Демоны не лишены души

Арсений после встречи с Шастом, возвращается в квартиру, на общий вопрос, куда это он так выскочил и зачем вообще, ничего не отвечает толком, бурчит что-то себе под нос. Впрочем, все быстро перестают об этом думать, все Арса здесь знают и понимают, что тому могло просто приспичить что-то проверить в эту же секунду, а что в этот раз Арсений проверяет… Иногда лучше и не знать, что вообще приходит в его сумасшедшую голову.    — Мам, — говорит Арс, когда они садятся на кухне вчетвером: мама, бабушка, Арс и Андрей — пить чай уже после обеда. — А вот… Блин, понимаю, вопрос неловкий, но спросить надо. Я когда по телефону говорил с тобой насчёт того, что мы с Андрюхой приедем, я спросил, где мы его спать положим. Ты мне сказала, что есть место. Я, если честно был уверен, что ты складную койку с дачи привезла, но я не видел её в комнате.    — Да, — кивает Таня, улыбаясь про себя знакомой Арсовой внимательности. — Андрея положим в моей комнате.    — Чего? — хмурится Арс с Андреем на пару. — А Вы где будете? — хлопает глазами Андрей, смотря на тётю Таню.    — Так… Я в магазин, — вздыхает бабушка, вставая из-за стола и уходя из кухни. Арса эта реакция с толку сбивает. Она так ведь делала в те моменты, когда между Арсом с мамой вот-вот ссора начнётся. Сейчас-то что?    — И как это понимать? — хмурится Арсений, смотря на маму.    — Арсюш…    О, это точно не к добру. С момента, когда Арсу исполнилось лет четырнадцать, мама вот эту форму имени использовала только для некоего задабривания или успокаивания перед тем, как сказать нечто, что Арсу явно не понравится.    — Танюш, — тянет Арс, огрызаясь привычно на это обращение. — Что уже, мам?    — Я говорила, будет серьёзный разговор.    — Ты переехала? — уже на взводе возмущённо спрашивает Арс.    — Не совсем.    — Что значит «не совсем»? — хмурится резко Арс, пронзая маму глазами.    Тема каких-либо переездов была для них болезненной. Да, Арс уехал в Питер, но этот переезд был, скорее, вынужденный, потому что он хотел учиться именно в том университете. Да, ему нравились новые места, новые города, Арсу нравилось путешествовать. Но! Где бы и сколько Арсений не путешествовал, ему было жизненно необходимо знать, что у него есть дом, в который он может вернуться в любой момент. Он говорил маме, если ей тут надоело, давай сделаем ремонт, квартиру будет не узнать! Но менять место жительства… Арсений в этой квартире всю жизнь! Он стоял с букетом напротив этого зеркала в прихожей, когда шёл в первый класс. В гостиной в углу обои, раскрашенные его цветными карандашами. В углу обои сдёрты его ногтями, когда бабушка в угол ставила за оплошность. У Арса в комнате на подоконнике трещина от того, что он уронил на него кубок по футболу, когда, хвастаясь радостно Андрею, мотал им перед окном, чтобы тот лучше увидел. Это дом Арса, это его детство, часть его истории, часть его жизни. Нельзя такое просто поменять на другую квартиру, продать часть истории нельзя!    — Всё не так просто, — вздыхает Таня. — Я пока ещё… Все мои вещи здесь. С квартирой никто ничего не сделает, Арсений. Продавать её не будем, бабушка тут живёт, ты можешь приехать сюда с Андреем, когда захочешь. Это ваш дом.    — Как и твой!    — Да, — кивает рассудительно Таня. — Только вот… Господи, как же набраться смелости сказать это, глядя тебе в глаза…    — У вас появился мужчина, — предполагает Андрей, смотря на мнущуюся тётю Таню.    — Что? — Арс смотрит на друга резко, переводит взгляд на маму, а та — нет, Боже, нет — кивает в подтверждение.    — Ты вырос, Арсений… Я всё…    — Нет, — кривится Арс. — Зачем? — не понимает он, качая головой. — Зачем тебе кто-то?    — Действительно! — всплёскивает руками Таня. — Арсений, мне сорок! Не девяносто, не шестьдесят! Я в расцвете, я умная и сильная, я имею право найти того, кто не бросит меня, как было с… Ты знаешь.    — Ну, восемнадцать лет же как-то не нужен был никто! — взмывает ладонями Арс. — Зачем??? Разве…    — Достаточно, — обрывает Таня. — Арсений. Я не говорю, что он будет тебе отцом или ещё какой-то бред. Ты вырос. Я тебя вырастила. И теперь я могу заняться собой. А мне нужен любимый человек. Я позову его завтра на ужин и вы познакомитесь. Я надеюсь, ты будешь хотя бы не больше вредный, чем обычно! Я не прошу тебя любить его, не прошу распинаться перед ним, будь собой, но прими мой выбор! Мне важно, чтобы ты его принял, как тебе будет важно, чтобы я приняла человека, которого выберешь ты. Арсений, пожалуйста, будь взрослым, ты должен понять это. Да, у меня есть мужчина, но это не значит, что…    — Славно, — говорит Арсений, поднимая ладони. Андрей смотрит на него, понимает, что сейчас начнётся контрнападение, и старается незаметно выскользнуть из кухни. — У тебя есть мужчина, у меня тоже есть мужчина, живём свои жизни!    Андрей зажмуривается в прихожей, слушая это, уже натягивая кроссовки.    — Какой ещё мужчина?!    — А, то есть, тебе можно, а мне нельзя?!    — У меня мужчина, потому что мне сорок, а не восемнадцать!!!    — О, то есть, если бы ты нашла молоденького, я бы не должен был это принять, да???    Андрей выскальзывает из квартиры, даже на площадке слышно, как они кричат. Боже…    На самом деле, он начал догадываться сразу, едва тётя Таня сказала о серьёзном разговоре. Андрей знал, понимал, что однажды это произойдёт, а вот Арсений отмахивался от этой темы всегда. Говорил, ей никто не нужен, она прекрасна в своём гордом одиночестве, она как богомолиха, которая откусывает головы самцам… Что-то такое он ляпнул Андрею в девятом классе. Арсу правда придётся принять факт того, что только что открылось.    Андрей вылетает из подъезда, раскуривает нервно сигарету от кончающейся зажигалки. Боже, он слышит их даже отсюда, на кухне форточка открыта, и каждое слово становится достоянием омского двора. Андрей уходит подальше, к другому дому, почти на другую улицу… Потом замирает, понимая, куда его несут собственные ноги по привычке. Нет. Туда нет смысла идти, Андрей не вернётся…    С другой стороны, что если не только у тёти Тани за год, что их с Арсом не было в Омске, что-то изменилось? Что, если у мамы Андрея тоже что-то поменялось? О том, что она бросила пить, мечтать бесполезно, но есть вероятность… Она могла умереть в алкогольной коме, она могла лишиться работы, потому что ещё в тот момент, когда Андрей жил с ней, она постоянно получала «последнее» предупреждение о том, что если не выйдет на работу или ещё раз придёт на рабочее место под градусом, её уволят. Интересно, если она вообще ещё жива (в этом Андрей на самом деле не сомневается), надоело ли её начальству делать предупреждения? Может, придёт он сейчас в квартиру, а там уже совсем другой человек живёт? Со счастливой семьёй и смешной собакой… А мама валяется где-то в коробке под мусорными контейнерами.    — Не жалей её, — фырчит на самого себя Андрей, когда сердце кровью от представившейся картинки обливается. — Твою… — Андрей хмурится, но в увиденном не сомневается, точно он… — Стоит ли мне тревожиться о том, что Вы меня преследуете? — усмехается тепло Андрей, подходя к Позу, курящему у соседнего подъезда от того, в котором Андрей жил когда-то.    — Во-первых, привет, — улыбается радушно Дима. — Во-вторых, ты сам подошёл, а значит, ещё вопрос, кто тут кого преследует. В-третьих, а тебе тревожно?    — Да… Тревожно от того, как спокойно, — неловко говорит Андрей, рассматривая Диму. Он курит как-то по-особенному. Не то чтобы эстетично, наоборот, в его движениях что-то механичное, словно он делает это на совершенном автомате, отлажено и чётко, и руки у него совсем не дрожат, как у Андрея.    — Мне часто это говорят, — улыбается Поз. — Ну, про то, что со мной спокойно. Я рад это слышать, рад знать, что располагаю людей к себе. В роли врача это очень помогает. Когда отрабатывал практику после одного из вузов, сидел в педиатрическом. Не буду пиздеть, то, как дети ревели от медсестёр, а ко мне чуть ли не с радостью на стул запрыгивали, мне очень льстило.    — Могу представить, — улыбается Андрей. — И много Вы…    — Ты. Пожалуйста, на «ты». Мы с тобой в карты играли два дня, можем уже и на «ты».    — Ладно, — смеётся тихо Андрей. — Сколько у тебя высших образований?    — Э, — Дима пытается придумать, какую цифру назвать. У него дохрена медицинских квалификаций, специальностей, но какую цифру назвать, чтобы это казалось возможным по человеческим меркам? — Так, ну, давай я попытаюсь вспомнить, какие у меня вообще есть образования, — тянет задумчиво Поз, чуть оттягивая момент откровений, затягивается сигаретой. — Начнём с музыкального…    — В школе ещё?    — Угу, да, — кивает отрывисто Дима.    — Какие инструменты?    — Фортепиано и гитара. В общем… Да… Потом из медицинских… Хирург, врач-стоматолог, ортопед, — на этом Поз решает закончить, потому что у Андрея уже слишком охреневшее выражение лица. Этого хватит. — Я в Омск захотел съездить, — неловко откашливается Дима, — потому что тут начал когда-то. Мы тут с одним другом учились… Думали открыть свою клинику, мечтали об этом, но…    Поз сникает, смотря вниз. Не получилось у них с Арсом в той жизни: политическая обстановка накалялась, у них была и военная карьера, точнее, у Арсения. Арса с его званием направили преподавать в УССР, в Киев, в военную академию. Там Арсений познакомился с Оксаной, а вот Поз отправился в Москву, проработал там пару лет, а потом началась война. Поз отправился из Москвы на линию фронта, помогал как мог, в одном из разбомблённых городов нашёл Адриана… Ненадолго… После смерти Адриана Позу было необходимо найти кого-то родного, кого-то своего, чтобы не впасть в отчаяние и не пустить пулю в лоб. Благодаря связям через военных узнал, где сейчас Арсений, отправился к нему. Был с ним… Арс говорил, что им надо бы после войны исполнить свою мечту: открыть клинику. Арсений вообще на войне одними лишь мечтами жил, когда его никто лишний не видел. С одной стороны, раздражало до жути, с другой, понимаешь, что, если старший сержант с тобой позволяет себе помечтать, значит, ты его душе близок безумно. Да и как бы ни бесило, главное, что Арсения это спасало. Разве что после смерти Антона мечт не осталось… Это погубило.    — Кажется, это что-то очень личное, — виновато говорит Андрей, вырывая Поза из воспоминаний.    — Просто не получилось тогда ничего, — качает головой Поз, а Андрей не может перестать видеть грусть бесконечную в чужих глазах. Диме болит что-то очень сильно, но он не показывает, он вообще, кажется, тот самый тип людей, которые не делят свою боль ни с кем и только других спасают. На кого-то похоже… Звоночек. — В общем, не срослось, — вздыхает тяжко Поз, отбрасывая в урну окурок, тут же вторую сигарету закуривает.    — А этот друг, с которым вы должны были клинику открыть, не Антон? Просто он, вроде как, на психологии магистратуру проходит..    — Нет, — улыбается Поз. — К тому же психология ведь не так уж… В общем, к медицине ближе психиатрия, а психология ближе к, там, социологии.    — А, ну, да, наверно… Вы… Ты тут живёшь? — указывает он на подъезд, возле которого курит Поз.    — Меня тут друг приютил, — кивает Дима. — Вот так. По всему свету друзья, — смеётся он тихо.    — Я жил раньше буквально в соседнем подъезде, — вздыхает Андрей судорожно. — Не хотел сюда… Ноги сами пришли. Привычка, наверно.    — Не хочешь зайти?    — К тебе?    — К себе, — качает головой Поз. — Если тут твоя семья, почему бы не зайти?    — У нас не те отношения были, чтобы теперь в гости друг к другу заглядывать, — вздыхает тяжело Андрей, а глазами так соседний подъезд и прожигает.    — Но ты хочешь. Боишься, но хочешь. Это чувствуется, — говорит Дима спокойно, Андрею с ним рядом странно слишком, вот смотрит на него, говорит с ним, а уверенность умиротворённая расплывается в груди. — Хочешь я схожу с тобой, если одному страшно?    — Неловко как-то, — краснеет кончиками ушей моментально. — Просить о таком, да и… Там наверняка помойка такая, что лучше никого не приводить с собой ради собственной гордости.    — Поверь, на бардак мне плевать, я хирург, даже если там труп будет выпотрошенный валяться посреди комнаты… Ну, ладно, в таком случае мне будет не очень, но я это к чему. Я внутри людей в самом прямом смысле иногда такое нахожу, что волосы дыбом встают. Бардак в доме меня не особенно трогает.    — Наверно…    — У меня дома, конечно… Порядок идеальный, Антон даже говорил, что у меня ОКР попахивает, но похер. Чисто, приятно.    — Понимаю, — улыбается Андрей. — У меня обычно тоже порядок. Разве что перед сессией весь дом в краске и обрезках паспарту.    — Давай сходим.    — Ты пугаешь немного, знаешь? — усмехается нервно Андрей.    — Я… У меня, наверно, по жизни модель поведения отца или старшего брата. Мне спокойнее, когда я могу, ну, не то чтобы проконтролировать всё, но… В общем, спокойнее, когда я могу помочь, поддержать человека рядом, подбивая его на что-то. А я тебя сейчас именно что подбиваю на то, чтобы ты домой сходил.    — Моя мать — агрессивная алкоголичка.    — Видели, плавали, знаем.    — Дом разнесён наверняка, весь в бутылках и грязи.    — Бывает, — пожимает плечами Поз.    — И я никогда не могу гарантировать того, что она там будет одна, часто с какими-нибудь собутыльниками…    — Тем более, тебе надо идти с кем-то, а не одному.    — Откуда ты вообще такой взялся? — спрашивает едва слышно Андрей, сводя брови озадаченно. А Дима только смеётся тихо с тёплой хрипотцой.    — Слушай, я говна видел в жизни достаточно. Больше, намного больше, чем многие. Меня нельзя напугать, смутить или отпугнуть алкоголизмом. Более тебе скажу, я год работал в наркодиспансере. И алкоголиков, и наркоманов видел. Не только видел, но и лечил. Алкоголизм — болезнь, и лечение у неё строится в соответствии с личностью, у которого её лечат. У разных людей разные способы справляться.    — Да и у неё способ — это бутылка.    — Справляться с зависимостью, — качает головой Поз.    — Она не излечилась за всю мою жизнь, за год тоже ничего не изменилось, поверь.    — Почему она начала пить?    — Потому что не может почувствовать радость и удовольствие ни от чего, кроме этого, — качает головой Андрей. — Не надо. Не говори вот так. Я в себе надежду убил давным-давно. Сколько бы раз она ни бросала, едва что-то грустное случится — она уже с бутылкой. Если хочешь пойти со мной… Не надо пытаться её лечить.    — Даже если бы я мог это сделать?    — Никто не может этого сделать, — кривит губы Андрей. — Никаких надежд — никаких разочарований. Всё просто.    — Ладно, — пожимает плечами Поз. — Идём? Вселю в тебя немного уверенности, всегда спокойнее, когда за плечами стоит кто-то, кто точно на твоей стороне.    — Ты… Какой-то…    — Да? — расплывается в улыбке Дима.    — Мы… Мы точно раньше не встречались?    Поза этот вопрос под дых бьёт. Встречались. Огромное количество раз встречались. Находились, терялись навсегда и на время. Спасали, помогали, защищали.    — Я бы запомнил, — улыбается Поз, грустные глаза опуская. А пальцы сами тянутся неосознанно к янтарю на шее. — Хотя, может, в прошлой жизни? — усмехается Дима тепло, глаза снова к Андрею поднимая.    — Мне очень легко в такое поверить.    — В смысле? — удивлённо спрашивает Дима, ему бы хотелось, чтобы в этом вопросе, чтобы в его голосе не было в принципе столько надежды, но как есть.    — Я… Может, это ненаучно, да и говорить такое медику как-то… Но я верю в следующую жизнь после смерти, то есть, я верю в реинкарнацию… Вроде как, даже объяснил её для себя в каком-то плане научно. Если человек обладает какой-то своей энергией, условно душой, то… По физике ведь энергия никуда не может исчезнуть? Она переходит из объекта в объект, меняется, сила действия превращается в силу противодействия. Энергия не может просто исчезнуть, а значит после смерти человека его энергия должна куда-то перейти… Чёрт, — жмурится резко Андрей, боясь на Диму глаза поднять. Боится увидеть насмешку, пренебрежение. Андрей с Арсом может о всяких таких безумных вещах говорить, а не с человеком, который по своему складу ума, будучи медиком, должен быть очень рациональным. К тому же знакомы они буквально третий день.    — Так ты мало того, что веришь в абсолютно не признанную наукой вещь, смог её научно объяснить? — спрашивает с тёплой улыбкой Дима. Андрей насмешки ни капли не слышит, смотрит на Поза удивлённо.    — Да, — кивает немного поражённо. — А ты веришь в жизнь после смерти?    Дима смеётся с чего-то, но Андрей не стушёвывается, потому что чётко чувствует, что это не насмешка над ним, наоборот этот смех какой-то… Словно Дима знает что-то наверняка, а Андрей тут со своими лишь теориями.    — Глупости, да? — поджимает губы Андрей. — Ты небось видел смерти людей и такое…    — Видел, — кивает Поз. — Но это не значит, что… Знаешь, я не такой человек, не такой врач, который отрицает существование души словами, мол, вскрывал я грудную клетку человека и никакой души я не видел. Лётчики вон тоже в ангелов не врезаются, а шахтёры с демонами не сталкиваются, — фырчит Дима, а Андрей смеётся искренне и облегчённо. — Думаю, — тянет Поз с какой-то особенно мягкой улыбкой, — глупости — это хорошо. Ты чего покраснел так резко?    — Арсений, блять, иди ты нахуй, — бурчит под нос неразборчиво Андрей. — Давай попробуем зайти, не факт, что нам вообще откроют.    Сейчас Арсений с мамой играет в игру, кто кого переглядит более многозначительным взглядом. Заканчивается это обычно тем, что кто-то из них раскалывается и признаёт, что был не прав. Но сейчас явно не тот случай.    — И как его зовут? — спрашивает мама, втягивая раздражённо щёки.    — А твоего как зовут? — спрашивает абсолютно с такой же интонацией Арс.    — Я первая спросила.    — Вот первая и ответь, — щурит глаза Арсений.    — Кирилл.    — У-у-у, — тянет Арсений, закатывая глаза. — Ну, всё понятно.    — Что тебе там понятно??? Что вообще тебе по имени может быть понятно?!    — Например, всё! Сколько я Кириллов ни встречал, они были конченными мудозвонами! Имена вообще-то вещь говорящая!    — Да, что ты говоришь!    — Да, как корабль назовёшь, так он и поплывёт, слышала такое? — шипит Арс.    — Так вот почему ты такой, назвала неправильно, да?    — Какой ещё «такой»??? — возмущается искренне Арсений.    — Нельзя назвать кого-то Арсением, и ждать, что он милым мальчиком вырастет!    — Не понял!..    — Я ответила на вопрос, теперь ты отвечай.    — Зачем?    — Ну имена же говорят всё, Арсений! Так, может, мне имя твоего мужчины, — она нарочито сильно выделяет последнее слово. — Тоже скажет что-то?    Арсений кусает щёки изнутри раздражённо. Он пытается вопрос мамы проигнорировать, берёт со стола телефон, делая вид, что разговор окончен. В заметки по привычке заходит, подвисает, глядя на свой список для взросления «Шаг вперёд». Шаст говорил, что у Арсения бунтарство прёт не там, где надо. Он говорил, что он бы лучше таким дерзким, как с мамой, был там, где это нужно на самом деле, там, где Арсений зажимается неловко, язык проглотив. А ведь правда…    Арсений блокирует телефон, смотрит на своё лицо, отражавшееся на поверхности экрана. Он ведь не ребёнок, не выглядит таковым и претендует на взрослость, а ведёт себя именно что по-детски. Мама ведь заботилась о нём всю свою жизнь. Может, пора Арсу позаботиться о ней? Не просто засирать человека, которого она выбрала, даже не узнав о нём, а увидеть его, поговорить с ним, понять и принять мамин выбор, а не играться в обиженного ревнивого ребёнка.    — Антон, — говорит Арсений тихо после глубоко вдоха и выдоха.    — Что? — мама уже за это время успела отойти к плите. Арсений надулся и сидел обиженный, не глядя в глаза, а обычно это сопровождается долгим, иногда на несколько дней молчанием.    — Его зовут Антон, мам… Он очень хороший, заботливый, солнечный… Он организовывает выставки, пишет музыку по ночам и читает книги в огромном количестве, у него вся кухня цветами заставлена, а ещё он болтать без умолку начинает, когда нервничает или когда задевают что-то больное для него, а он об этом говорить не хочет. Он из Воронежа, но сейчас в Питере. Он занимается благотворительностью, и вообще подбешивает тем, какой охрененный… Добрый, при деньгах, умный, красивый. Вообще не реалистичное комбо, да? — смеётся тихо Арс, глаза опуская. Мама садится напротив него обратно за стол очень медленно, глазами по лицу бегает взволнованно. — Ну, должно быть что-то плохое в любом человеке, да? У него тоже есть… Он травмированный до жути, похлеще нашего Андрея, — шмыгает носом Арс, руками нервно жестикулирует. — Да, старше, но он не старик, мам, ему двадцать семь, — Арсений называет этот возраст, потому что примерно настолько Шаст выглядит, тут нельзя соврать просто по причине, что нельзя сказать правду. Потому что как сейчас вообще оценить возраст Антона? С его первого рождения, что было в Древней Греции, а это, получается, было ещё до нашей эры, прошло около четырёх тысяч лет… С последнего его рождения перед Второй мировой прошло сто три года. А демоном он стал в сорок третьем, соответственно, семьдесят восемь лет назад. И какую цифру тут называть? — Я понимаю, как может выглядеть, но он… Я люблю его всем сердцем, мам. И он любит меня, очень красиво любит…    У Арса дыхание сбивается, он тупит глаза в стол, отдышаться пытается. Мама кладёт свои руки поверх ладоней Арса, заставляет себе в глаза посмотреть. Смотрит хмуро, задумчиво.    — Сколько тебе было, когда вы начали встречаться?    — Это было месяц назад, даже меньше немного, — качает головой Арс.    — Ты знал, сколько ему лет?    — Да, мам, знал, и он знает, сколько мне, отвечаю на опережение, — серьёзно, возраст грозится у Арса стать больной темой из-за этого всего.    — Он тебя ни к чему не принуждал, не принуждает?    — Мама, да бл..! Нет! Ни к чему никто меня не принуждает, ну, есть у меня голова…    — Арсений, я знаю, что ты очень умный, — качает головой Таня. — И именно поэтому ты знаешь, как оно иногда бывает, как влюбляются в кого-то постарше, как кто-то взрослый может воспользоваться своим статусом, своим местом…    — Да что же вы все из него педофила делаете, — вздыхает обессиленно Арс, голову опуская. — Никто ни к чему меня не принуждал, мам… Да в него не влюбится… Он такой хороший… И пережил немало. У него… Вообще пиздец, мам, — вздыхает Арс, в ладони мамы лбом падая. — У него мама с сестрой в пожаре умерли. Он прошёл через ад во всех возможных смыслах…    — Ты понимаешь, что подобные откровения тоже могут быть рычагом давления, манипуляцией?    — Нет же, — шепчет Арс. — Он вообще не такой. Он не заставляет выбирать никогда, он не ставит какие-то условия, даже попросил не обещать ему ничего… И сам старается ничего не обещать. Он хороший до невозможности, мам… Я понимаю, что уровень боли — не показатель того, что человек хороший. Показатель — то, что он со своей борется, сражается, прорабатывает её… Из него вытянуть, что у него на сердце, сложнее, чем клеща из кота. Но он стал открываться мне в последнее время и это… Мам, я правда люблю его всем своим маленьким чёрствым сердцем…    — Мне казалось, что синдром спасателя — это проблема Андрея…    — Нет, — вздыхает Арс. — Никакого синдрома спасателя. Я же говорю, он мне что-то о себе открывать начал только в последнее время. Вначале я и подумать не мог, что у него… На него посмотришь сейчас и никогда не скажешь, что столько боли пережил, да до сих пор переживает… Плакать стесняется, видите ли, а я бы с таким, наверно, только и делал бы, что рыдал круглые сутки.    — Арсюш… — вздыхает мама тихо, Арса по волосам одной рукой глядя. — Я надеюсь, тебя это не обидит, но для меня это всё ещё всё… Не особенно надёжно и безопасно звучит. Я боюсь за тебя, каждый день боюсь с твоего рождения, веришь? Такая вот доля… А как в Питер уехал — так вообще. Не буду перегибать как бабушка, ночи я не не сплю, на сон не жалуюсь, но волнуюсь и боюсь искренне. Я должна этого человека лично узнать, понимаешь? Твои слова, особенно с учётом того, что ты в него влюблён, могут быть совсем не правдой, влюблённость искажает видение человека, Арсений. И твои слова не могут быть абсолютно правдивыми, трезвыми из-за этого. Давай так. Завтра я познакомлю тебя с моим мужчиной, а ты напишешь своему, чтобы он был через два-три дня в Омске. Если не приедет, я сама за ним вылечу, ясно?    — Мам, — Арс смеётся тихо, глаза прикрывая, мамины руки сжимает сильнее. — Давай без радикальных мер.    — С тобой в сыновьях — только так, — хмыкает Таня. — Я должна его увидеть, узнать. Своими глазами убедиться в том, о чём ты говоришь. Я не буду ставить тебе, ему каких-то ультиматумов, мы не в «Ромео и Джульетте» ведь?    — Вроде, нет? — смеётся Арс, поднимая к маме лицо.    — Расстаться заставлять не буду, но если он какой-то отпетый мошенник или просто мудак, я открою тебе глаза и мы с тобой вдвоём заколем его бабушкиными спицами для вязания.    — Очень хотелось бы без этого обойтись, — бурчит Арс.    — Давай кое-что сейчас пообещаем друг другу? — просит мама, заглядывая в глаза максимально серьёзно и собрано. — Ты дашь шанс моему мужчине, я дам шанс твоему. Если я увижу какой-то подвох, назовём это так, да ладно, скажу прямо, если я увижу, что он педофил-манипулятор, ты мне поверишь, и мы его убьём, а тело спрячем вместе.    — Ты пугаешь, мам, — тянет Арс, многозначительно поднимая брови.    — А как иначе?    — А если я увижу, что твой этот Кирилл мудак, мы делаем то же самое? Убьём, а труп спрячем?    — М-м-м, просто разойдёмся?    — То есть, моего мы завалим, а твоего просто отпустим???    — Ну, он же не педофил.    — Так и Антон не педофил!    — Посмотрим, — щурится мама на Арса.    — Господи… — вздыхает Арс, закатывая глаза. — Он тебе понравится, я уверен… Ну, может, ладно, не знаю, как насчёт «понравится», но в том, что он не «педофил-манипулятор», ты точно убедишься, а этого будет достаточно для того, чтобы он остался жив, а я мог с ним спокойно мутить, так? — мама кивает уверенно, протягивает Арсу ладонь для рукопожатия, чтобы скрепить договор. Вот как выглядит сделка с Дьяволом, думает Арсений с усмешкой. Сатана и демоны? Пф, где там, мама на кухне куда властнее этих ваших чертят. — Приятно иметь с вами дело, Татьяна Дмитриевна, — усмехается тепло Арсений, паясничает немного, кривляется, а мама улыбается наконец-то.    — И с Вами, Арсений Татьянович, — посмеивается мама, крепче руку Арса в рукопожатии сжимая.    — Татьянович?    — Матчество, слыхал такое? Не хватало ещё тебя по отцу поминать, которого ты не знал, — фыркает мама.    — Арсений Татьянович, ну и плохо это звучит, конечно…    — Мне пора в библиотеку на смену, — вздыхает Таня, поднимаясь из-за стола. — Напиши своему Антону, чтоб был через три дня как штык в Омске.    — Напишу, напишу, — бурчит Арс, печатая Антону сообщение с приглашением, в скобочках оставляя «прости, пожалуйста, надеюсь, не похороним тебя в конце этой встречи, хорошо, что тебя сейчас хер убьёшь, уж точно не бабушкиными спицами». — Андрей ушёл, — вздыхает Арс, откладывая в сторону телефон. Антон не прочитал сразу, а значит, сейчас занят, до вечера в сети не появится, Арсений это знает наверняка ещё со времён переписки с Шастом.    — Найдёшь, чем себя занять на день?    — Всегда нахожу, — фырчит Арс. — Хорошего дня, — прощается с мамой, когда та уже выбегает из дома на работу, целуя коротко Арса в висок на прощание.

***

   Андрей стучится в дверь и звонит одновременно, оглядывается на позади стоящего Поза, который улыбается мягко в попытке приободрить. Андрея трясёт изнутри. Он пытается подготовить себя к любому варианту. Вот сейчас откроет дверь мама с красными глазами с очередного похмелья. Вот сейчас дверь откроет мама обычная в новой попытке бросить пить. Вот сейчас откроет дверь совершенно незнакомый человек и скажет, что эта женщина здесь больше не живёт. Андрей ждёт, чего угодно, но только не этого.    — Боже, да что же вы так ломитесь? — устало спрашивает мужчина, ещё даже не открыв дверь до конца. У Андрея сердце в пятки падает.    Замирают, смотря друг на друга. Андрея трясёт в разы сильнее, слёзы из глаз брызжут слишком резко, не остановить.    — Вы… Боже…    — Пап, — выдыхает едва слышно Андрей, двинуться боится, только смотрит-смотрит-смотрит, поверить не может.    — Андрей… — у мужчины слёзы наворачиваются, руки такой же дрожью пробивает. — Боже мой… Мой мальчик, — скулит мужчина, Андрея в охапку сгребая, обнимает жадно, почти до хруста в позвоночнике, а Андрей в отцовские плечи вжимается с такой же силой. С такой же силой, остервенением и отрицанием, как в тот день, что отца забрать пришли.    Андрею тогда восемь лет было, он у отца на руках сидел, как в дом вломились с ноги. Он помнит, как вооруженный человек в форме отца забрать пытался, а он голосил, вжимаясь в папу всем телом, кричал, что не отдаст его, что никому его забрать не позволит. Пять часов не могли его от отца оторвать, тащили за ноги и руки, папа умолял сдаться, отдать, отпустить, но Андрей не мог. Мама за грудь оттащить пыталась, вырвать из папиных объятий, она хотела, чтобы его забрали.    Андрей снова оторваться не может, как и при каждом визите в тюрьму, как и в день, что папу забирали. Тюремные свидания оголяли раны на сердце, но это было им обоим нужно.    — Куда же ты пропал? — улыбается папа, плача, отстраняет лицо Андрея от своего плеча, пальцами большими утирает чужие слёзы. Как и десять лет назад.    — Прости, прости, прости меня, пожалуйста…    — Андрюш, ну за что? Эй… Всё хорошо, моё солнышко, не надо, — просит папа, лбом ко лбу Андрея прижимаясь. — Всё хорошо… Что же мы на пороге… Давай… А кто это с тобой?    — Друг, я… Я позже объясню, можно?    — Конечно, — улыбается тепло. — Давайте… Пойдёмте в дом, хорошо, я тебе ромашки заварю, с мёдом, ты же ещё любишь?    — Да, — кивает активно Андрей, никак себя в руки взять не может, никак не получается слёзы остановить, а эмоции комом стоят в горле, вызывая тошноту.    — Прошу, проходите, — просит он, смотря на Поза и затаскивая Андрея в квартиру, чуть ли не на руках его неся. — Давай, малыш, подыши немного, успокойся, — просит папа, окно открывая, словно в Омске воздух такой, что один вдох и легче сразу станет. А Андрея только сильнее слезами разбирает, потому что не было отца слишком долго, как и его доброты с заботой, его тепла и небезразличия. Андрей чувствует себя не на девятнадцать, а на все девять, когда папа ещё был тут, когда успокаивал чаями травяными и мёдом при простуде откармливал, словно это вылечить может всё. Андрей, наверно, и поверил, что мёдом всё вылечить можно. Даже дыру в сердце после того, как папу забрали.    Андрею все без разбору говорили, что папа выйдет из тюрьмы другим человеком, что нельзя будет его обратно в дом пустить, что нельзя его к себе подпускать будет. Станет озлобленным, грубым и холодным. Но вот он, такой же тёплый и любящий, каким был.    Андрей дёргается немного, когда на плечо рука Димы ложится, спокойно становится снова… Вообще, Поз на того лебедёнка похож по ощущениям, в нём тоже какая-то магия была светлая и успокаивающая.    — Вот, — ставит на столе напротив Андрея и Димы чашки мужчина, тут же напротив сына садясь и разглядывая его до бесконечности нежно. — Боже… Как вырос, тебя не узнать совсем. Последний раз я видел тебя… Когда тебе ещё пятнадцать было, да?    — Прости, — скулит Андрей, снова на плач срываясь.    — Я не виню тебя! — Коля берёт руки сына бережно, гладит большими пальцами ладони. Руки у него всё такие же огромные и тёплые. — Всё хорошо… Я всё понимаю, солнышко. Не надо извиняться. Мама сказала, что ты в Питер уехал учиться, я уж думал… Боялся, что ты не приедешь, она ведь даже адреса твоего теперь не знает…    — А где она? — судорожно слёзы на лице утирая, шепчет Андрей.    — Я… Я не смог ей никак помочь… Пытался контролировать, как вернулся, пытался присматривать, но… Я не мог быть с ней постоянно, глаз не смыкая. Стоило заснуть, а она уже пьяная… Я пытался, но не смог ничего сделать. Я отвёз её в наркодиспансер, она на принудительном лечении.    — Прости, — срывается в очередной раз Андрей, слезами разрываясь. — Я должен был за ней присматривать, я же обещал, я не должен был уезжать, я…    — Перестань, радость моя, перестань. Брать с тебя то обещание присмотреть за ней было так эгоистично с моей стороны. Ты же ребёнок только… Не должен был ты за ней присматривать, это она должна была присматривать за тобой. Она и никак иначе, — шепчет успокаивающе папа, крепче пальцы Андрея сжимая. — Это всё моя вина… Я ошибся, дёрнул чёрт… Да что черта в своих ошибках винить, — качает головой понуро. — Молод был, лёгких денег захотел, вот и расплатился. Только вот расплачиваться должен был я, не мама, не ты, солнце, только я. Ты у меня такой молодец, она сказала, ты на дизайне учишься, я так горжусь тобой. Прости меня, пожалуйста… Я тебя одного больше не оставлю, слышишь? Но только… Если тебе это всё ещё нужно, только так…    — Нужно, — кивает Андрей, шепча едва слышно.    Коля улыбается мягко сквозь слёзы, лбом к рукам Андрея прижимается, пока у них обоих сердце в груди разрывается.    — Ты куришь? — немного удивлённо спрашивает, чувствуя от рук сына запах сигарет.    — Прости…    — Вот же заладил, — качает головой папа. — Не надо извиняться, перестань, прошу тебя… Просто… Береги своё здоровье, пожалуйста.    — Я брошу. Я не буду больше. Я…    — Не надо ничего обещать, — улыбается успокаивающе. — Боже… Что ж с сердцем происходит… Думал, боялся, что не увижу больше… Так боялся… Мне срок скостили с пятнашки на десятку, думал, вот вернусь, а там… Не знал, рад ли ты мне будешь, а тебя вообще нет… Хотел поехать в Питер, найти тебя через институт, но офицер по условно-досрочному не разрешил город покидать. Надеялся, что ты сам приедешь, дождался, слава Богу…    — Скорее, Диме, — смеётся надломленно Андрей. — Я без него сюда бы не отважился прийти… Я думал… Я же не знал, что ты вернулся. Думал, тут либо уже кто-то другой живёт, либо мама в очередном запое.    — Мы её подлечим, от этой дряни избавим, — тихо обещает Коля.    — Мне тебя так не хватало…    — Мне тебя тоже, солнышко, мне тебя тоже…    — Я, наверно, пойду, — улыбается Поз, но с какой-то характерной даже для его улыбки грустью. Он кладёт руку Андрею на плечо, пальцы касаются места над сердцем, боль надрывная уходит.    — Останься, — просит Андрей, чужое запястье ловя, смотрит так уязвимо. — Пожалуйста…    — Оставайтесь, — с улыбкой кивает Коля. — Мы здесь всегда рады гостям. Да, Андрюш?    — Всегда, — улыбается Андрей, смотря на Поза в такой острой и открытой необходимости, что дыхание спирает.    — Может, я хоть схожу за сладостями тогда какими-нибудь? — предлагает Дима. — А то гости обычно не с пустыми руками…    — Будет Вам, — смеётся тепло Коля. — Разве что Вы сами чего-то хотите? Это мы тут со своим мёдом…    — Нет, что Вы, мёд меня более чем устраивает. У моего старого друга была пасека… — улыбается грустно Дима, вспоминая Адриана из одной из прошлых жизней. — У него мёд был… М-м-м, а говорил, что это всё потому, что он своих пчёл любит особенно, тот ещё чудак был он, конечно… Жаль я тогда не нашёл в себе смелости, чтобы… — Дима не договаривает, только головой качает, а Андрей только и делает, что тонет в грусти в карих глазах за очками. Что-то близкое такое…    Андрей говорит с отцом, Дима старается не вмешиваться, но Андрей сам то и дело его в разговор втаскивает. Что-то на домашнем.

***

   — Ого, смотрю, дом ещё цел, не полыхает, — язвит бабушка, вернувшаяся с магазина. — И удивительно, ты даже не надутый.    — Мы поговорили, дали друг другу шанс, — улыбается легко Арсений, забирая у бабушки пакеты, помогая ей раздеться и пройти на кухню. — Вот скажи мне, тебе не жарко в шерстяной жилетке летом? Жарко же сегодня. Это какая-то общая бабушкинская униформа, чтобы узнавать друг друга издалека?    — Арсений.    — Молчу я, — бурчит Арс, распаковывая в холодильник пакеты. — А ты вообще видела уже этого Кирилла?    — Видела, — односложно отзывается бабушка, с тяжёлым вздохом опускаясь на табуретик.    — И как он тебе?    — Лично мне всегда нравились голубоглазые блондины.    — Я не в этом смысле, и ты это прекрасно поняла, — смеётся Арсений, садясь рядом с бабушкой за стол после распаковки пакета.    — Ну… Тебе он не особенно понравится, — вздыхает бабушка, смотря на Арсения. — Он нудный, Арсюш. Такой весь рационалист и материалист. Обычный суховатый мужлан. Ну, мы же за вкусы не судим, да? В этом доме всем нравятся разные мужчины.    — Ба… — краснеет смущённо Арс. — Он и не должен мне ведь в таком смысле понравится. Главное, чтобы маму не обижал.    — Чтобы к тебе отнёсся нормально — тоже важно, — серьёзно говорит бабушка. — Я не потерплю ещё одного мужчину, который будет от сына нос воротить.    — Я не буду ему сыном, — вздыхает Арс.    — Но он должен признать тебя частью семьи, если сам таковой стать хочет. А если нет, то и пошёл он к чёрту.    — Скучал по тебе, — смеётся тихо Арс. — Люблю тебя.    — Ух ты, с лет пяти от тебя этих слов не слышала, — журит бабушка, улыбаясь. — У кого-то ледяное сердечко в Питере растаяло?    — Ну вот что ты начинаешь?    — Арсений, — говорит бабушка очень серьёзно. — Я хочу, чтобы ты ввёл себе в привычку. Звонить нам с мамой хотя бы раз в неделю. Мы же много времени у тебя не забираем, мы же по пять минуточек с тобой говорим. Нам важно услышать тебя раз в неделю хотя бы. Твой голос, что у тебя всё нормально. Мы же волнуемся. Я не буду давить на то, что мы тебе за жильё платим и так далее. Ты не должен нам быть за это благодарен.    — Но…    — Нет, Арсений, не должен, — улыбается мягко бабушка. — Мы твоя семья, помогать тебе, морально и материально, — это наш долг, понимаешь? Мы не можем ставить себе в какие-то заслуги то, что мы тебя вырастили человеком, это была наша обязанность. В моё время все только и жужжали про то, что дети обязаны быть благодарными. Но рожать же никто не заставляет? Ты родил ребёнка, дать ему всё необходимое — это обязанность, долг.    — И тем не менее, я благодарен вам…    — И это правильно, — улыбается бабушка. — Главное, чтобы всё шло от любви и понимания, а не от криков «я тебя вырастила, ты мне по гроб обязан».    — Никто из вас никогда мне такого не говорил…    — Зато моя мама очень часто говорила в своё время мне, — вздыхает тяжко бабушка. — Мы любим тебя, Арсений. И всё, чего я от тебя прошу, это звоночек раз в неделю, хорошо?    — Хорошо, прости, пожалуйста…    — Всё хорошо, если ты правда меня услышал и будешь так делать, — кивает бабушка, уходя к себе в комнату. Арс за ней плетётся, всё равно заняться нечем, а вот с бабушкой поговорить всегда было приятно. — Чаго в дверях топчешься?    — Можно?    — Божечки, как же меня умиляет, что ты до сих пор разрешения спрашиваешь, — смеётся бабушка, приземляясь в своё кресло. Рукой машет, чтобы Арс заходил уже.    — Ну, это ведь твоя комната. Ты тоже в мою спрашиваешь разрешения войти, я же у тебя этому и научился, — улыбается Арс, садясь на бабушкин диванчик. — Не то что мама, — бурчит Арс. — Спасибо, если не с ноги в комнату влетает.    — Что есть, то есть, — хихикает тихо бабушка, открывая журнальчик со схемами для вязания.    — А новые книги есть у тебя какие? — не сдерживает любопытства Арс, подскакивая с дивана к книжному шкафу в углу комнаты.    — Что-то есть, — кивает бабушка, листая странички журнала. — Посмотри, что там, бери, что хочешь.    — Угу, спасибо.    Арсений открывает старый книжный шкаф с особой любовью и трепетом. В нос врезается самый любимый запах: старая бумага, пожелтевшие страницы, потёртые обложки и изношенные корешки.    Арсений бегает пальцами по книгам, большую часть из них он видел, не все читал, но помнит названия, авторов, обложки. Многие и читал, конечно. Вот собрание Булгакова, Арс вытягивает книгу, открывает, пробегаясь глазами по содержанию, усмехается на «Собачье сердце», вспоминая реакцию Шаста, и улыбается нежно, глядя на «Морфий». У Арсения этот рассказ теперь, несмотря на его содержание, ассоциируется с хорошим, потому что именно его они обсуждали с Антоном в первый день своего нормального общения. Проговорили целую ночь на балконе, Арс забыл о купленных сигаретах, только смотрел на Шаста, бурчащего на неоправданные ожидания от данного рассказа.    В этой книге Арс всё читал, поэтому ставит её обратно с тёплой улыбкой, играющей на губах. Продолжает рассматривать. Тут он находит и три сборника сказок, что бабушка читала ему в детстве: «Сказки народов Европы», «Легенды коренных жителей Северной Америки» и «Собрание японских сказок». Рядом с ними ещё стоит два тома древнегреческой мифологии, которые Арсений читал частично, и сборник крылатых латинских выражений с их оригинальной формой, переводом, значением и историей образования.    На полке ниже из знакомого находятся книги белорусских авторов в русском переводе. Владимир Короткевич «Дикая охота короля Стаха». Арсений читал её, и там история вообще не про ту охоту, от которой они шарахались с две недели назад. Ну, как. Короче, если вкратце отпетые мошенники, притворившись призраками, пытались выжить из какого-то там поместья бедную девушку, которая из-за этого начала думать, что сходит с ума.    Там же Арс находит и «Полесские робинзоны» Янки Мавра, они с бабушкой даже фильм старый смотрели по этой истории. От Короткевича ещё находятся «Колосья под серпом твоим» и «Чёрный замок Ольшанский». На этой полке Арс читал всё, кивает сам себе с переполняющей гордостью.    На другой полке — сплошные энциклопедии, самые разные. Про животных, океан, насекомых, советских актёров, исторические места России. Короче, чего только нет. Нет того, чего бы Арс из этого не прочёл.    На одной из нижних полок, Арсений обращает внимание на книгу, которую игнорировал всю свою жизнь в этом доме. То ли боялся её читать, то ли не находил для себя причин окунуться в нечто столь страшное и холодное.    — Бабушка, — зовёт тихо Арс, вытягивая книгу из шкафа, поворачивает её обложкой, чтобы бабушка видела, что он взял. — Ты её читала? — спрашивает тихо Арс, держа в руках «Архипелаг ГУЛАГ» Александра Солженицына.    — Много лет назад, — кивает бабушка, тяжело вздыхая. — Возьми что-нибудь другое. Я после неё спать не могла, не надо оно тебе. Ты по чуткости…    — Я только попробую, с первых страниц пойму, смогу или нет, — говорит Арс, прикрывая дверцы книжного шкафа. Бабушка Арсово любопытство, как и упёртость, знает. Поэтому и не говорит больше ничего, нет смысла отговаривать, если Арсений уже заинтересовался, только кивает ему.    Арсений устраивается аккуратно на диванчике с книгой, смотрит долго на обложку, не решаясь.    — Она ближе к научной или художественной?    — Художественная, — кивает бабушка, принимаясь вязать.    — То есть красочные, в плохом смысле этого слова, описания? С деталями и подробностями лагерной жизни?    — Да, — вздыхает бабушка. — Знаешь… Мы все знаем про то, что время тогда было страшное, тяжёлое… Но вот знать — это одно, а когда словно бы проживаешь это… Уверен, что хочешь прикоснуться к такой истории?    — Уже взял, — грустно улыбается Арс, показывая книгу в своих руках.    Бабушка больше ничего не говорит, качает головой, вздыхая. И Арс принимается читать.    Первые предложения даются трудно, он не читал Солженицына слишком давно, нужно было время привыкнуть к тому, как он пишет. Немного исторического экскурса… Но даже исторические данные о принятых законах пропитаны эмоциями, агрессией, страхом, злостью. Арс знает, что Солженицын прошёл через «исправительно-трудовой лагерь». Он пишет не так, как Арс, изучая тему, а потом строя в ней историю, он пишет про то, что сам пережил и… Арсений в этой злости, раздражении, пропитанных холодным страхом и болью, слишком быстро узнаёт эмоции Антона.    «Слово «каторга» опускается с судейского помоста как чуть осевшая гильотина и ещё в зале суда перебивает осуждённому хребет, перешибает ему всякую надежду».    Арсу от таких метафор муторно становится, но читать продолжает, бегая по строчкам глазами. Не может же он сдаться, не дочитав первый абзац…    «На каторжанах номера! — ну, значит, отъявленные!».    Да уж… Отъявленные… За гору книг с поэзией…    «Это откровенная душегубка, но, в традиции ГУЛАГа, растянутая во времени — чтоб обречённым мучиться дольше и перед смертью ещё поработать».    Арсения начинает сильно мутить, он глаза прикрывает. Картинки мелкают перед глазами странные. Руки в крови, армейский сапоги, кровь на снегу.    «Каторжанам установили двухсменный двенадцатичасовой рабочий день без выходных — поэтому всегда была сотня на работе, а сотня в бараке. На работе их оцеплял конвой с собаками, их били, кому не лень, и подбодряли автоматами. По пути в зону могли по прихоти полоснуть их строй автоматной очередью — и никто не спрашивал с солдат за погибших».    — Арсений, отложи ты её, — просит бабушка. — Ты побледнел аж…    — Нет, — качает головой Арсений упрямо, продолжая бегать глазами по странице медленно, пальцы к губам прикладывает из-за чувства тошноты неосознанно.    «Так от двенадцати часов «досуга» едва-едва оставались четыре покойных часа для сна.    Ещё, конечно, каторжанам не платили никаких денег, они не имели права получать посылок, ни писем (в их гудящей задурманенной голове должна была погаснуть воля и ничего на земле не остаться в неразличимой полярной ночи, кроме труда и этого барака).        От того всего каторжане хорошо подавались и умирали быстро».    — Блять, — шипит Арс, резко зажмуриваясь. — Не могу…    Арсений откладывает книгу в сторону, выходит из бабушкиной комнаты, кидая что-то вроде «всё со мной в порядке». Он уходит в свою комнату, падает на тахту, прикрывая голову, скрещивая руки на лице.    — Тише, родная, — шепчет Арс, успокаивая взволновавшийся кусочек чужой души. — Прости, моя хорошая, всё… Всё… Не буду больше, — продолжает шёпотом успокаивать Арсений, стирая с уголков глаз влагу. — Никакого больше Солженицына, родная, никакого…    Арсений не может отмахнуться от мысли, что это были лишь первые три страницы книги. Три страницы. И только. Арс не может перестать думать о том, что с рассказами Шаста так же, то, что он рассказал, словно три эти страницы из всех пятисот дичайшего страха и боли.    Арсений вспоминает данное Антону слово: надо окружить души коконом. Только для начала надо, чтобы осколок Шаста немного успокоился. Арсений отводит свои мысли в сторону от прочитанного, тем самым отвлекая и осколок Антона от страшных воспоминаний.    Арсений вспоминает то, что Антону нравится сейчас, думает об историях, которые они обсуждали, вспоминает прочитанные счастливые моменты из дневника Оксаны. Он видит это такими чёткими картинками, что становится непонятно: настолько у него чёткая визуализация или же в памяти брешь какая-то открылась. Подпитывается ещё всё снами Арса, на основе которых он написал, как думал, свою историю, но по факту историю их с Антоном, историю их жизни.    Арс, конечно, художник, да и не знал он всего, поэтому история, может, и имеет много каких-то смежных и даже дословно верных моментов, всё-таки многое там не так. Потому что в жизни по рассказам Шаста… Нет, не надо об этом сейчас думать, душу успокоить надо.    Арс видит букет маков, видит речку, Шаста, который дурачится с Позом, Даню, который прыгает с тарзанки. Он видит моменты, что у Антона улыбку вызывали. Душа успокаивается, Арс чувствует усталость и сонливость. Может, он и не понимает, когда подключает воображение, а когда способности медиума? Может, неосознанно и колдует что-то? Потому что усталость не только эмоциональная, но физическая, хотя даже не усталость… Вялость, как при начинающейся простуде.    Арсений успокаивается сам и успокаивает зелёный осколок окончательно, не так, как обычно, Шаст не должен сейчас отрубиться, заснуть на какой-то встрече. Ну, Арс очень надеется на это. Вроде как, осколок успокоился сам, отвлёкшись на хорошее. Арс сосредотачивается на картинке в голове, уходит глубоко в медитацию, даже не замечает пришедшей в комнату и запрыгнувшей на тахту, кошки. Он окружает обещано обе души защитным коконом, прячет от лишних глаз…    — Вот так, — выдыхает устало Арс, разваливаясь на тахте. — Ёбаный..! — Арс себе рот прикрывает резко ладонями, бабушка из соседней комнаты кричит, ругая Арсов «словарный запас». — Давно ты тут? — удивлённо говорит Арс, смотря на кошку, которая таращится на него любопытно. — Что, видишь, что я тут колдую, а? — усмехается Арсений, а кошка голову набок склоняет, мяукая коротко в ответ. — Вот так, — улыбается Арс, гладя коротко кошку за ухом, а та ластится, на грудь к нему переползает, укладываясь на ней, громко мурча. — Так… Я не должен чувствовать себя, словно изменяю, гладя других котов, — смеётся тихо Арс, чешет кошку двумя руками за ушами. — Нет, не могу, реально как будто налево хожу, — фырчит Арсений, перемещая кошку с себя на тахту, тут же вставая на ноги. — Прости, я парень верный…    Кошка мяукает обиженно, Арсению даже кажется, что она назвала его придурком.    — Бабушка, а ты Андрея не видела? Куда он ушёл? — громко спрашивает Арс из своей комнаты, переодеваясь в форму для бега.    — Не видела, — отзывается коротко бабушка.    Арсений хмурится, берёт в руки телефон. Проверяет переписки, Шаст в сети так и не появлялся, работает, думает с улыбкой Арс. Он заходит в переписку с Андреем, там тоже ничего.    — Алло, — звонит Арс. — Ты куда делся? Боже, что… Чего??? Так… Хорошо-хорошо. Сейчас приду.    Арсений сбрасывает вызов, влетает в комнату бабушки.    — Папа Андрея вышел, — восклицает на эмоциях Арс. — Ты знала?    — Ага, — кивает бабушка. — Тут все про всех знают, — бурчит она.    — Почему ты не сказала?!    — Арсений. Я знала, что ему нужно самому решиться к матери сходить, Коле нельзя из Омска уезжать, он на УДО.    — Разве у него не пятнашка была??? При воровстве около года, при ограблении — пять лет, а если при ограблении кто-то пострадал, то от десяти и выше.    — Условно-досрочное, — повторяет бабушка, не отрываясь от вязания. — И меня пугает твоё знание сроков…    — Я и не такое гуглю ночью, — фырчит Арс, отмахиваясь от этого замечания. — Блин… Я к ним побежал.    — Будь аккуратен, — просит бабушка. — Надень ветровку!    — Ага, твою шерстяную жилеточку надену, — отбивает Арс.    — Арсений!    Арс уже не слышит, он и кроссовок второй на пятку натягивает, уже из квартиры выпрыгивая. Чуть ли не кубырем на первый этаж спускается, мчится через пару дворов к знакомому дому, знакомому подъезду. На двери всё так же выцарапан код кем-то благодушным, Арсений вводит его быстро, залетая молнией в подъезд, а потом и на пятый этаж.    — Как ты быстро, — смеётся Андрей, подхватывая Арса за локоть, когда тот чуть не заваливается в прихожей.    — Да… Здравствуйте, — выдыхает Арсений, смотря во все глаза на отца Андрея.    — Привет, — улыбается Коля. — Ты Арсений, да? Андрей про тебя очень много рассказывал.    — И про Вас тоже, — кивает активно Арсений, пожимая руку слишком лихорадочно. — Я рад Вас видеть, познакомиться! Что бы там кто ни говорил, а я верю Андрею, Вы хороший человек!    — Арсений, ты ему сейчас руку оторвёшь, — смеётся Поз, глядя на то, как Коля пытается помягче это рукопожатие закончить.    — Да, Арс, — смеётся Андрей, а до Арсения доходит, что ангел не в тени, он буквально сидит на Андреевой кухне с его семьёй. Что он пропустил?    — Чем закончился разговор с мамой? — улыбается Андрей, затаскивая Арса на кухню, усаживает его за стол со всеми, тут же наливая чая из заварника.    — Она знакомит меня завтра с Кириллом, а я… В общем… Блин… Короче, она сказала, если Антон не приедет с ней знакомиться, она сама за ним поедет, а если он ей не понравится, она убьёт его бабушкиными спицами…    Дима давится чаем, Андрей принимается хлопать ладонью ему по спине, а глаз от Арса оторвать не может.    — То есть, Антон приедет знакомиться с твоей мамой на этой неделе? — чуть хмурясь, спрашивает Андрей. Смотрит с жалостью на Поза, понимает его чувства, Антон всё-таки ему друг, а он только недавно какую-то подругу похоронил…    — Всё будет хорошо! — упрямо заявляет Арсений. — Что вы уже все хороните его? Господи… А где Света? — хмурится Арс.    — В наркодиспансере, — вздыхает тяжело Коля, пододвигая к Арсу раскрытую шоколадку. — На лечении.    — Это хорошо, — кивает Арс серьёзно. — Спасибо, не буду, — отказывается Арс от шоколадки и чая. — Я бегать пойду, вечер уже всё-таки.    — Не посидишь с нами?    — Посижу, конечно, уже ведь сижу, — расплывается в тёплой улыбке Арс. — Я очень рад, что Вы вернулись, — говорит искренне Арс, глядя на Колю.    — Спасибо, что присмотрел за Андреем, — улыбается в ответ Коля.    — Кто ещё за кем присматривал — вопрос большой, — качает с тихим смехом головой Арс. — Он прекрасный человек, лучший друг. Оценки хорошие, поступил, в Питере, о, а Вы видели, как он рисует???    — Арс, ну что ты… Что за реклама? Ты как будто сватаешь меня, блин, — бурчит Андрей, краснея.    — А ещё скромный вон какой!    Коля смеётся тихо, глядя то на Арса, то на сына.    — Ну и отрастил ты, конечно, — посмеивается Коля, трепля Андрея по волосам, запутывается пальцами в прядках.    — Обрезать? — спрашивает Андрей, а выглядит так, словно прямо сейчас готов взять в руки ножницы и обкорнать себя в ванной.    — А ты хочешь? — спрашивает мягко папа. Андрей краснеет ушами, головой коротко качает. — Главное ведь, чтоб тебе нравилось. Это же твоя голова, твоя волосня.    — Препод один говорит, что я на девчонку похож, — бурчит Андрей.    — Это он от зависти, — хмыкает с усмешкой Поз. — У самого уже небось ничего не растёт, лысеет только.    — Зато у него на башке блик прикольный, — смеётся Андрей, на Диму глядя. — Рисовать удобно.    Арсений сидит с ними какое-то время. Разговаривают, смеются. За окном всё в оранжевый окрашивается, закат, пора бежать бегать. Проклятые тавтологии.    Арс спрашивает коротко у Андрея, тут ли он останется на ночь, улыбается радостно, смотря на счастливого Андрея. Давно он его таким не видел, очень давно.    Когда Арсений выходит из подъезда, его неожиданно нагоняет Поз.    — Ты чего? — удивляется Арсений, глядя на вылетевшего за ним следом Диму.    — Ты что-то с душами сделал? Я перестал видеть…    — Значит, сработало! — радуется Арсений. — Шаст был прав, они теперь незаметны даже для вас. Он просил коконом окружить, чтобы каждый из ваших не видел, что у меня две души за рёбрами.    — Но я теперь вообще ничего не вижу… Вот я и испугался… Мало ли ты за полдня умудрился душу продать, — усмехается нервно Поз. — Ты нормально себя чувствуешь? На такой трюк сил должно было уйти немало.    — Нормально, — кивает Арс. — Так, вялость небольшая. Побегаю, помоюсь и буду дрыхнуть без задних, — смеётся Арсений.    — Ладно, хорошо, если что, зови, — улыбается по-доброму Поз.    — А ты как уже закорешился с Андреем настолько?    — А ты с Шастом?    — Ну, мы вообще-то с ним родственные души и… Блять, — Арсений смотрит ошарашенно. — Только не говори мне…    — Ничего не говорю, — пожимает плечами Дима. — Зачем, если ты и так всё понял.    — Твою мать… И как…    — С Божьей помощью, — фырчит Поз. — Всё, иди уже на свою пробежку, спортсмен несчастный. Бля… А как теперь в подъезд зайти?    — Подсказка на виду, — смеётся Арс, стуча пальцем по выцарапанному на подъездной двери коду. — Надеюсь, с такой головоломкой справишься? И вообще, Поз, не забывай уж, что ты ангел, дверь его металлическая остановила, — ржёт Арс, прощаясь с Позом хлопком по плечу.    Арсений доходит до стадиона спокойным шагом, включает музыку в наушниках и принимается бегать свои долгожданные семь кругов. После пробежки думает, что, наверно, не стоило бегать столько после такого перерыва. Ему кружится голова и ноги ватные, едва до дома добирается.    После душа Арс ужинает с бабушкой на кухне, после чего они, пожелав друг другу спокойной ночи, расходятся по своим комнатам. Арс действительно отрубается, едва голова касается подушки.