя ведь курсовая завтра…    — Я знаю. Но она печатается, ты уже согласился сбегать её сшить, а завтра я проснусь в нужное время, чтобы заскочить домой и собраться. Кольцо ведь перемещает меня из твоей квартиры в мою за минуту, всё под контролем, — улыбается Арс, показывая пальцами «окей». — Ты же не против? А то я напросился как будто.    — Вовсе нет, я же сказал, что сам хотел предложить, — усмехается Шаст, снова собой шкафы подпирая. — Я хочу лечь с тобой и нормально поспать, а на твоей кровати для этого не особо хватает места. С одной стороны, я, вроде, и проспал неделю, но с другой, я уже начинаю немного хотеть спать, совсем ты меня очеловечил, — бурчит Шаст.    — Люди не спят пять суток без перерыва, — усмехается Арс. — Надо бы за твоим сном присматривать. А то ты то вообще не спишь десятилетиями, то отрубаешься на неделю. Так вот моргну, а ты на пару лет уснёшь, — подтрунивает Арс, обнимая Шаста за плечи.    — Ну-у-у, с тобой я готов и не спать ночами… Бля, прозвучало слишком двусмысленно…    — Очень надеюсь на эту двусмысленность, — открыто флиртует Арс, оставляя тёплый поцелуй на уголке челюсти, опаляя дыханием шею.    — Арс… Курсовая.    — На повестке дня были секс в гостиной, в лифте, на кухне… М, библиотеке?    — Думаю, библиотека — не лучшее место для такого, даже не из-за тишины, а… Ну свалится на голову какой-нибудь блок Достоевского — такое себе удовольствие, — немного краснеет Шаст.    — Я это к тому, что сегодня у меня вполне чёткие планы на тебя и твою кровать, — абсолютно спокойно говорит Арс. — И ты это прекрасно понимал, — улыбается Арсений, шепча эти слова Шасту на ухо, из-за чего того мурашками пробивает. — Судя по тому, что звук принтера стих, работа допечаталась. Осталось её только сшить, а я пока схожу в душ, — совсем «не» провокационно продолжает шептать Арс, проходясь поцелуями по шее, где может достать за воротом чёрной водолазки, чуть оттягивая его вниз указательным пальцем. — Что думаешь?    — Сейчас сбегаю в типографию, — сипит Шаст, приваливаясь сильнее к шкафу позади из-за дрожи в ногах.    — Да, я тоже так думаю, — улыбается Арсений, оставляя наконец Шаста в покое, целует в губы коротко, словно бы в поощрение. — Ты знаешь, где тут типография. Я знаю, где у тебя душ. Расходимся?    — Разбегаемся, блять, — шипит в губы Арса Антон, ловя несколько настойчивых поцелуев.    Шаст, сопровождаемый тихим смехом Арсения, вылетает из книжной комнаты, убегает в кабинет. Он проверяет быстро, пролистывая в одно движение все страницы, хорошо ли всё распечаталось, рассматривает с минуту, улыбаясь, фотографии, что сделал Арсений, а потом перемещается со стопкой бумаги на улицу, где была ближайшая типография в городе.    Арс же в это время правда идёт в душ, он виснет, конечно, ещё какое-то время в комнате с книгами, но всё же заставляет себя уйти оттуда. На выходе только цепляется за старый армейский нож.    В душе Арсений думает о комнатах Шаста и о том, как он разделил то, что находится в каждой. И это кажется с одной стороны разумным и удобным, но с другой… Антон так чётко разделил это всё, что Арсений не может перестать думать, словно каждая из этих комнат — это некое олицетворение самых значимых для Шаста жизней, если можно назвать какие-то жизни более значимыми, чем другие…    Когда Арс выходит из душа, Шаст уже находится на кухне с сшитой и обложенной красиво курсовой.    — У тебя даже халаты чёрные, — посмеивается Арс, находясь непосредственно в этом самом чёрном халате, найденном у Антона в ванной. Он пролистывает бережно курсовую, разглядывает шов и обложку, благодарит Шаста, улыбаясь и чмокая нежно его в щёку.    — А я, вроде, говорил тебе не ходить в одном халате, — едва слышно отзывается Антон, всеми силами удерживая взгляд на лице Арса, лишь бы не смотреть на ноги.    — Скоро сниму, — усмехается Арсений.    — Это совсем не то, о чём я говорил, — краснеет ещё сильнее Шаст.    — Тогда ты говорил, что меня продует и я простужусь, — кивает Арсений, посмеиваясь. — А тут довольно жарко, знаешь…    — Я в душ, — разворачивается на сто восемьдесят градусов Антон, ретируясь из кухни.    — А он тебе нужен? — вдогонку Шасту кричит со смехом Арсений.    — Да! Когда перехожу по тени, там не происходит процесс обеззараживания, знаешь ли! — восклицает Антон уже из душа. — Человеческой форме вообще дохера нужно! И мыться, и пополнять запас воды, и вообще в человеческой форме — я фактически человек, а не демон, разве что питаться мне надо другим!    — А ещё со сном кое-какие неувязки, — тянет многозначительно Арс, уходя в спальню.    Странно, думает Арс, но он совсем не волнуется сейчас. И причина этому явно не то, что это не первый его раз с кем-то. Дело именно в том, что это Шаст. Казалось бы, что это-то и должно пугать. Трахаться с демоном звучит как что-то не очень безопасное. С другой стороны, демоны же постоянно спят с людьми, чтобы удовлетворить их похоть и съесть её. И ничего дурного при этом, вроде как, не случается. Только вот Шаст искрит настоящим электричеством и явно это происходит именно с Арсом. Но даже это не пугает абсолютно. Арсений слышал и чувствовал лёгкие разряды, когда Шаста начало пробивать сильным нарастающим желанием в вечер, когда он делал массаж. Но это было едва ощутимо…    — О чём думаешь? — спрашивает Шаст, обнимая стоящего у окна Арса со спины и укладывая подбородок Арсению на макушку. — Чего дёргаешься? Испугался?    — Не слышал, как ты вышел, — выдыхает облегчённо Арс. — Задумался.    — Так о чём?    — О твоих разрядах, Пикачу, — смеётся тихо Арс.    — Я тебе не наврежу, Арс, — шёпотом говорит Шаст, прижимаясь губами к изгибу шеи сбоку.    — Я знаю, — улыбается Арсений, разворачиваясь к Антону лицом в его объятиях. — Просто думал, что как бы ты мог это использовать, если бы научился контролировать. Подключим тебя к электростанции и…    — Придурок, — фырчит Антон. — Не надо меня никуда подключать.    — Разрешите стать Вашей электростанцией? — играет бровями Арс.    — Ты безнадёжен, — смеётся тихо Шаст, прижимаясь к губам Арса поцелуем.    Арсений отвечает на поцелуй с зашкаливающим желанием, впечатывается страстно в чужие губы, обвиваясь руками вокруг шеи, зарывается пальцами в волосы на затылке, массируя кожу головы. Шаст прижимается всем телом, и до Арса только сейчас доходит, что Антон тоже в халате и впервые за всё время вместе у него сейчас открыты ноги. Арс правда пытается отдать всего себя сейчас поцелую и нарастающему желанию, но едва в голове окончательно формируется мысль, что он теперь может увидеть и рассмотреть рисунки на нижней части тела у Шаста, сосредоточиться на страсти в полную меру не получается.    — Знаю этот запах неудовлетворенного любопытства, — хмыкает в губы Шаст. — Разглядывай уже.    — Я могу отложить это на потом, — пытается взять себя в руки Арсений.    — Кому ты пиздишь, — смеётся тихо Шаст. — Пока не рассмотришь, будешь постоянно отвлекаться, а я бы очень не хотел, чтобы ты отвлекался, — урчит Антон в шею, осыпая её поцелуями.    — Ты сам меня от себя отвлекаешь, — фырчит Арсений. — Я не могу сосредоточиться на своём любопытстве, когда ты… Блять, — выдыхает сквозь зубы Арс, прикрывая веки, когда Шаст проводит широко языком по шее.    — Ты можешь совместить получение информации с действиями, — предлагает Антон, стягивая аккуратно с плеч Арса халат, оставляя его висеть на бёдрах засчёт туго завязанного пояса. Он ласкает губами и языком шею и плечи, пальцами сзади гладит по лопаткам и пояснице нежно.    — Я бы мог попробовать, — осипло соглашается Арс. — Ты бы мог… Сделать так, чтобы в этот раз точно никто не помешал?    — Курьеров не ждём, а если кто явится, быстро свалит, потому что я сейчас не стихи тебе тут собираюсь рассказывать…    — Я бы хотел, чтобы никто не явился, — шепчет едва слышно Арс, задирая вверх подбородок, подставляя шею мокрым горячим поцелуям. — А постоянно кто-то является.    — Точно не сегодня, — усмехается Шаст. — Все ведь заметили, к чему всё идёт, сами ретировались. Думаю, у них хватит мозгов не приходить к нам до завтрашнего дня, — урчит в ухо Антон, тут же обводя языком кромку уха и оставляя короткий поцелуй на мочке с серьгой.    У Арса сердце стучит в горле, кровь — в висках набатом. Но это точно не из-за какого-то страха, это волнение безумно приятное, предвкушающее.    Арс не боится того, чего хотел и ждал уже достаточно давно. Если вспомнить, сколько раз он представлял отношения и секс с Шастом, ещё будучи в него влюблённым по переписке, если вспомнить, сколько Арс дрочил в душе (особенно последнее время), то становится понятно, что для колебаний у него нет ни единой причины. Он хотел этого долго и сильно, только вот даже самому себе признаться стыдно, какие у Арса были картинки в голове, когда он себя удовлетворял.    — И всё же я попытаюсь совместить, — не совсем разборчиво шепчет Арс, уводя Антона от окна к кровати, фактически толкая на неё.    Шаст только усмехается самодовольно и уверенно. Ну да, есть чем гордиться, у Арса сейчас в голове ни одной связной мысли. Но даже так любопытство Арсений удовлетворяет, рассматривает ноги в узорах из значимых рисунков. Вокруг одной щиколотки, Арсений уже видел это, когда Шаст показал им с Олесей, рисунок кандалов с порядковым номером из трудового лагеря, вокруг другой щиколотки — свод каких-то законов на латыни, Арс догадывается, что это, скорее всего, с королевской жизни. На ногах, в отличие от корпуса, не было такой симметричности, рисунки были разными. На голенях снова какие-то цветы, обвитые вокруг, то ли лозой, то ли вьющимися букетами. Арс проходится губами по обвившемуся вокруг правой ноги переплетению тысячелистника с лютиком, выбивает этими действиями из груди Шаста тихие вздохи.    Антон сам приподнимается на локтях, скидывает с себя халат, отбрасывая его на пол, остаётся в одних боксерах, а Арс теперь может разглядеть рисунки от колена и выше. Где-то были линии, что продолжались от тазовых косточек, Арс повторяет их пальцами абсолютно неосознанно, любуется переплетением исторических рисунков у Антона на теле.    На одной коленке Арсений находит рисунок спартанского герба и над ним два скрещённых копья, на другой явно герб какой-то семьи, наверняка, королевской, которой Шаст принадлежал. Сбоку на бедре достаточно крупное, почти на всю поверхность бедра, изображение жаворонка, застывшего в полёте, на другом бедре — французский стих, написанный как будто пером с красивым резким наклоном. Арс французский не знает, ну как, он учил его один год, запомнил пару слов и знает, как читаются слова, то есть, алфавит он помнит, а потому читает шёпотом стих, водя трепетно пальцем по строчкам. Пусть не понимает ничего кроме местоимений, которые остались в памяти, но точно может сказать, что звучит текст безумно красиво и складно. Улыбается, думая, что это наверняка был стих Антонины из той самой Наполеоновской Франции.    Шаст краснеет отчаянно, больше этих разглядываний себя не выдерживает, притягивает Арса за плечи вверх и целует настойчиво в губы. Арсений отвечает на поцелуй мокро и горячо, проводит кончиком языка по нижней губе, нажимает большим пальцем на подбородок Антона, заставляя открыть рот шире, после чего приникает плотно всей поверхностью языка к языку Шаста, переплетая их.    Когда начинает не хватать дыхания, Арс отстраняется от поцелуя, но не от Антона. Он перетекает сразу же губами на шею, дыша немного загнанно, скользит поцелуями по горячей коже. Арсений слышит уже знакомый потрескивающий звук электричества в воздухе, усмехается тихо, перемещаясь поцелуями к ключицам и плечам, прикусывает несильно кожу на плече, тут же проводит языком по этому месту рядом с изображением головы змеи. Шаста пробивает ощутимой дрожью, стон срывается звучный с губ.    Арсений расплывается в довольной улыбке, проводит языком широко по рисунку змеи, Шаст чуть ли не скулит под ним.    Арс ещё не разобрался толком в фамильярах и что они представляют из себя, что они есть для демонов, но это явно что-то сильно связанное с Шастом и нечто до жути чувствительное. Арсу в голову лезут шутки про то, что в кровати, когда говорят про укрощения змея, имеют в виду явно не это, но у Антона это выходит весьма буквально. Впрочем, эту шутку Арсений подавляет, продолжая губами и языком изучать чужое тело, повторяя линии рисунков. Целует отдельно каждую звёздочку под ключицами, собирая губами нарисованные созвездия, как безумно хотелось на самом деле давно. Он гладит руками бока Шаста, обводит языком полную луну под ямочкой между ключицами, неосознанно потираясь своим стоящим членом о стояк Шаста через ткань боксеров и халата, оставшимся висеть на поясе.    — Блять, — шипит Антон сквозь зубы, подавляя новый стон. — Так не пойдёт, — не соглашается он с чем-то, опрокидывая Арса с себя на кровать, тут же нависая над ним и принимаясь вылизывать нежную кожу шеи. — Кто из нас тут демон? — чуть ли не ворчит Шаст, выдыхая горячо на влажную кожу, опаляя её.    — А на что это влияет? — едва разборчиво спрашивает Арс, прикрывая глаза, когда губы Шаста перемещаются к груди. — А что насчёт похоти у демонов? — пытается немного себя отвлечь от зашкаливающего возбуждения Арс. — Ты можешь поглотить собственную удовлетворённую похоть?    — Во-первых, ты путаешь удовлетворение похоти с удовлетворением желания, — отрывисто отвечает Антон, прижимаясь губами к соску, обводя его языком. — Во-вторых, не отвлекайся, Арс.    — И чем… Блять… Чем отличается удовлетворение похоти от удовлетворения желания?    — Желание удовлетворяется просто хорошим сексом, а чтобы удовлетворить похоть, надо исполнить самую грязную и развратную фантазию человека на данный момент, — Шаст прикусывает горошинку соска, играет с ним языком, второй перекатывая и щипая пальцами.    — Блять, — Арс обвивает резко ногами пояс Шаста, прижимает его таз крепко к себе, толкаясь вверх. — То есть, для удовлетворения моей похоти будет достаточно лишь того, что мы уже наконец потрахаемся?    — Уверен, это не самая грязная фантазия, — сбито шепчет в ухо Шаст, усмехаясь. — Уверен, у тебя есть куда поинтереснее фантазии…    — О которых тебе пока знать точно не стоит, — Арсений прикрывает глаза, снова поддаётся вверх бёдрами, потираясь членом о низ живота Антона. — Сбежишь ещё, а то ты, кажется мне иногда, не понимаешь, насколько я сумасшедший…    — М? Так что «пятьдесят оттенков» нервно курят в сторонке?    — Садо-мазо херня это не по моей части, — усмехается весело Арсений. — Но я всё равно пока не готов так много открыть, — смеётся тихо, обхватывая руками шею Антона и проводя языком у него за ухом.    — Может, я и не удовлетворю прямо-таки похоть, но желание вполне могу, — стонет тихо Шаст, прикрывая глаза, когда Арсений принимается ласкать языком чувствительное место за ухом. — А может поделишься хоть одной фантазией, чтобы я хоть попытался? Знал, с чего начать, м?    — С чего начать, это хороший вопрос, — тянет шёпотом Арс. — Поза, с использованием чего, в каком месте, каким образом — тебе что рассказать?    — Вот уж, блять, в тихом омуте, — краснеет ушами Шаст.    — Давай ты начнёшь с того, что просто перестанешь болтать и возьмёшь меня уже наконец, — предлагает Арс, а Антон отстраняется от него отчего-то резко, смотрит чуть ли не перепугано. — Что? — не понимает Арсений, смотря на взволнованного Шаста.    — Я думал… Я хотел, чтобы ты был сверху…    — Можно и в такой позе, — хмыкает Арс.    — Нет, блять, стой, я не в этом смысле, — качает резко головой Шаст. — Я не буду тебя трахать, Арс.    — Это ещё почему? — возмущается Арсений. — Блять, только не говори, что из-за возраста! — Шаст в ответ только плечами пожимает, уводя глаза в сторону. — Ты серьёзно??? Мне восемнадцать!    — Мг, аж целых два месяца как, — поджимает губы Шаст.    — Что за предрассудки? — продолжает возмущаться Арсений. — У меня был уже первый раз в такой роли, ещё в семнадцать!    — Я убью его…    — Блять, нет, я не для этого, это говорил! Шаст, — зовёт требовательно Арсений, притягивая к себе лицо Антона, держа крепко ладонями за щёки и заставляя заглянуть в глаза. — Я хочу…    — А я так не хочу.    — Да почему? — хмурится Арс. — Это реально всё из-за возраста? Блять, Антон, это не растление, ты меня не соблазнял, да ёбаный блять, я же сам хочу и я всё понимаю! Это ты, кажется, не понимаешь, что я нихуя не ребёнок. Это всё из-за того, что со мной с детства сидишь буквально?    — Наверно, — вздыхает Шаст. — Это пиздец сложно, когда ты присматривал за пиздюком, который на ногах еле стоял, а теперь лежать с ним в одной постели вот так и… Пиздец…    — Как же ты много думаешь, — закатывает глаза Арс. — Я не пиздюк, уже давно как, Шаст. Ни физически, ни ментально, слышишь? Ладно, я понял, пока твои тараканы слишком сильные, они потрахаться не дадут, но я и так получу и тебе дам достаточно, — фырчит Арс, опрокидывая Шаста на кровать. — Раз ты не хочешь меня трахнуть, потому что я якобы ребёнок в твоих глазах, то я просто покажу обратное.    Шаст ничего не успевает ответить, как Арс стягивает с него боксеры, оставляя на кровати абсолютно обнажённым.    — Так, блять, если твоя взрослость будет показана тем, что ты меня оседлаешь, — рычит Шаст.    — Успокойся ты, — улыбается обезоруживающе Арсений, целуя в губы мягко. — Я тебя услышал, Шаст, и насиловать никто никого не будет, просто расслабься, хорошо? И получай удовольствие, — усмехается Арс, прижимаясь губами к шее, пальцами почти невесомом проходясь по чужому члену, не обхватывая.    У Антона мысли лишние и ненужные очень быстро из головы улетучиваются, возражения рассыпаются на буквы, которые не собираются в сознании ни во что осмысленное. Он вздыхает звучно, отдавая себя полностью рукам Арса, у которого, Шаст не перестанет это повторять, бунтарство появляется и прёт совсем не там, где это, блять, нужно. Что бы там в голове ни думалось, а Арс, который берёт абсолютно всю инициативу в свои руки, возбуждает моментально и почти до крайности, так, что хочется пережать себя у основания, лишь бы всё не кончилось слишком быстро, и растянуть ощущения.    Шаст знает, что сексуальные предпочтения людей говорят о них так же много, как и их внешний вид, дома и речь. По сексуальным предпочтениям можно выстроить определенную картину, но Антону больше нравится, если так, конечно, можно сказать, связывать предпочтения человека с какими-то деталями уже после знакомства. Строить выводы, зная человека, а не догадываться, какой он, по тому, что ему нравится в постели.    О себе Шаст знает достаточно, поэтому вполне может связать, почему его в некоторой мере возбуждает быть в кровати покорным и послушным, пиздец, конечно, как смущает, но есть и у этого объяснение. Мол, люди обременённые в жизни слишком большой ответственностью и властью, испытывают настоящий кайф, когда в постели ничего не зависит от них и надо только слушаться. Это не то чтобы про доминантность, но просто делать то, что тебе говорят в кровати и получать за это некую похвалу или одобрение… У Шаста хватает, более чем хватает ответственности в жизни, и если можно эту ответственность сбросить со своих плеч в кровати (пусть Антон и пытается сопротивляться этому желанию), то удовлетворение после разрядки будет особенно сильным… А может, у Шаста просто кинк на похвалу от Арсения, кто знает…    — Я бы всё-таки хотел проверить, можешь ли ты питаться собственным удовлетворённым желанием, — усмехается тихо Арс, опаляя дыханием мокрые дорожки от языка у Шаста на груди.    — Думаю, это очень маловероятно, — отзывается тихо Шаст, комкая судорожно пальцами простыни. — Арс, ты… Нет, ничего…    — Что такое? — воркует Арсений на ухо, дразня горячим дыханием чувствительные уши. — Чтобы удовлетворить желание, надо сказать, чего хочешь.    И когда Шаст упустил этот момент, когда Арсений, краснеющий неловко от слова «секс», превратился в ходячий генератор пошлого флирта? Антон точно не может сказать, когда это произошло, нельзя с Арсом моргать, точно нельзя.    — Ну так, — тянет с улыбкой Арсений. — Чего бы ты хотел от меня, м? — шепчет в губы, делая перерывы меж словами на влажные поцелуи. — Ответом, мол, делай, что хочешь, не отвертишься, сам понимаешь. Ну же, Антон, просто попроси, я, конечно, не демон, но желания исполнять могу, мне кажется. Особенно твои.    — Блять… — у Шаста сил на какие-то возражения нет, точнее, на них нет минимальнейшего желания, но как сказать то, что хочешь просто выполнять просьбы? У Антона язык не повернётся, он уже готов просто раствориться в облаке чёрного дыма и сгореть в Аду от смущения. Арс хочет быть снизу, но при этом… Блять, прямо как в том меме: «Пассив может быть настолько доминантным, что актив охуеет». Да уж, лучше и не объяснишь. — Ты хочешь растянуть эту пытку на всю ночь? — пытается взять себя в руки Антон, возмущается слишком уж напущено и неискренне, вызывая у Арса только мягкую, но, блять, хитрую улыбку. Шаст сдаётся. — Я хочу делать то, что понравится тебе. Просто выполнять просьбу за просьбой и получать поощрение за каждое выполненное действие, — тараторит Шаст, смотря прямо Арсу в глаза, которые расширяются в непритворном удивлении. — И я готов на любую грязную фантазию, что бы там ни завалялось у тебя с просторов порнхаба в голове. Всё, что угодно, лишь бы тебе это нравилось и в итоге ты сказал, как охеренно тебе было и я хорошо постарался. Вот, чего я, блять, хочу, доволен?    Арсений выругивается смачно сквозь сжатые зубы, впечатывается в губы Шаста поцелуем фактически жёстким и слишком напористым, раскрывает шире рот Антона, втягивая в свой рот его язык, всасывая. Если у Арса оставались какие-то хоть и покоценные тормоза, то сейчас они вырваны с корнем.    У Арса горит всё изнутри и непонятно от чего больше: от страсти или совершенно неожиданно от ревности. Арсений не может отделаться от мысли, что данная покорность — уже некая часть сути Шаста после становления демоном. Демоны ведь должны людям угождать, быть такими в постели, как им говорят, чтобы удовлетворить потребности человека для собственного питания. И мысль, что Антон так же мог говорить кому-то, не одному, а всем людям, чьи потребности удовлетворял, Арсу просто крышу сносит.    Мысль эта о том, что Шаст был таким со всеми, или о том, что он с Арсом такой же, каким был с другими — сложно сказать, но Арса наравне с желанием и страстью ревностью начинает пробивать не меньшей. И Шаст это явно чувствует, видно, как он принюхивается, точно ведь запах ревности сразу отличит, но Арсению сейчас не до этого.    Сейчас он сминает чужие бока, покусывает кожу на плечах и груди, зализывая широко горячим языком. Антон, даже если и хотел спросить, какого чёрта в Арсе ревность вскипела, решил этот вопрос отложить на потом, потому что сейчас у него грудь колесом при выгибе в попытке поддаться ближе к губам, у него живот чуть ли не дрожит от частого поверхностного дыхания.    Арсений устраивается, сидя на коленях, между разведённых ног Шаста, пытается отдышаться немного. Кажется, Антон упоминал, что Арсений был собственником в прошлых жизнях, что же, выходит это Арсова константа, ничего не меняется. Они говорили об этом сегодня, никто из них не имеет права друг на друга злиться или обижаться из-за того, что они спали с кем-то, когда не были в отношениях. Арсений и не злится, не обижается — по крайней мере, он очень хочет в это верить, прикусывая кожу на внутренней стороне бедра.    Он поднимает к своему лицу ногу Шаста, держа за голень, проводит языком под острой коленкой.    Арс не был знаком в своей жизни с жадностью по отношению к своему человеку, не знает, был ли знаком в других жизнях с этим, но это что-то, с одной стороны, нехорошее, словно Арс хочет, чтобы Шаст был только его от этих кошачьих подушечек нарисованных на стопах до самой последней волосинки на макушке. С другой стороны, это ощущается абсолютно правильным, эта принадлежность друг другу кажется Арсению правильной и каноничной, а остальные люди, что пытаются посягать на любовь или тело Шаста, просто исчезнуть должны к чертям собачьим. Потому что на самом деле Шаст с Арсом принадлежат только друг другу, так задумано Вселенной, или хрен знает чем, но они родственные души, они сходились из жизни в жизнь. Влюблялись, находились, любили, были с друг другом. Из жизни в жизнь. Никто и ничто не связано с Шастом больше, чем Арс.    Эта мысль внезапно утихомиривает ревность, успокаивает её, Арсений поднимает глаза к Антону, который притягивает к себе за шею, целует медленно, томно, поглощая отпустившую ревность.    Шаст ничего не спрашивает, потому что и так всё понял, и это заставляет успокоиться окончательно. Только они вдвоём могут понять друг друга на все тысячу процентов.    — Есть кое-что, что я хотел бы сделать, — шёпотом говорит Антон, краснея ярко. — Тебе должно более чем понравиться, ну… По идее. И, что-то мне подсказывает, это одна из фантазий.    — И что же это «что-то», что так смело подсказывает? — усмехается тихо Арс.    — Любимые категории в порно, — безапелляционно заявляет Шаст, садясь на кровати.    — Ты ещё и порнушку видел, которую я смотрю??? У меня хоть когда-то было что-то наподобие личного пространства???    — М, да, иногда, — мычит Шаст, переворачивая Арса на живот, ставя его на колени. — Время от времени. Я же отходил к другим, работать, ну, и не подглядывал за тобой, когда надо было разрядиться в кулак.    — Шаст, блять…    Антон сзади только посмеивается, осыпает поцелуями спину, проводит языком по чувствительному месту между лопаток, заставляя Арсения выгибаться в спине.    — Чш, куда ты убегаешь, — смеётся тихо Шаст, прижимая ладонью за грудь Арса обратно к своим губам.    Он ласкает языком и губами спину до того момента, пока Арсений не перестаёт фыркать и возмущаться насчёт своего личного пространства. Шаст выцеловывает спину, плечи и шею, собирая губами родинки в созвездия, рукой лаская грудь. Он доводит Арсения до того состояния, когда он не то что возмущаться, а уже говорить что-либо внятно не может. Только стонет, скулит в руках в просьбах о большем.    Арсений голоса вообще не сдерживает, он понимает, что это не нужно, к тому же чувствует, что Шасту нравится, а ещё это помогает в том, чтобы делать именно то, что Арсу нравится.    Антона ведёт окончательно, когда Арс повисает безвольно в руках, голову назад отбрасывает, подставляя податливо шею горячим губам и настойчивым поцелуям. Но, как и говорил Шаст, у него есть кое-что, что он сделать хочет, поэтому, доведя Арса до вот этого острого возбуждения, когда любое смущение и неловкость покорно уступают место лишь зашкаливающему желанию, Антон наконец наклоняет Арсения вперёд, устраивая его в коленно-локтевой. Арс опомниться не успевает, как и спросить, что Шаст собрался делать, потому что трахать Арсения это, видите ли, не в его принципах на данный момент. Арс спросить не успевает, стонет звучно, когда Шаст разводит пальцами ягодицы и проводит широко языком по всей ложбинке от мошонки к чувствительному колечку мышц.    — Было такое в одной из фантазий? — усмехается Шаст, тут же возвращая язык к ласкам.    — Блять, да-а-а…    Больше Шаст ничего не говорит, не отвечает, у него вообще сейчас язык занят кое-чем поинтереснее, чем разговоры.    У Арса дрожат руки и он падает грудью на кровать, подставляя руки выше головы, упираясь щекой в подушки. Он поднимает таз выше, подставляясь навстречу настойчивым ласкам сзади.    Арсу спросить о чужой длине языка в двусмысленной шутке сильно хочется, ссылаясь на болтливость Антона и то, что он делает своим языком сейчас, но свой язык чуть ли не прикусывает, когда язык Шаста принимается ласкать настойчивее упругое колечко мышц, а секундой позже буквально ввинчивается внутрь, раскрывая неподатливые мышцы входа.    Судя по сбитой брани и непроизвольным движениям бёдер, Антон всё делает правильно. Арсений стонет тихо, поддаваясь бёдрами назад. Шаст отстраняется на секунду, потому что стоны Арса — это пиздец полный, и ему сейчас надо пережать в срочном порядке свой член у основания, чтобы не кончить без единого прикосновения к себе. Только вот это как заклеить пластырем широкую ножевую рану. Потому что Арс с разгорячённых стонов и просьб не останавливаться переходит на чуть ли не жалобный скулёж в мольбе вернуть всё как было. Кроме того, Шаст видит своими глазами, как Арсений разводит шире колени, у него с члена уже целая лужица смазки накапала на простынь.    — Блять, пиздец, — самое осмысленное, что удаётся сказать сейчас Шасту. — Ты бы… Ты хочешь кончить так?    — Ты можешь просто вернуть язык туда, где он был, не задавая никаких дополнительных вопросов, из-за которых у меня лицо гореть адским огнём начинает???    — Понял, — коротко отзывается Шаст, возвращаясь к ласкам. Но быстро отвлекается: — Но я, походу, прямо так кончу, потому что…    — Блять, — рычит Арс, садясь в кровати и укладывая Шаста на спину.    Он ничего не говорит и не делает почти никаких лишних действий, пробегается поцелуями от шеи целеустремлённо к низу живота и берёт в рот головку члена. Шаст вздыхает с тихим стоном, зарывается рукой в чёрные волосы, слипшиеся на чёлке от пота. Арсений помогает себе рукой, оглаживает ладонью ствол, лаская языком головку, и этого Шасту хватает с уровнем возбуждения сейчас. Антон отстраняет резко голову Арсения от себя, кончает себе на живот, прикрывая глаза из-за разноцветных пятен, что начали плясать перед глазами. С осколком у Арсения что-то творится невообразимое, ещё и физическая разрядка только что, у Шаста такое ощущение, что он вот-вот настолько потеряет контроль, что попросту не сможет держаться в человеческой форме.    — А гром на улице гремит, — усмехается Арсений, а потом чувствует, как у него волосы на затылке дыбом встают. Он проводит аккуратно рукой по голове, слышит как перетрескивают электрические заряды. — Шаст! Воздух наэлектризовался, — с восхищённой улыбкой спешит сообщить Арс. — Волосы дыбом встали, и у тебя тоже кстати, воздух реально наэлектризован.    Шаст опрокидывает Арсения на кровать, прижимается настойчивым поцелуем, проталкивая Арсу в рот свой язык, переплетаясь с языком Арсения. Арс на поцелуй отвечает с лёгкой заминкой, зарывается пальцами в волосы Шаста, изучает ощущение наэлектризованности между словно намагниченных к потолку, стоящих дыбом прядок русых волос. Арсений смеётся тихо, когда руку пробивает мини разрядом, как от наэлектризовавшейся ткани.    — Не отвлекайся от меня, — рычит в губы Шаст. Арсений возразить хочет, потому что этот феномен как раз-таки устроил Шаст, а значит, он не отвлекается от него.    Только сказать снова ничего не успевает, Антон в одно движение, скользя языком по коже, оказывается между ног, берёт член сразу на всю длину, сжимая крепко губами. Арсений хватается ломано и судорожно пальцами в простыни, сминая их, пытается толкнуться, хоть глубже уже некуда, это лишь инстинктивное движение бёдер. Шаст ласкает языком самые чувствительные места, подталкивает языком, чтобы головка прижалась крепко к стенке горла.    Арс себя в ощущениях теряет окончательно. Губы Шаста обхватывают крепко и сладко внизу, руки с пальцами длиннющими гуляют по бокам, оглаживают грудь, лаская соски и ключицы. У Арса совсем теряется чувство реальности, он запрокидывает голову в одной лишь попытке дышать. Осколок души делает что-то отнюдь не менее приятное внутри груди с душой собственной, у Арса сердце грозится остановиться от того, как сейчас хорошо.    Через секунду к приятной внутренней дрожи и горячим волнам удовольствия по всему телу прибавляется ещё и лёгкое покалывание электричества на коже. Оно совсем не болезненное, но контрастирует с остальными ощущениями довольно сильно, обостряя всё до предела.    Арсений успевает Шаста предупредить, но тот отстраняться не хочет, и Арс кончает в горло, стонет низко, охрипло, пытается хоть как-то самого себя почувствовать, что-то в себе кроме эйфории по всему телу и в душе. Шаст сглатывает, выпуская член изо рта очень медленно и собирая губами всё до последней капли. Антон вытирает тыльной стороной ладони губы порывисто, и подтягиваясь вверх, вдыхает глубоко запах кожи, проводя кончиком носа от низа живота к шее. Когда другие демоны вдыхают с тел стриптезёрш кокаин, Шаст предпочитает вбирать в лёгкие удовлетворённое желание Арса с его разгорячённой кожи — эффект одинаковый абсолютно, разве что без ужасных последствий для физического и психологического здоровья.    Шаст сравнивал из жизни в жизнь Арсения и с опиатами, и с морфием, и с марихуаной. Ничего не меняется, потому что от него голова идёт кругом и чувство бесконечного кайфа растекается с приятным жаром под кожей по всему телу. От Арсения независимым стать невозможно, от его отсутствия будет и ломка полноценная, и все симптомы. Если бы Шаст это Арсу рассказал, тот его бы треснул, наверно, потому что он точно помнит, как в школе Арс писал статью для какого-то журнала о том, что чувство влюблённости часто сравнивают с опьянением или же наркотической эйфорией, а это самая настоящая романтизация того, что романтизироваться не должно. Но Антон придумать лучшей метафоры не может, так что да, Арс был и опиумом, и травкой, и морфием, и даже кокаином успел стать. Главное, чтобы не узнал, а то впишет за такие метафоры.    Но хорошо, что они хоть мысли друг друга читать не умеют, хотя и это иногда подвергается сомнению, потому что думают они часто об абсолютно одном и том же.    — Люблю тебя, — шепчет Арсений в губы, целует нежно и трепетно в губы, почти не морщится даже от собственного вкуса у Шаста на губах. Но Антон замечает всё же, как у Арса чуть вздрогнули губы и брови.    — Пошли в душ? — предлагает Шаст, отстраняясь.    — О да, — кивает активно Арсений, подрываясь с кровати.    — М-м-м, есть ощущение, что душу ты обрадовался больше, чем сексу, — смеётся Антон, заталкивая Арса перед собой в душевую кабинку, но заходит вместе с ним.    — Было… Вполне неплохо, — тянет в напущенной задумчивости Арсений, чуть хмурясь.    — Неплохо? Вполне неплохо??? — возмущается Шаст, а Арсений смеётся с него в голос.    До Шаста вовремя доходит, что Арс просто издевается над ним, шутит.    Антон стоит, оперевшись плечом на стену душевой, рассматривает исподтишка Арсения, моющего его шампунем голову. Вот Арс смотрит совершенно открыто, не стесняясь. И это, если честно, из колеи выбивает немного. Антон видел Арса без одежды в разных жизнях, и нагота Шаста редко смущала, а вот сейчас он чувствует себя словно бы безоружным перед Арсом. И это странно, потому что всегда было доверие, позволяющее показать себя абсолютно нагим, а сейчас Антону хочется прикрыться смущённо.    Непонятно, из-за рисунков это или из-за того, что у него к этому Арсу, несмотря на то, что они вместе, и все чувства взаимны, нет доверия. Потому что общаться они начали только в конце апреля, в том смысле, что уже открыто, честно, зная о сути друг друга, а не по переписке. И Арсений не раз уже вытворил что-то такое, что подбивало к нему доверие, хотя с головой хватило и одного лишь раза, когда он фактически начал терзать осколок Антона, делая ему больно.    Это кажется Шасту очень странным: не чувствовать к Арсению реального доверия, несмотря на то, сколько они друг о друге знают, сколько чувствуют. Странно, но… Это есть, понимает чётко Антон, он действительно пока не может сказать, что абсолютно Арсу доверяет. Возможно, дело ещё и в том, что он доверился Арсению в последней жизни, и это не кончилось ничем хорошим? Вот у Шаста доверие как надломилось там, так и не реабилитируется. Так или иначе, это однозначно стоит обсудить с Даней.    Когда перемещаются после душа в спальню, Арсений в телефоне настраивает будильник на завтрашнее утро, а Шаст пишет Дане о том, когда с ним можно будет встретиться, наверно, лучше в качестве сеанса.    — Вот и всё, — вздыхает довольно Арсений, откладывая на тумбочку телефон и обвиваясь вокруг Антона всеми конечностями, устроив голову на груди. — По-нашему времени уже двенадцать часов, солнце сбивает меня с толку.    Шаст посмеивается тихо, убирая в сторону свой телефон. Он нажимает на кнопку у кровати, прикрывая шторы до конца — комната погружается в абсолютную темноту.    — Всё, — улыбается нежно Шаст, утыкаясь губами Арсу в лоб. — Ночь. Засыпай. Ты ведь подготовился к сдаче курсовой?    — Я её написал, три раза перечитал, перепроверяя и редача. Я знаю её наизусть, — фырчит почти высокомерно Арсений.    — Помню, как ты пьяный в начале года написал какую-то маленькую историю, с утра нашёл её у себя на компе и такой: «Это что за херня, откуда это дерьмо?». И удалил её! — смеётся в голос Шаст.    — Бля, так это я написал всё-таки, — смеётся неловко Арсений, ластясь щекой к груди Шаста, прикрывает глаза от приятного ощущения поглаживаний пальцев Антона по плечам.    — Да-а-а, — на выдохе с улыбкой тянет Шаст. — И, Арс, я думал об этом какое-то время… Я понимаю, что пьянство что-то вроде части писательской культуры, но… Может, не надо так часто…    — Я не алкоголик, — хмурится резко Арсений.    — Алкоголик сказал бы так же. Арс, ты как пронюхал, что тебя прёт под алкоголем в плане писательства ещё когда? В классе девятом и начал потихоньку заливаться. Это было тогда ненормально пиздец как, но я думал, ладно, чем бы дитятко не тешилось, не до беспамятства пьёшь, а так, два глотка и помчали творить, но… Я не хочу думать, что разрешил то, что в итоге тебя погубит.    — Повторяю, — настойчиво говорит Арс. — Я не алкаш, Антон. Всё под контролем…    — Уже звучит херово, — вздыхает Шаст. — Ну, вот скажи честно, что ничего не пил из спиртного, пока меня не было и ты писал курсовую.    — Одна бутылка фруктового пива!    — Тем не менее, — качает головой Шаст. — Давай так, ты попросил меня не курить, я прошу тебя не пить каждый раз, когда захочется почувствовать лёгкую алкогольную радость, хорошо?    — Хорошо, — бурчит Арсений. — Я не алкаш.    — Хорошо, — соглашается с улыбкой Антон. — Не алкаш и не курильщик — отличная пара.    — Всё в порядке? — спрашивает взволнованно Арс, поднимая к Шасту лицо. Он находит в его улыбке и голосе немного грусти, не понимает их причину. Не притронется он к алкоголю даже на празднике, если это Антона так расстраивает. Только причина, кажется, совсем не в этом.    — Угу, — тихо отзывается Шаст. — Просто я подумал, что… Я очень хорошо знал твоё тело в каждой жизни, думаю, по понятным причинам, — усмехается немного грустно Антон. — Я помню до сих пор, где у тебя и какие были шрамы, родинки… В одной жизни, — говорит шёпотом Антон, устраивая ладонь на плече. — У тебя был шрам от ожога здесь. В другой россыпь маленьких шрамиков от огненных искр возле ключицы. В следующей целая сеть шрамов на спине и россыпь родинок на ногах. Я помню растяжки на бёдрах у Арсении, которых она дико стеснялась. Помню родимое пятно на стопе. Помню всё… И теперь знаю твоё тело в этой жизни. Но я совершенно не знал твоего тела в последней… Бля, прости, я не должен тебе этого говорить…    — Всё нормально, Шаст, всё нормально, — успокаивает трепетно Арс, целуя в ключицу и обнимая Антона крепче.    — Мне нравилось в тебе всё, чего ты стеснялся, вот и в этой жизни так же, — хмыкает тихо Шаст. — Ты комплексуешь из-за родинок на спине и ногах, а мне они нравятся безумно. Сеня комплексовала из-за растяжек, но клянусь, они мне нравились, я не пытался успокоить, говоря, что это не уродство, мне правда нравилось, они казались мне интересными… Наверно, дело в том, что это всё принадлежит тебе. И когда любишь человека, начинаешь влюбляться во всё в его внешности, в его теле… А там… Там никогда не было времени, возможности для такой вот близости… Не было возможности даже мимолётом разглядеть какие-то отличительные черты, особенности на теле, потому что тела было постоянно не видно за солдатской формой…    — А купания на речке? В дневнике Окс была запись…    — Да, и если ты внимательно слушал, мы тогда были чуть ли не по разные стороны этой речки. Они игрались с Серёжей, я дурачился с Позом. Мы тогда всё ещё не общались, тогда я ещё злился на него за то, как он узнавал у меня, кто… Вот он успел немного с телом ознакомиться, — хмыкает горько Шаст. — Только не так как ты. Когда Поз прооперировал мне руку, она была самым уязвимым местом… И он давил на неё специально, пытаясь хоть что-то из меня вытянуть… У меня в принципе были очень уязвимые руки, Даня даже сказал, что я теперь железом обвешиваюсь в подсознательной попытке защитить пальцы и запястья. После трудового лагеря руки были никакие, они там пережили много всякой херни. Кости разбивали каблуком сапог, щепки от рубки дров пронзали кожу и мясо, каждую зиму там кисти были в постоянном состоянии глубокого обморожения… А он видел, сколько на них шрамов и добавлял новые… — Шаст вздыхает судорожно, прикрывая глаза. Блять, ну, вот. Он же не хотел плакать, он же говорил, что не будет. — У меня были все причины его ненавидеть всем сердцем, — дрожащим голосом говорит Шаст. — И я ненавидел, а потом он всего раз меня из огня вытащил, и этого, блять, хватило, чтобы расплыться в уважении и преданности. Бред какой-то… Но даже так я продолжал испытывать к нему пренебрежение, знаешь, пытки на протяжение нескольких дней всё-таки не так уж просто забыть. Я бесил и подгаживал, как мог, в свободное время от боёв и вылазок. Все силы на это уходили, а я вдруг заметил… Вот я же эту херню творю, порчу ему какие-то вещи, шишки с камнями в постель насыпаю, блять, послушать, так тупой обиженный ребёнок и не больше… Но у меня тогда каждая такая гадость просто торжество внутри вызывала. Но в один момент до меня дошло, вот я это всё делаю, он же понимает, что это я, он же знает, наверняка, знает, но при этом ничего не делает. Не сказал мне ничего, не сделал чего-то такого в ответ. Просто… Игнорировал это и пытался заговорить, типа я не творю хуйню в его адрес, портя ему немногочисленные часы отдыха. Я так разозлился, — шепчет Антон, — почувствовал себя ребёнком, который дуется на взрослого дядю, которому вообще посрать на это. Меня это так зацепило… Наверно, это был первый звоночек, стоило уже тогда задуматься, с хуя ли меня так цепляет его равнодушие и игнорирование всех моих гадостей… Меня это пиздец задело, и я, как полный кретин, пошёл с ним разбираться… Мне было тогда двадцать… Двадцать три или четыре, я не помню, — качает головой Шаст. — Всё это со стороны выглядело, будто мальчику не хватает внимания, и я это понимал, из-за чего не начал вести себя нормально, а не-е-ет, куда там, взбесился в разы сильнее. Я пошёл к нему разбираться, предъявляя буквально за то, что он не отвечает на мою агрессию агрессией. А он смотрел на меня так… Как на побитую собаку смотрят, — вздыхает судорожно. — С такой, блять, жалостью… Начал что-то там… Успокаивать, блять, говорить, что он понимает мою злость после всего, но он, мол, уже достаточно зла сделал мне, чтобы это продолжать. Как же я бесился, ты не представляешь… Я сказал, чтобы он шёл за мной, вывел его из лагеря в лес, на поляну. Я вообще сейчас не понимаю, что было в моей голове, Арс, я был другим и сейчас… Сквозь призму времени совершенно не узнаю себя. Я пытался заставить его со мной драться, пытался его хоть на какую-то ругань вывести, чтобы он оскорбил, чтобы была причина вгрызться в горло… Нет, нихуя не получилось, в ответ только: нет, Антон, я не буду тебя бить, я не буду на тебя кричать, мы на одной стороне, прекрати уже это, успокойся, пожалуйста. И дальше по списку… Я не знал, что сделать, чтобы вывести его из того спокойствия, в котором он был, я не знал, как сделать ему больно, чтобы он разозлился на меня. Но я этого хотел, потому что… Я не знаю, почему, — вздыхает тяжело Шаст, прикрывая глаза, когда те жечь начинают болезненно. — Я хотел, чтобы ему было больно так же, как было мне… Мне хотелось вывести его из себя, и я решил сделать это через отвращение, надо было сделать что-то мерзкое до безобразия, чтобы он наконец из себя вышел… И я сделал. Просто притянул его к себе за грудки и облизнул ему губы, — Шаст то ли усмехается горько, то ли всхлипывает — не разобрать. — Я отстранился от этого даже не поцелуя, я же, вроде, хотел, чтобы он разозлился из-за мерзости… Но он не разозлился, а мерзко ему было до жути… У него аж губы искривились, лицо позеленело, как будто его вывернет сейчас… А у меня дрожь по всему телу ужасная, потому что от его мерзости стало больно именно мне. Потому что мне, блять, понравилось его губы почувствовать. Я так испугался… А когда он ушёл, утирая лихорадочно губы рукавом, меня трясти жутко начало. Как будто картинка только сейчас сложилась, вот почему равнодушие так цепляло, вот почему так хоть злое внимание было необходимо, вот, блять, почему. Я хотел, чтобы ему было больно от мерзости, а по факту от его мерзости стало безумно больно мне…    Шаст не хотел плакать эти сутки, хотя технически уже и другие: время перевалило за двенадцать по московскому времени. А Шаст плачет, никто его за это не осудит, по расписанию Арса он как раз сейчас поплакать должен.    — Я не знал, что теперь делать, не знал, что мне делать с этим знанием, с этим пониманием, всё стало хуже намного, чем было. Для меня стало хуже. Я помчался к Дане, потому что он был единственным другом, но он не понял, с таким же отвращением посмотрел, не смог этого понять. Я не знал, куда идти, не знал, что делать, я бы умер лучше, чем снова с ним увиделся после этого. И мы встретились с Оксаной. Всегда спасёт, всегда поймёт, всегда утешит. Наша мать Тереза, что б её… Она рассказала, что всё его отвращение не из-за того, что я мужчина, а из-за того, как я сделал… Сказала, он может ответить на мою внезапно обнаружившуюся влюблённость, только для этого я должен начать вести себя нормально. Она сходила со мной на луг к речке, мы собрали в потёмках букет каких-то полузавядших маков, не то чтобы там был хороший выбор, а мы ещё и в темноте. Она помогла написать мне письмо с извинениями. У меня тогда руки не для письма были, всё, что я мог руками делать это рисовать дрожащие линии и чистить оружие, и то не много, не долго, начинало кисти судорогами сводить… Я прошмыгнул в комнату мышкой, оставил на подоконнике у его кровати маки, перевязанные Оксаниной лентой с вложенным письмом… Не смог заснуть, — смеётся надломленно Шаст. — Просидел всю ночь на пороге, отправил нашего на шухере спать, а сам всю ночь сидел, все лёгкие прокурил — на утро голос было не узнать. Сижу курю, уже рассвело, птицы не пели, возле линии фронта животных вообще не осталось, все сбежали подальше, поглубже в леса… Сижу в абсолютной тишине, слышу сзади дверь открывается, у меня всё тело окаменело, просто, клянусь, шевельнуться не мог, моргнуть и вдохнуть — тоже. Я знал, что это он, знал наверняка, думал, сейчас выстрелит в затылок, так, может, и легче было бы всем. Нет, прошёл просто мимо, — смеётся грустно Шаст. — Как будто бы, знаешь, не заметил, типа не сидел я прямо перед порогом на ступеньках. Вообще ноль реакции. Ну, я и подумал, всё, пиздец, теперь вообще вот так будет всегда. Смотрю, остановился резко, дыхание выравнивает, я вообще растерялся, он повернулся резко и пошёл неожиданно и прямо в мою сторону! Я вскочил на ноги, подумал, пизда мне, и чуть не сбежал, — смеётся тихо Шаст. — Он успел меня за ремень словить, он начинает отчитывать моё отсутствие мозгов гневным шёпотом. Говорит, спасибо за извинения и букет, но ещё раз что-то такое выкину, и он из меня эту дурь выбьет. Стоит злится, руками своими машет, распинаясь там, а я просто смотрю на него и… Ляпнул, что у него глаза красивые до безумия, как небо было до войны, чистое синее. Я думал он сейчас въебёт мне за такие откровенности, но нет… Он ляпнул, что у меня глаза похожи на траву до того, как она выгорела из-за войны… И пиздец… Что со мной не так? — спрашивает дрожащим голосом Шаст. — Может, у меня был стокгольмский синдром? Он же меня буквально пытал, а я… Знаешь, как это работает? Это просто посттравматическое расстройство, и психика, чтобы уменьшить для себя потрясение, заставляет тебя чувствовать что-то тёплое к тому, кто тебя убивает… Блять…    — Эй, — зовёт Арс совсем нерешительно, прижимая к своей щеке лицо Шаста трепетно. — Тише…    — Что со мной не так?..    — Много чего, — улыбается мягко Арсений, успокаивая. — Ты демон, не отпустивший Вторую мировую, но как вот… С личностью, с тобой всё в порядке, Антон, — шепчет нежно Арсений, губами слёзы с чужих щёк собирая. — В тебе боли больше чем есть на всю Австралию, тараканов и травм хватает, но ты… Шаст, ты прекрасен, ты борешься с тем пиздецом, что изнутри убивает. Мне так жаль за то, что было в той жизни, так жаль за тебя… Мне кажется каким-то нереалистичным ужастиком, что один человек мог так натерпеться… Я бы столько всего не выдержал. Антон, ты сильный невероятно, слышишь? Вот, что с тобой не так. У тебя сила духа невероятная, потому что после всего ты такой добрый, внимательный, нежный, неравнодушный. Самое настоящее солнце, Шаст… Самое настоящее чудо, слышишь?    Шаст всхлипывает громко, сползает ниже, прячется лицом, ложась головой Арсению на грудь. Он говорит судорожно о том, как устал, что больше не хочет плакать, почему он не может ничего оттуда без слёз рассказать? Почему его прорывать начинает постоянно слезами? Арсений успокаивает нежным шёпотом, говорит, что так, потому что больно всё ещё, потому что не проработано, не пережито до конца. В Шасте боли всё ещё слишком много, он рассказывает что-то оторванными кусками и даже рассказав об одном, оказывается через время, что рассказал он очень поверхностно и не в красках, а там, в том же трудовом лагере, ещё столько кошмаров было, от которых его трясёт нещадно.    Арсению больно за него до жути, он сам плачет тихо, не прекращая утешения Антону нашёптывать и гладить его мерно по плечам дрожащими пальцами. Шаст повторяет из раза в раз дрожащим голосом, что не хочет больше плакать, что хочет успокоиться и не плакать больше вообще, но у него никак не выходит сделать даже это. Он говорит, как устал, и сил в нём душевных осталось не больше, чем от души осталось в груди. Так хочется просто плыть по течению, не влиять, не принимать никаких решений, просто отпустить всё и лежать несколько недель, пусто глядя в потолок. Не разбираться ни с чем, просто бросить всё и все попытки изменить что-нибудь. Он не понимает, почему так, потому что головой он хочет бороться, неважно с чем или за что, просто борьба всегда была движком к изменению, она была частью его сути. И голова хочет продолжения сражений и приключений, а руки дрожат нещадно, а сердце только и просит, что об абсолютном покое. Если бы только он мог позволить себе всё забыть, дать Салазару выдернуть все воспоминания, всё стало бы проще. Но забывать ничего не хочется. Антон сам себя в ловушку загоняет бесконечно, и от самого себя бежать не сможет, его самая выматывающая борьба, последняя и единственная сейчас — борьба с самим собой. И это уже так опостылело ему, хочется просто бесконечных тёплых и нежных моментов, а не угрызений совести и постоянных внутренних дилемм. Шаст так устал — устал от самого себя.    Он повторяет это слезливо и абсолютно разбито, а Арсений не перестаёт, не устаёт успокаивать. Он говорит, что они с Шастом отдохнут летом от всего и всех, что Антону не надо будет ничего решать, и он не будет один. Арсу совсем не хочется теперь вообще никогда Шаста одного оставлять, потому что разбитый и растерянный слишком. Потому что острая необходимость его спрятать и защитить от всего и всех, но в первую очередь спасти его от него самого.    Арсений знал, говорил это сам, что нельзя совершенно всё исправить одним разговором, одним сеансом. Он это говорил, но тем не менее весь день ему казалось, что Шасту гораздо лучше. Наверно, так и было, так и есть. Может, факт того, как сейчас Антон всё рассказывать, открывать начал, говорит именно о том, что ему становится немного легче, он вышел из оцепенения, в котором был уверен, что должен справиться со всем сам, если не просто проигнорировать, что с чем-то справляться надо.    Шаст проваливается в сон, хлюпает мерно носом при каждом вдохе, а Арс уснуть не может ещё пару часов. У него душа наизнанку, и осколок Шаста это пытается исправить, поддержать, успокоить. А от того ещё тоскливее: то есть, он только что говорил о том, как устал, а душа его, несмотря на всю усталость, всё равно стремится помочь и утешить.    Арсению паршиво, он плачет тихо, всё так же гладя Антона по плечам дрожащими пальцами. Ещё и квартиру с комнатами и надуманным символизмом вспоминает. У Антона есть комната, в которой сложены одни лишь книги, а в углу стоит старый писательский столик с перьевой ручкой — Шаст поселил в этой комнате французскую писательницу Антонину. У него есть комната с исключительно музыкальными инструментами — там живёт средневековый бард. Шаст всего себя препарировал, искромсал душу, разделив по комнатам в своей квартире. На кухне напитков и еды много, а всё уставлено цветами, словно там живёт тот инквизитор, о котором он рассказывал, он ведь в конце ушёл в трактир за стойкой работать, а вечерами помогал Арсению с лекарственными растениями. Кабинет — рабочее место — минимум предметов, только нужное, но в идеальном порядке и достаточной роскоши — королевский престол. Спальня Шаста, где он спит, хранит одежду и украшения, это всё, что у него есть в этой жизни, но, как бы грустно, ни было, это не самое страшное. Потому что самое страшное — абсолютно пустая комната. Арс видел, какое у Антона было лицо, когда они туда зашли, всё в голове и так сращивается, и без его ответов на прямые вопросы. И если от всех жизней Шасту что-то осталось: любовь к литературе, усидчивость и кропотливость в работе, любовь к растениям, любовь к музыке — то от последней у Антона осталась только пустая комната. От последней жизни у Шаста только одиночество и пустота бесконечная и холодная. Потому что у Шаста блядская склонность к символизму, и это есть везде…    Арсений успокаивается за четыре часа до звона будильника. Засыпает кое-как, продолжая даже во сне Антона успокаивающе по спине и плечам гладить. У Арса всё ещё душа наизнанку и, кажется, пару трещин на сердце. Но он сбегать не собирается, он Антона защитит и от всех, и от страшного прошлого, и от него самого. Арсений Шаста после этой бесконечной зимы отогреет, как в той песне, что Антон сегодня играл на лютне. Арс точно сможет Шаста согреть.    Даже если для этого понадобится спалить собственную душу и смириться с паутиной трещин на собственном сердце.