Демоны не лишены души

4 тыс. лет до н. э., Египет    — Нам кажется, ты стал слишком мягкотелым, — говорит высокая фигура, холодный голос доносится эхом из-под серебряной маски волка.    — Ты теперь говоришь за всех, Анубис? — смеётся раскатисто величественная мужская фигура в золоте. Он поправляет прядь длинных рыжих волос, убирая её за ухо, разглядывает остальных богов.    — Он говорит не за всех, а вместе со всеми, — столь же холодно говорит второе божество за маской лисы. — Ты плохой предводитель, Ра. Ты идешь на поводу человеческих желаний, ты плюёшь на наши интересы.    — И какие же у вас интересы, Сет? — интересуется всё с той же широкой непоколебимой улыбкой Ра, оголяя большие клыки.    — Люди нам поклоняются, люди нас боятся, — говорит шёпотом божество за маской ибиса. — Мы даруем им знания, веру в жизнь после смерти, магию, солнечный свет…    — Нет, — обрывает Ра. — Нет, Тот, не мы это им даём, — смеётся он хрипло, поправляя немного нервно золотые кольца в ухе. — Солнце — огромный огненный шар, который светил бы и без меня. Наука, все знания люди открывали бы и без твоей помощи. К загробному миру ты, Анубис, имеешь отношение не большее, чем любой житель Завесы. Сет не дарует людям страсть, она, конечно, может распалять их чувства, но, поверьте, справились бы они и без неё. Про тебя, — щурит глаза Ра, рассматривая божество в маске сокола, которое стояло молча и лишь наблюдало за всем происходящим. — Про Монту я вообще молчу. Привносить в мир войну — не есть что-то, за что люди должны благодарить.    — С этим они точно справляются отлично сами, — усмехается Монту.    — Монту был божеством Солнца до того, пока не явился ты, — шипит Сет, приближаясь к Ра, выплёвывает эти слова ему в лицо, рубины на серебряной маске лисы загораются опасно ярко. — И он понимает наши интересы. Люди должны нам подчиняться, они низшие создания!..    — Я слышу это от полукровок? — рычит Ра, а глаза его загораются опасно оранжевым, храм наполняется тенями, полностью выжимая солнечный свет. — Вы порождены их страхами и верой, вы лишь случайно образовавшиеся из их пропитанной страхом крови сущности, которых надо держать в узде.    — Прости, Ра, ты слишком заигрался в спасителя людей, — вздыхает Тот, водя почерневшими пальцами по клюву маски ибиса. — Сет права, ты не подходишь.    — Вы думаете, вы меня выбрали? — рычит Ра.    — Вот именно, не выбирали, — усмехается Монту, поглаживая серебряные наручи в виде змей. — Люди будут нам служить, будут подносить жертвы, будут восхвалять, они сделают нас сильнейшими, а ты пытаешься этот процесс затормозить. Может, мы не такие существа, как ты, как те, кого создал твой Отец, мы с тобой из разных семей, а это значит, что правилам твоей не должны подчиняться. Ангелы с демонами держат дистанцию, но мы, порождённые самими людьми, мы другие.    — И мы сделаем их своим стадом, — шипит Сет. — Как и положено тем, кто трясётся в страхе и пускает кровь на алтарях лишь бы год был не с засухой.    — Значит, — тянет Ра, мрачнея. — Вместо того, чтобы получить их признание и любовь, вы предпочли страх и кровь?    — Они принесли в жертву Анубису столько людей и животных, подпитали его так, что он уже не слабее твоего Михаила, — усмехается Сет.    — И то, что вас всего четверо, а нас сотни и тысячи, вас не смущает?    — За последние два века, — задумчиво говорит Анубис. — Каждому из нас они отдали больше тысячи душ.    — Вы… Их забирали?! — возмущённо спрашивает Ра. — Вы не имели на это никакого права!    — Это правила твоего мира, довольно, — прерывает Тот. — Люди наделили нас властью по своему желанию, они выбрали нас, они нас породили. Они выбрали нас себе в цари. И настанет день, когда вам придётся уйти с Земли. Уверен, она не единственная планета с живыми организмами…    — Люди нам подчинятся, Ра, — говорит шёпотом Монту. — Мы даём тебе единственный шанс присоединиться к нам, ты Первейшее существо, ты могущественен, ты заслуживаешь гораздо большей власти и силы, чем есть у твоего Отца, что оставил тебя и всех этих людей. Ты мог бы показать, что ты сильнее, что ты был достоин внимания, — пытается надавить на эго, вытягивая обиды из прошлого, бог войны Монту.    — Ты одарён силой тысячи солнц, — кивает Тот. — Если ты останешься нашим предводителем, разделив наши взгляды и порывы, мы сможем объединить всех людей. Подумай только, единая земля, никаких разных стран, религий, все едины под светом твоего солнца, — пытается взять хитростью и умом бог мудрости Тот.    — Мы сможем изменить систему, не надо будет тебе прятаться в тени, ни одному демону и ангелу больше не нужно будет скрываться во мраке. Люди преклонят колени пред истинной силой, а их души будут чисты от всех грехов, — шепчет бог загробного мира Анубис.    — Кто знает, если ты не будешь постоянно озабочен тем, что мог задумать твой Отец, если наконец перестанешь думать о Его замысле и начнёшь исполнять свой, если наконец станешь самим собой, настоящим собой, может, любовь, которую ты так отчаянно ищешь, неожиданно найдётся среди тех, с кем ты объединишься, — давит на открытую рану богиня ярости и страсти Сет.    — Мне очень жаль… — шепчет Ра.    — Никогда не поздно изменить мир, брат мой, — заверяет Тот.    — Мне очень жаль, что я не смог вас изменить, — поднимает глаза Ра. — Я могу исцелять человеческие души и был уверен, что смогу и вас исцелить от этой одержимости… Но, видимо, невозможно исцелить тех, кто буквально был рождён из страха вперемешку с кровью, пропитанной одержимой верой… Мне жаль, — говорит шёпотом Ра.    Четверо рвутся к нему, но не успевают дотянуться, как их перехватывают тени. Он не может найти в себе силы их уничтожить, не может найти в себе отваги их убить, Отец говорил «не убей», Ра не убьёт. Он прячет четверых там, где никто не найдёт их, там, откуда они никогда не смогут выбраться, заточает крепко, пряча ключ глубоко в своём сознании. Тени слишком густые, потому что боги сопротивляются, люди и правда подпитали их слишком сильно, тысячи душ дают им невообразимую силу.    — И не посмеет никто из вас выйти из темницы, ибо закрыта она семью печатями. Первая, — хрипит Ра. — Ангел Божий, воин Небес, откажется от войны. Вторая: ангел, не скривившись, будет братом демону. Третья: отданная душа мученика во имя воскрешения родственной. Четвёртая: слуга Лилит возлюбит жителей Неба, Ада и земли. Пятая: слуга Смерти откажется от убийств. Шестая: я найду любовь. Седьмая: слуга Михаила предаст брата своего.    Ра старается сильнее, глаза горят оранжевым ярче, наконец выходит. Он падает обессиленно на колени. Рыжие волосы пропитываются тьмой теней, не остаётся ничего от весёлого огня солнца в его прядях, остаётся лишь вечная тьма.    — Тысяча Проклятых, это что за выплеск энергии был?! — орёт Бельфегор, объявившийся моментально рядом. — Боже, что с твоими волосами???    — Перенеси меня, пожалуйста, пока ангелы не налетели, — кряхтит тихо, подбираясь на ноги. — Я… Облажался…    — Я говорил, что их не исправить, — вздыхает Бельфегор. — Буду скучать по твоему рыжему…    — Да, я тоже, может, потом выйдет его вернуть, когда свет вернётся? — хмыкает Ра. — Пойдём уже куда-нибудь, хочу оказаться подальше от Египта.    — О, бог Ра, как же это вы и без Египта? — ржёт Бельфегор.    — Заткнись, Бельфи…    — Всё будет хорошо, братец, это было изначально провальное дело. Не вини себя, Асми, хорошо? Ты ведь их устранил?    — Да… Они больше не объявятся, — вздыхает Асмодеус.

***

   Таня отвлекается от готовки на звон в дверь, она смотрит испуганно на время, нет, Кирилл ещё не должен был прийти, кого там принесло?    — Может, Андрей? — хмурится Арс, плетётся вслед за мамой, которая пошла открывать дверь.    — Здравствуйте… — ошарашенно выдаёт Таня, принимая из рук Шаста букет белых хризантем.    Арсения разбирает хохотом. Только посмотрите на него! Оделся посветлее, бежевый костюм, волосы свои русые завивающиеся на чёлке уложил гелем, весь вон с иголочки, ещё и с букетом и конфетами.    — Здравствуйте, Татьяна Дмитриевна, — старается звучать спокойно Шаст, а Арса с его почти перепуганной моськи от смеха уже пополам сгибает. — Привет, Арс, — бурчит он.    — Что же так рано, у нас ещё не готово, — лепечет сбитая с толку мама, пропуская Шаста внутрь.    — Простите. Я думал, стоит прийти пораньше с учётом того, что Арс написал про… Притворяться друзьями и всё такое, в общем… Да.    — Спасибо за цветы, — расплывается в улыбке Таня. — Белые хризантемы, мои любимые, Арсений подсказал?    — Немного, — смеётся тепло Шаст.    — Проходи-проходи, — зазывает в дом мама, прикрывая за Антоном дверь. — Антон, верно?    — Верно, — кивает Шаст. — Я могу помочь с готовкой, — предлагает Шаст, проходя на кухню вслед за Таней, щипает ржущего Арсения незаметно в бок.    — Вы кто такой? — смеётся в голос Арсений. — Мы ждали не вас.    — Заноза, — бурчит Шаст.    — Садись-садись, — усаживает Антона за стол мама, нажимая ему крепко на плечи. Арс едва смех сдерживает: вот он, большой страшный демон, сжался весь под маминым изучающим взглядом, чуть ли не трясётся как осиновый лист. — Арсений, принеси вазу, у бабушки должна в комнате быть.    Арс отходит за вазой, его нет в комнате минут семь, а Шасту кажется, что время к чертям остановилось и он неминуемо загорится под взглядом чужих серых глаз.    — Приятно познакомиться, — пытается разрядить напряжение улыбкой Антон.    — Приятно, — щурит на него глаза Таня, улыбаясь как-то хитро. — Ну, рассказывай.    — Что рассказывать? — закусывает нервно губу Шаст, старается зрительный контакт держать, но не выдерживает, тупит глаза в стол, загораясь красным.    — Как это тебя сюда занесло? — усмехается Таня.    — На самолёте…    — Ты понял, о чём я, — давит Татьяна, рассматривая алого Шаста с пят до макушки. — Я тебя, конечно, по-другому представляла, сколько тебе?    — Э, двадцать восемь? — больно уж нерешительно отвечает Шаст. — Я бы показал паспорт, но он остался в гостинице, — нервно усмехается Антон. Вот, блять, начинается болтаем и шутим — проклятые нервы. — Слушайте, — вздыхает тяжело Шаст, — я понимаю, как это выглядит…    — Уверен?    — Так, что за пытки начались? — хмурится Арс, возвращаясь с вазой. — На. Ставь свои хризантемы, — усмехается Арсений, набрав в вазу воды. — Уже допрос устроила?    — Ничего я не устраивала, — бурчит мама, обрезая концы стеблей у цветов и ставя их в воду. — Просто начала диалог.    — По нему прямо видно, — усмехается Арс. — Паспорт уже просила показать? — интересуется с ухмылкой Арс, смотря на Антона, который улыбается облегченно, радуясь его возвращению.    — Он сам предлагал, — бурчит мама. — Так… Мне ещё надо доделать тут кое-что…    — Давайте я помогу, — предлагает воодушевлённо Шаст, вскакивая на ноги. — Я с готовкой не особо лажу в качестве главного повара, но я… Когда-то подрабатывал помощником повара на кухне.    О том, что это было в шестнадцатом веке, и кухня была при трактире, Антон, конечно, не говорит, но сейчас это и не важно от слова совсем. Тут ведь, как с лютней, руки всё помнят.    — Да тут почти ничего и не осталось, — улыбается наконец благосклонно Таня, а у Шаста такая волна облегчения по телу прокатывается, что колени чуть ли не подгибаются. — Только салат один дорубать и заправить…    — Предоставьте это мне, кубиками резать умею, — заверяет Шаст, вымывая руки. Таня присматривается к нему как-то странно, а Антон запоздало понимает, что вообще-то он не должен знать, где в этом доме мыло и полотенце, которым вытирают руки. — Это полотенце же можно?..    — Да, — кивает мама. — Рассказывай, где работаешь, кем работаешь?    Эту часть Антон может рассказать абсолютно спокойно, тут почти не надо ничего утаивать, ничего искажать. Он рассказывает о том, что работает с выставками, организовывает их. Вот недавно переехал из Москвы, там работал в двух третьяковках и в пушкинском музее. Говорит, что в Питере у него пока только Эрмитаж, но он огромен, так что он особо не горюет. Рассказывает и про то, что договорился иногда проводить экскурсии в Петергофе. Арс удивляется, потому что Антон ему об этом ещё не рассказывал, присоединяется к общему обсуждению. Кажется, Шасту гораздо спокойнее говорить об искусстве и истории, чем о чём-то ещё, поэтому Арсений всеми силами пытается конкретно это обсуждение растянуть, по крайней мере до того момента, пока Антон окончательно успокоится и расслабится рядом с мамой.    — И какая у тебя любимая картина? — интересуется мама, с улыбкой наблюдая за тем, как Шаст перемешивает салат.    — Одну надо выбрать? — жалостливо сводит брови Антон, а мама смеётся с него искренне. — Их же так много всяких… Разных, красивых, интересных. Вот одни, кажется, ну, полный бред нарисован, но цвета такие красивые, а у других история захватывающая, а другие, ну, ни о чём, но детализация, прорисовка такая, что час можешь стоять и блики на жемчужном браслете разглядывать. Вот в одной третьяковке висит портрет Пушкина, знаменитый, тот самый, что во все учебники по русской литературе вставляют, от него такая… Интересная аура исходит, казалось бы, просто портрет, а от него прямо свечение какое-то, доброе такое, светлое. Вот, что называется художник смог не просто внешность, а прямо душу человека нарисовать, поразительно. А про то, как он Пушкину ногти прорисовал, я вообще молчу, — смеётся тихо Антон, размешивая салат, заправив его. — Картины Айвазовского, его марины, это же… Запечатлеть на картине секундный кадр, в который вложить всю мощь моря или наоборот его спокойствие — это же поразительно!    Арсений больше в разговор не лезет, сидит за столом, смотря глазами-сердечками на Антона, говорящего о картинах, художниках, стилях в живописи.    — В общем, столько всего, — выдыхает с улыбкой Антон. — Как тут одну картину выберешь?    — А художника? — улыбается Таня.    — Тоже не могу, — дует губы Шаст, вымывая руки. — Даже стиль не смогу выбрать, эпоху. Везде что-то интересное, что-то красивое…    Что ж, чем Антон Арсения зацепил, Таня видит отчётливо. И такая любовь к искусству, не только изобразительному, как открывается чуть позже, вполне могла расположить Арсения к нему. И при этом всём в Антоне действительно проскальзывает какое-то тепло бесконечное, Таня это себе объяснить не может, просто чувствует. Вот смотришь, бывало, на человека, а у него в глазах двуличие какое-то, холод, а у этого только воодушевление и любовь как будто вообще ко всему.    — Хорошо, что в таком случае не нравится? — хмыкает с усмешкой Таня, усаживаясь с Антоном рядом с Арсом за стол.    — Из картин? — хмурится Шаст. — Наверно… Вторая мировая, — тихо говорит Антон, опуская глаза. — Картины Савицкого, посвящённые ей… Да, вообще, жанр войны в искусстве. Я понимаю, что искусство — это не только про красоту, радость, любовь… Далеко нет. В одной из московских третьяковок, есть целый павильон, часть постоянной выставки, где изображена Вторая мировая. Но я в целом, я же и не по работе музеи посещаю… Я понимаю, что искусство может служить довольно сильной психотерапией, оно может помогать людям выразить свою боль и отчаяние. Не знаю… Что книги на эту тему читать не могу, так и на картины не могу смотреть.    — Но это должно быть, — хмурится Таня. — Как и любая память о том, что тогда было.    — Чтобы люди не повторяли своих ошибок? — с горькой усмешкой спрашивает Шаст. — Всё равно повторяют… Сколько не напоминай. У меня, знаю, прозвучит странно, — Шаст чувствует, как под столом Арсений чуть толкает его, но Антон только головой качает с грустной улыбкой, он не собирается рассказывать ничего, что может шокировать. — У меня была подруга, если можно так сказать, ветеран Второй мировой. Мы работали вместе… Над одной выставкой посвящённой как раз-таки Второй мировой. Она тоже не очень любит искусство, связанное с этой темой. В общем, вот такое не нравится, — тихо говорит Шаст.    — Тема сложная, — кивает Таня. — Не будем во мрак уходить, расскажи, почему в Питер переехал из Москвы?    — Ну, — тянет, чуть краснея, Шаст. — Были причины, — усмехается он неловко, косясь на Арса.    — Ясненько, — усмехается язвительно Таня. — О, — реагирует она на стук в дверь. — А вот и мой заявился.    — Насчёт того, что он «твой», мы ещё посмотрим, — тянет Арсений, щурясь.    — Никаких противностей, Арсений, — шипит мама. — Давай, побудь зайкой один вечер.    — Надо надеть овечью шкурку, — жалостливо тянет шёпотом Антон, подтрунивая над Арсом.    — Не забывай, что всё может кончиться твоим распятием бабушкиными спицами вместо гвоздей, — напоминает Арс.    — Молчу…    На протяжение первой половины ужина с «маминым» Кириллом Арсений пытается только приглядывать за ним со стороны, почти не разговаривает с ним, только слушает переговоры между Антоном, мамой и этим мужчиной. Арс, как и мама пыталась в отношении Антона найти, что такого есть в этом мужчине, что мама выбрала именно его. Но уже через полчаса Арсений всё-таки оказывается втянутым в разговор. Кирилл спрашивает его о Питере и учёбе на журфаке. Разговор получается абсолютно обычным, по-своему милым. Арсений даже не колется как обычно, и что удивительно, на самом деле до сих пор не сделал ни одной отсылки. Самое хреновое наступает в момент, когда мама с Арсом начали говорить об Андрее. Казалось бы, как может начаться какой-то срач, когда речь идёт об этом человеке…    — Мальчишке совсем не повезло, — кривит губы Кирилл. — Мать алкоголичка, а отец — зек.    — С матерью, может, и не повезло, — хмурится резко Арс. — Но Коля хороший человек.    — Хорошие люди в тюрьму не попадают, — качает головой Кирилл.    — Он связался не с теми людьми, такое и с лучшими бывает, — отрицает горячо Арсений. — Он был молод, мозги были не на том месте, он даже не знал толком, во что именно ввязался, когда оказался в том магазине.    — Ну да, а оружие когда ему дали, он наверняка не знал, что это такое.    — Не было у него оружия! — восклицает Арс. — У двоих было, у него — нет! Единственная жертва ограбления и то умерла не насильственной смертью! У бабки сердце от страха встало!    — И тем не менее, — вздыхает Кирилл. — Это на их совести. И на его совести в том числе. Я уверен, что не пройдёт года, как он снова во что-то ввяжется. Такие люди просто не приспособлены к спокойной нормальной законопослушной жизни. Судимость — это клеймо на всю жизнь.    Арсений с замирающим сердцем слышит, как скрипнул зубами Антон. Блять. Нет-нет-нет. Молчи, только молчи.    — Да что вы? — тянет с усмешкой Шаст.    — Давайте поменяем тему, — спешит сказать Арсений.    — Судимость, абсолютно любая — это клеймо, да? Неважно, пришил ты человека, оказался не в то время не в том месте, или, скажем, так, чисто теоретически, имел отношение к запрещённому в стране искусству. То всё, да? Ты отъявленный преступник? К жизни не приспособишься?    — Нет, — хмурится Кирилл. — Преступник преступнику рознь…    — Но вы сказали судимость — это клеймо, — давит Шаст. — Не разделяя на тяжкие и абсолютно условные, преступник есть преступник, вы сказали.    — Шаст, — пытается одёрнуть Арсений.    — А у тебя кто-то с судимостью? Почему ты так остро отреагировал? — обеспокоенно спрашивает мама.    — Шаст… пожалуйста…    — Нет, — выдыхает долго через нос Шаст, прикрывая глаза. — Нет, никаких судимостей. Просто я успел познакомиться с Андреем, и я знаю о его семье, вот мне и… Он хороший, Андрей и его отец, они хорошие, — кивает Антон, Арсений смотрит на него с открытой благодарностью, прижимается под столом коленкой к колену Шасту успокаивающе. Уводят разговор в безопасное русло.

***

   — Я правильно понимаю, что весь выходной, что у тебя наконец получился, ты лежишь в кровати и просто смотришь в потолок? — усмехается Асмодеус, смотря на лежащего Даню.    — А у тебя есть варианты, чем заняться поинтереснее? Одно слово про секс, и ты пойдёшь нахер отсюда, сразу говорю, — предупреждает Поперечный.    — А чем тебе не интересное времяпровождение? Совместное к тому же, — смеётся Асмодеус, ловит от Дани многозначительный взгляд. — Молчу-молчу, рыжик. Боже, я чуть не загорелся, ты пытался убить меня этим взглядом?    — Нет, только призвать к совести, — усмехается Даня.    — У меня её нет.    — Пизди больше, — фырчит Даня. — Бля, вот а ты сам. У тебя выходной. Нахер ты со мной сидишь?    — Мне нравится с тобой сидеть, нельзя? — улыбается тепло Асми.    — Я не против, конечно… Я бы предложил посмотреть какой-то фильм или сериал, но если честно у меня башка отказывается сейчас варить, я хочу просто втыкать.    — Вы люди… — смеётся тихо Асми, качая головой.    — Что?    — Почему вместе смотреть вы всегда хотите только в экраны?    — В каком смысле? — любопытно спрашивает Даня, переворачиваясь быстро на бок, чуть тревожа Ракету, который сопит рядом.    — В мире есть столько вещей, на которые можно смотреть, а вы всегда, оказавшись с кем-то: с любимым, другом, знакомым — всегда выбирает смотреть телевизор.    — Звучишь как старпёр, — усмехается язвительно Даня. — А ну да. Ты он и есть. Постоянно забываю, сбивает с толку твоя молодая мордашка, знаешь, — Даню смехом разносит, когда недовольный Асмодеус показывает ему весьма красноречивый средний палец. — Я надеюсь ты сейчас этот жест используешь в значении «отъебись», а не в значении «ебать тебя»? — усмехается шире Поперечный.    — Отъебись и ебать тебя одновременно, — закатывает глаза Асмодеус.    — Давай без второго, — фырчит со смеху Даня. — Ну и что, мой весьма молодёжный Верховный, на что по-твоему надо смотреть, когда собираются вместе? О, дай угадаю, на твоё сиятельство? — Даня уже чуть ли не хохочет, когда из Асмодея вырывается страдальческий тяжёлый вздох. — Ладно-ладно, — машет ладонями Поперечный. — На что смотреть? Серьёзно. Типа на выставки там, пялить на картины? Предложи Шасту, он очень впечатлится, а я вот… Нахер это.    — Нет, я про другое. Вы можете просто находить что-то интересное даже на улицах города, смотреть на воду, отражающееся солнце… На природу, листву, ползающих в траве мурашек, я как-то два дня просто просидел на месте, смотря как муравьи тягают в свой дом всякую херню, это очень захватывающе!    — Охуеть как интересно, — смеётся тихо Даня.    — Или… Вот ты смотрел когда-нибудь за тем, как появляется из кокона бабочка? Как у неё расправляются крылья? — романтично тянет Асми. Даня засматривается на него с тихой улыбкой, заслушивается искренне. — Брачные танцы птиц? Или как кошки охотятся? Может, ты смотрел за тем, как облака заплывают за горизонт? Как плетёт паутину паук? Как-то несколько часов наблюдал за этим, поразительно. Почему они плетут её именно такой формы? Не понимаю… В паутине очень красиво застывает роса. Как-то я сидел на вокзале несколько часов и просто… Смотрел как приезжают и уезжают куда-то люди. Как их провожают со слезами на глазах, как их встречают объятиями до хруста в позвоночнике. Видел и тех, кого никто не встречает… Кто-то спокоен, знает, что никто их не встретит… Но однажды я увидел девушку, молодую, едва ли за двадцать, она приехала на вокзал, осматривалась потерянно… Я думал, вот сейчас толпа рассеется, она увидит того, кого ищет так желанно глазами. Но толпа рассеялась, никого не осталось… Она села на скамейку и плакала, мне было так… Жаль её, — шепчет Асми, опуская глаза. — Я узнал у неё, что случилось. Оказывается, она приехала только ради встречи с тем самым человеком, а он не пришёл, просто… Не явился, не встретил её, бросил её одну, оставив с пустым вокзалом. Я отвёл её в кафе при вокзале, она так много всего о себе рассказала, а потом тот парень, что должен был её встретить, явился, я хотел разорвать его в клочья за то, что его опоздание чуть не разбило ей сердце. Задержался в пробке… Она была так счастлива…    Асми улыбается грустно, молчит какое-то время.    — А ещё дети! — вдруг оживает резко он, смотря на Даню искрящимися глазами. — Они столько всего придумывают, мне иногда кажется, что их фантазия не уступает по безумности фантазии Отца, — смеётся тихо Асми. — Пожилые пары в парках… Как… Как это у людей выходит?    — О чём ты? — немного потерянно спрашивает Даня, смотря на резко погрустневшего Асмодеуса.    — Их жизнь так коротка… А они умудряются найти того самого. Это всё из-за родственных душ? Из-за того, что создавая души, он буквально ввёл правило каждой твари по паре? А мы просто… Не вписались в эту программу, да?    — Асми…    — О! Я знаю, что я тебе покажу! — восторженно говорит Асмодей, подскакивая на ноги. Утирает незаметно большим пальцем уголки глаз. — Ты же не додумался себе колбочки в глазу наколдовать, уверен, что до этого тоже не дошёл, — усмехается Асмодеус.    — До чего? — хмурится Даня.    — Позволь это будет сюрпризом, — усмехается Асми, протягивая руку.    — Ладно, — тянет недоверчиво Даня, сжимая чужую ладонь, вставая с кровати. — Но спешу огорчить, в Аду я всё рассмотрел. Более чем.    — А за пределами?    — Что значит за пределами? — потерянно спрашивает Даня, Асмодеус обходит со спины, прикрывает глаза ладонями, веселится отчего-то. — За пределами Ада — тоже. Я, наверно, по всем странам и городам пронёсся тенями, всё рассмотрел.    — Страны и города рассмотрел говоришь, — усмехается Асмодеус. — А с такого ракурса? — слышится голос Асми в голове.    Он убирает медленно ладони, открывая для Дани вид, и у этого дар речи пропадает в ту же секунду, Даня слышит смех Асми почему-то у себя в голове.    — Ну, — доносится голос. — Не додумался, да?    Даня едва справляется с чувствами, смотрит на Землю с открытым ртом. И правда. С такого ракурса рассмотреть у Дани воображения не хватило. Космос…    — ..! — поражается искренне Даня.    — Не говори вслух, — смеётся в голове голос Асмодеуса. — Тут нет нужной среды для распространения звука. Словно не прописали нужный код в игре, не проработали до конца локацию.    — Охереть, — смеётся про себя Даня. — Ты меня слышишь? — поворачивается он резко к светящемуся Асмодеусу.    — Так точно, — улыбается Асми. — Приём?    — Твою мать, ты прав, не додумался. Космос??? Да как я вообще мог об этом подумать? Да и не могу я перемещаться в незнакомые места. Мы же… Просто висим между Землёй и Луной! Твою мать, это потрясающе!!!    — Интереснее фильмов по телеку?    — Шутишь? — поражается Даня. — Интереснее даже сраных муравьёв! Охереть, Асми…    — У тебя даже от виски такого восторга не было, — смеётся охрипло в голове голос Асми. — Рад, что ты не разочарован сюрпризом.    — Ты… Блять, это просто… Я, кажется, плачу.    — Нет, не плачешь, потому что ты сейчас, в отличие от меня, вообще не в физической форме.    — Бля, я даже не заметил! А почему?    — Ну, тут несколько некомфортно в форме живого организма, холод, отсутствие кислорода, знаешь? — хмыкает весело Асмодей.    — А ты как держишься в человеческой форме???    — Рыжик, я Верховный, Князь Ада, Первейший из Древнейших. Задержать дыхание на пару часов, потерпеть космический холодок не смогу? Обижа-а-аешь. Пока ты в форме дыма, ты спокойно можешь тут находиться, но если перевоплотишься, скорее всего, застынешь тут ледышкой.    — И что, ты даже не отогреешь? — усмехается Даня.    — У, ты это просто подумал или это было открытое предложение?    — Подумал просто, — смущённо бурчит Даня. — Твою мать, это ведь…    — Хочешь глянуть ближе? — улыбается Асмодеус, чувствуя, что Даня смотрит сейчас на огненный шар Солнца.    — Не сгорю?    — В этой форме нет, — заверяет Асми. — Давай. Пошли.    — Тут медленнее передвижение…    — Потому что тут сложно разобраться, что есть тень, — кивает Асми, подтаскивая за собой облако дыма. — Тут ведь пустое пространство, кажется, что тень повсюду, но на самом деле повсюду свет. Это сложно, — закатывает глаза Асми, вызывая у Дани искренний смех. — Говорю же, спорная, непроработанная локация. Много багов.    — Зато красиво, — улыбается тепло Даня. — Знаешь… А в космосе Солнце выглядит иначе… То есть… Это странно, почему с Земли оно выглядит оранжевым, точнее выглядит таким только на закате? А здесь оно… Вообще белое, только куски немного оранжевые…    — Это очень интересная тема, рыжуля, — смеётся Асми. — Солнце белое, в своих лучах оно содержит в целом все цвета, вот ты когда радугу видишь, ты думаешь, откуда эта палитра берётся? Это всё разложенные составляющие солнечного луча. В нём есть все цвета… Это поразительно, правда? А оранжевым на закате солнце кажется из-за атмосферы… Как же это всё… Как это можно было придумать, создать…    — Ты так восхищаешься, — тихо говорит про себя Даня.    — Конечно! — разводит руками Асми. — А как этим не восхищаться? Всем этим, — тихо добавляет он, смотря на Солнце, на планеты и скопления других звёзд. — На самом деле одному тебе тут лучше не бродить… Во-первых, на созвездиях Чёртовой дюжины совсем неожиданно, — Асми выделяет последнее слово кавычками, — можно встретить кого-то из Чёртовой дюжины. Во-вторых, тебе тут явно тяжело передвигаться, застрянешь ещё… В общем, если пёсик захочет на космические прогулки, то только в моём сопровождении, — усмехается Асмодей.    — С тобой гораздо интереснее… Если бы я был тут один, я бы просто смотрел, а ты ещё рассказываешь что-то… С тобой вообще интересно…    — Я бы предложил засосаться на эмоциях, но у тебя сейчас нет тела, — жалостливо тянет Асми.    — Сука, вот нахуя ты такой момент испоганил???    — А ты правда в чувствах мне признавался? — смеётся тихо Асмодей.    — Хер. Там. Плавал, — по слогам выплёвывает Даня. — Это ведь Меркурий? — спрашивает Даня, смотря на самую близкую к Солнцу планету.    — Он самый, — улыбается Асми. — Маленький, рыжий и горячий. Кого-то напоминает.    — Начинаю подумывать, что мне надо перевоплотиться в человеческую форму…    — Чтобы засосаться?    — Чтобы сгореть от Солнца, а не от стыда. Пожалуйста, прекрати это.    — Ладно, — хмыкает весело Асми. — Считай перестал. Мне нравится цвет Меркурия… Приятный…    — Оранжевый? — улыбается Даня.    — Да, наверно, это мой любимый цвет.    — Только подвяжи это к какому-нибудь флирту, типа как твоя душа и волосы, рыжик, — предупреждает строго Даня.    — Ты так хорошо меня знаешь, — тянет со смехом Асмодей. — На самом деле… Кроме моих глаз… Это действительно был любимый цвет волос. Моих волос. Они были такими очень и очень давно…    — Ты же в курсе, что ты можешь менять цвет волос в любой, что и делаешь?    — Да, но это как искусственное окрашивание, — бурчит Асми. — Покрасить-то в любой можно, но я-то знаю, какой настоящий. И это знание всё портит…    — Не понял, — озадаченно отзывается Поперечный. — Если рыжий был любимым цветом, то почему память о нём всё портит?    — Потому что они перестали быть такими по-настоящему… Они почернели. Однажды мне пришлось использовать огромное количество света, чтобы изгнать настоящую тьму… Свет во мне, конечно, восстановился с тех времён, а вот волосы… — вздыхает Асми. — Я понимаю, это глупо… Цепляться за что-то во внешности, когда по факту ты вообще можешь вертеть ей как хочешь, менять что захочешь, превращаться в кого захочешь. Но то была моя истинная форма… И она мне нравилась… Он создал меня таким, я обожал этот рыжий… Мне до сих пор кажется, что в тот день вместе с рыжим, вместе со светом окончательно ушёл Он… Так нелепо… Потому что я точно знаю, что ушёл он гораздо раньше… Всё, что осталось тут, — Асми указывает на Землю, — от Него — это его создания. Не знаю, где он сейчас… Пошёл в другую игрушку играть? Пробует где-то всё сначала, пытаясь искупить ошибки? Мы просто… Пробники? Прототипы, что-то в таком роде, да?    — Асми, — тихо зовёт Даня, обворачивается тьмой вокруг чужих плеч. — Я не знаю, что сказать… Как-то не вяжется у меня с психотерапией и тобой… Вроде, знаю, что говорить, как работать с травмой после ухода отца, но ты… Это же нельзя вообще ни с чем… Мне так тебя жаль.    — Брось, — расплывается в широкой улыбке Асмодеус. — Что меня жалеть? Разве я плохо устроился? У меня столько всего есть! Всё, что захочет самый жадный и страстный человек, всё могу получить.    — Но только не то, что хочешь ты сам… Асми, вот ты можешь сказать мне, чего ты сам хочешь?    Асмодеус молчит, буравит глазами огненный шар. Когда-то Асми был человеческим богом. Он думал, что ему нужно признание, всеобщее уважение, но, даже получив это от людей, от всех демонов и ангелов, он до сих пор остаётся с дырой внутри. Не хватает. Чего-то ему не хватает… Он знает, чего, но эта мечта давно похоронена вместе с надеждой, закреплена одной из печатей на клетке. Кстати, о клетке!    — Я вспомнил кое-что, — с наигранным воодушевлением восклицает Асмодеус. — Смотри, — смеётся он, перетаскивая Даню на самую границу Солнечной системы, а потом и за неё. Перемещается к далёкому скоплению звёзд. — Вот смотри. Звезда, которую я создал сам, — с радостной улыбкой показывает Асмодеус, а Даня видит, как улыбка на лице сменяется медленно приходящим ужасом.    — Асми? — нерешительно зовёт Даня.    — Нет… Нет-нет-нет, — Асмодеус перемещается к погасшей звезде, Даня рвётся следом за ним. — Нет, Боже, нет, — лихорадочно повторяет Асмодеус, оказываясь на сгоревшем куске камня. — Я бы почувствовал, я бы заметил, нет, это невозможно, — Асмодеус падает на колени, перебирает в руке потухшие магические цепи.    — Что это? — обеспокоенно спрашивает Даня.    — Печати… Мои печати, — лихорадочно шепчет Асми, перебирая дрожащими пальцами разорванные цепи. — Как это могло произойти? Это… Нет…    — Асми, объясни мне, — встряхивает отростком тьмы за плечо Даня, заставляя посмотреть в глаза.    У Асмодеуса краска от лица отошла, он и так бледнее луны, а сейчас кажется, что стал размытой тенью себя обычного. Его всего трясёт, поверить не может.    — Шесть тысяч лет, — качает головой Асми. — Они удерживали их шесть тысяч лет…    — Кого? — испугано спрашивает Поперечный.    — Боже… Нет, что я наделал…    В Ираке взрывается бомба, религиозный фанатик, смертник утаскивает за собой тысячу жизней во славу своей веры. За маской сокола смеётся тихо Монту, бог войны, поглощает в себя тысячу душ, с особенной сладостью забирает душу смертника. Война во имя веры, кровь во имя Бога, тысячи душ за веру одного человека.    В Амстердаме по улице красных фонарей плывёт высокая статная фигура в чёрном, люди оборачиваются, смотрят с недоумением на чужака в маске лисы, богиню ярости и страсти Сет. Она усмехается тихо и хитро, в эту же секунду в комнатах для плотской любви погибают сотни женщин и мужчин, чьи души она поглощает.    В Америке, в Вашингтоне, ступает медленно по коридорам библиотеки конгресса США бог мудрости и знаний Тот, прячась за маской ибиса, втягивает в себя каждую строчку всех книг, а люди рядом падают замертво, едва пытаются с ним заговорить, их души вместе с информацией из бесконечности книг проникают под маску, изумруды на маске горят ярче.    В иракском городе Эн-Наджаф из земли посреди священной «Долины мира», самого большого в мире кладбища, огромной тенью появляется фигура в маске волка, бог загробного мира Анубис. Он собирает в себя души, не ушедшие, застрявшие в этом мире. Поглощает в себя сотни и тысячи Проклятых, что не смогли уйти из мира живых в Колыбель.    — Что же я наделал, рыжик?..

***

   Вечер заканчивается, мама уходит с Кириллом, бабушка возвращается домой. Арсений знакомит Шаста с ней, они разговаривают совсем спокойно, недолго. Бабушка говорит, что устала, извиняется за это зачем-то, уходит спать. А Шаст с Арсом остаются в комнате Арсения одни.    — Это было очень опасно, — вздыхает Арсений тяжело. — Чуть не запороли весь вечер одной фразой. Ты как?    — Мне было неприятно, — тихо отзывается Шаст, прикрывая устало глаза. Растягивается во весь рост на кровати Арсения, вздыхает тяжело.    — Я понимаю, — улыбается мягко и успокаивающе Арс, садясь на кровать рядом с Шастом. — Хорошо, что этот вечер кончился.    — Да уж, не то слово, — усмехается кисло Антон. — Ты сам-то как?    — Да, вроде, нормально. Маме ты понравился, это было видно, — улыбается тепло Арсений, гладя бережно по скуле пальцем.    — А что насчёт тебя и потенциального отчима?    — Он не будет мне ни отчимом, ни отцом, Шаст, — морщит резко нос Арсений. — Это просто мамин мужик, всё. Познакомились, будем иногда пересекаться, не больше. Я… Протянул без отца, прошло то время, когда он был мне нужен. Похер. Он, вроде, не мудак, так с какими-то стереотипами, характерными его возрасту и классу.    — Классу, — усмехается Шаст. — Да уж… Нам повезло, что речь не зашла о нетрадиционной ориентации, вот бы нас с тобой понесло, конечно.    — И не говори, — смеётся тихо Арсений. — День какой-то долгий… Сегодня солнцестояние?    — В смысле? — хмурится Шаст.    — Ну… Уже почти двенадцать, а солнце ещё не село.    — Сколько??? — удивляется Антон, подпрыгивая к окну. — А какого хера? Солнцестояние не может… Арс, мы же даже не в Питере, никаких белых ночей, реально… Взгляни… Солнце как будто застыло.    — Жутко, — тянет Арс, щурясь. — Может, какое-то редкое явление?    — О таком обычно пишут на всяких там сайтах, как о затмениях предупреждают…    — Ну, я мог и не заметить какую-то новость, я в телефон почти не заглядываю сейчас. Шаст, ты чего побледнел?    — Что-то мне нехорошо…    Андрей сегодня навещал с Позом и папой маму в наркодиспансере, та особенно не изменилась, а принудительное лечение обострило в ней не самые приятные черты характера. На появление Андрея она почти никак не отреагировала, только рычала на мужа, чтобы выпустил её отсюда. Андрей пообещал себе, что не будет расстраиваться, знал, что так будет, но совсем без чувств принять всё не получилось от слова совсем.    — Андрей! — зовёт папа, вылетая вслед за ним из клиники. — Она сейчас не в себе, ты же знаешь, — пытается оправдать мать.    — В себе, — качает головой Андрей. — Просто ей до меня никогда дела не было. Ни в трезвом, ни в пьяном состоянии. Я был нужен только как курьер, принести еды, купить что-то, убрать дом! Ей как было на меня чихать абсолютно, так и остаётся! Не важно, вылечат в ней алкоголизм или нет, нормальной матерью она для меня не станет!    — Андрей, — зовёт мягко Поз.    — Да плевать, — качает резко головой Андрей. — Просто… На что я вечно надеюсь? Сам не понимаю. Прости, пап, ты не причём, ты не в чём не виноват, просто она плохой человек, и всё! И каким бы светлым ты ни был, её это не изменит, она не любит никого, включая саму себя. Не важно, — качает головой, зажмуриваясь. — Я пройдусь, иди домой, я проветрю голову, — отходит в сторону Андрей, уже доставая из пачки сигарету.    — Не надо тебе одному…    — Я присмотрю за ним, — успокаивает Поз. — Всё будет нормально, просто ему надо остыть.    — Не стоило его сюда приводить, да? — вздыхает судорожно Коля. — Я думал… Она хоть как-то обрадуется тому, что он в городе… Тому, что пришёл к ней.    — Не вините себя ни в чём, — улыбается мягко Поз, успокаивая, чуть сжимая чужое плечо. — Он привык к этой жизни… Он справится, пусть и расстроен сейчас. Просто… Я присмотрю за ним. Обещаю, с ним всё будет хорошо.    — Спасибо…    Поз догоняет Андрея уже на ходу, тот смотрит на него ни то устало, ни то раздражённо, курит рваными движениями, смотря исключительно себе под ноги.    — Тебя сейчас все видят или только я? — уточняет Андрей. — Хотел бы знать, буду ли я выглядеть безумцем, разговаривающим сам с собой.    — Все видят, — вздыхает Поз. — Ты раздражён…    — Не на тебя.    — Я знаю, — кивает рассудительно Поз, идя медленно рядом с Андреем.    — Зачем ты вообще… Если это какой-то прикол с ангелом хранителем, то поверь, я не иду сбрасываться с крыши дома, — фырчит Андрей, отбрасывая в урну возле остановки окурок. Закуривает вторую.    — Я просто не хочу, чтобы ты оставался один, — честно говорит Дима. — Просто так спокойнее. Причём не только мне, но и тебе. Разве нет?    — Ангельские штучки? — усмехается грустно Андрей.    — Вроде того.    Они бродят по улицам Омска, без конечной точки маршрута и конкретного направления, просто гуляют, пока в Андрее окончательно не стихает раздражение и расстройство. Они говорят с Позом на отвлечённые темы, Андрей даже начинает улыбаться искренне, радостно, не грустно.    — Алло? — отвечает на телефонный звонок Андрей. — Да, пап, мы уже собирались… Что? — Андрей хлопает удивлённо глазами, смотрит озадаченно на Поза, потом на экран мобильного в руке. — И правда… А почему так светло до сих пор? Ладно, пап, всё, мы уже летим домой, Дима проводит, всё хорошо, да, всё хорошо. Пока.    — Что-то случилось? — взволнованно спрашивает Дима, заглядывая участливо в карие глаза.    — Это надо спросить у солнца, — сбито с толку шепчет Андрей, смотря на небо. — Уже двенадцать часов. Поз, уже полночь…    — Что? — Дима хмурится резко, смотрит на небо, на солнце застывшее за ладонь от горизонта. — Какого..?    — Мне одному кажется, что это хреновый знак для мира, о котором мы знаем? — тихо спрашивает Андрей, оглядывая Диму.    — Если бы что-то происходило, меня бы уже вызвали, а так…    — Дим? — окликает испуганно Андрей, замечая как резко у ангела расширяются глаза. — Что это?    — Души… Почему их так мало? — ошарашенно спрашивает Поз.    — Что?    — Душ стало в два раза меньше чем было, — едва произносит вслух Дима. — Половины душ просто не стало…    — Половины??? Четыре миллиарда душ???    — Нет… Одного триллиона…

***

   — Что происходит?! — вопит Олеся, перемещаясь через зеркала в комнату Зара. — Я не слышу их! Ни одного Проклятого! Они просто исчезли! Зар!!!    — Проклятые не самая большая наша проблема, — едва слышно говорит Салазар. — Здоровых душ в мире… Боже…    — Что это? — спрашивает Оксана, появляясь рядом с Олесей. Они разглядывают огромную карту у Салазара на стене, материки всегда подсвечивались, но сейчас словно миллионы огоньков гаснут один за другим.    — Что это такое? — спрашивает тихо Олеся, смотря за тем, как меркнут тысячи огоньков.    — Это души. Что меня больше интересует, кто их так активно пожинает. Охота ушла… Но такая Жатва… Никто не способен чисто физически держать в себе такое количество…    — Зар! — появляются одновременно Поз и Шаст, принеся с собой Андрея и Арса.    — Знаю, что происходит что-то странное, — кивает Зар. — И нет, в этот раз я абсолютно точно не в курсе, что это за… Куда же вы? — тоскливо и испуганно спрашивает Салазар, водя пальцем по карте, словно пытается удержать души, поймать их.    — Я не чувствую Проклятых, — говорит всем Олеся. — Они просто ушли.    — Значит кто-то пожинает души вместе с Проклятыми??? — испугано спрашивает Поз, разглядывая карту.    — Блять! — шипит Даня. — Сука. Помогите мне!    Все реагируют на звук, рвутся к Дане, но замирают, едва замечают, в каком он состоянии. Кожа побелела и покрылась коркой льда, в волосах иней, а сам он пытается тащить Асмодеуса, который повторяет что-то лихорадочно сам себе. Первый в себя приходит Салазар, он подхватывает Асмодеуса, усаживает его на диван.    — Почему ты весь во льду? — спрашивает испуганно Зар, отогревая Поперечного касанием к плечам.    — В космосе нынче прохладно, — стучит зубами Даня. — Я не знаю, что произошло, он показывал мне звезду, а сейчас просто… Что происходит?    — Души исчезают одна за другой, уже перевалило за триллион, — говорит тихо Салазар, Асми смотрит на него с открытым ужасом, зарывается пальцами в волосы. — Асми! Что происходит?    — Очевидно, он знает, — говорит Даня. — Он кого-то закрыл на той звезде, кого-то спрятал, заточил, блять, не знаю. Там что-то вырвалось! Он не в себе! Вообще не отвечает, не реагирует на слова и вопросы! Я пытался ему и вмазать, и отвлечь, и разговорить, да блять, не работает с ним нихуя психотерапия!!!    — Почему солнце застыло? Это всё как-то связано? — тихо спрашивает Арсений у трясущегося из-за холода Дани.    — Что? Блять, — Даня смотрит в окно, здесь, на этом полушарии, сейчас темно, но… Он чувствует это отчётливо, всё замерло, Солнце застыло в одном положении. — Земля перестала вращаться? Я правильно, блять, понимаю??? Что бы за херня не вырвалась, она буквально остановила время?    — Либо кто-то остановил его, чтобы…    — Это могут быть Дагдари и Змееносец, — говорит Салазар. — Если начала происходить какая-то внештатная тёмная херня… Они останавливают время, чтобы у людей потом проще было стереть память, чтобы у них не выпали целые сутки из головы.    — Но мы-то не замерли, — говорит Олеся, разводя руками.    — Остановка времени и не предполагает заморозку людей, — качает головой Зар. — Это лишь остановка времяисчисления. Говорю же, чтобы проще потом было изменить память.    — И о чём речь? — всплёскивает руками Шаст. — Какая, блять, тёмная внештатная херня могла произойти, что Асмодеус, блять, в состоянии абсолютного выпада из реальности, а Чёртова дюжина остановила Землю, блять???    Ответить Салазару не даёт внезапно появившийся в комнате чужак. Все смотрят на него перепугано, огромный, как и Асми, с копной белых волос, сквозь которые рога массивные прорезаются, чуть завиваясь кверху. Одет в серый костюм, глаза ярко-оранжевые…    — Бельфи… — склоняет голову в почтении Салазар.    Бельфегор на него даже не смотрит, вообще не обращает никакого внимания на здесь присутствующих, он ищет яростно глазами конкретное существо, и когда находит, глаза его загораются оранжевым огнём, как у Асми, когда тот использует силу. Он хватает Асмодеуса за грудки, встряхивает, заставляя посмотреть в глаза. Даня рвётся помочь, но Дима с Салазаром удерживают его на месте, ловя за плечи.    — Ты сказал, что уничтожил их! — рычит в лицо Асмодеусу Бельфегор. — В глаза мне смотри!!!    — Прости… Прости… Это всё моя вина…    — Что ты наделал, Асми? — вздыхает судорожно Бельфегор, убирая резко от Асмодеуса руки. — Ты не убил их?! Они всё это время были просто спрятаны где-то? Блять, конечно, с чего я вообще поверил, что ты мог кого-то убить! — рычит уже на самого себя Бельфегор, чуть не рвёт волосы на затылке. — Дагдари со Змееносцем держат время! Вельзевул с Аластором пытались стать против одного из них, только одного, Асми! И теперь их надо по атомам собирать по всей галактике, блять!    — Нет…    — Бельфи, объясни, что происходит… Прошу, — зовёт Салазар, а Бельфегор словно лишь сейчас замечает, что они в комнате не одни с Асми.    — Лазарь, — удивлённо шепчет Бельфи. — Блять… Нам нужны все силы. Я рад, что ты ещё в строю.    — Что происходит? — тяжело сглатывает Зар.    — Оказывается, наш Убийца Богов, получил титул не за что! — всплёскивает руками Бельфи, смотря разозлёно на Асми, опустившего глаза. — Они вернулись, Лазарь. Все четверо. Голодные и злые как волки. Заточение явно их не исправило, — рычит он, снова стреляя в Асмодеуса глазами. — Они придут за ним… Его надо спрятать…    — Я не понимаю, — качает головой Салазар. — Стой, Бельфи, кто вернулся?    — Боги тёмных времён…    — Нет… Они же… Они уничтожены, — качает головой Зар.    — Кем? — всплёскивает руками Бельфегор. Салазар смотрит на Асмодеуса и наконец до него с ужасом доходит, что всё это значит.    — Прошу объясните, что происходит, — вмешивается Арс, Антон с Оксаной одёрнуть пытаются, но уже поздно, Бельфи смотрит прямо в глаза.    — Твою мать, — вздыхает Бельфи. — Раз… Два, три. Три человека. Твою мать… Вас тоже надо спрятать, — говорит Бельфегор, беря Арса за плечи. — Каждую душу, что ещё возможно… Почему у тебя их две? Ладно, не сейчас, — качает резко головой Верховный. — Вас всех надо спрятать. Ангелы… Вы слабые, у вас ни шанса… Про демонов и речи не идёт…    — Бельфи, триллион душ, — одёргивает Салазар. — Как они поглотили такое количество, это даже для нас невозможно! Я понимаю, что их четверо, но даже если на четверых поделить, это огромное количество! В них уже никто не верит! Откуда столько силы?    — После того, как, как оказалось, Асми их не грохнул, им ещё очень долго молились…    — Объясните, пожалуйста, — просит снова Арсений.    — На кой чёрт посвящать вас, когда от вас не будет никакой пользы в этом, — отмахивается Бельфегор. — У меня нет времени на просветление. Все Древнейшие объединились сейчас, закрыли глаза на крылья и рога, архангелы прикрывают Князей Ада, Люцифер спина к спине с Михаилом, это самый яркий показатель серьёзности пиздеца! Блять, Асми, ты нужен мне, — рычит Бельфегор, встряхивая Асмодеуса за плечи.    — Эй, — зовёт Даня, одёргивая Бельфегора. — Вмажь-ка мне, — говорит абсолютно серьёзно Поперечный, Бельфегор смотрит на него, как на умалишённого, а потом замечает на шее у демона, когда тот оттаскивает ворот байки, «ошейник» Асмодеуса.    — Может быть больно, — предупреждает Бельфегор.    — На то и расчёт, — скалится Даня, становясь в стойку, готовясь ловить телом удар.    Шаст смотрит с опаской и непониманием за тем, что вообще задумали эти двое, но они очевидно друг друга поняли. А потом Антон с ужасом дёргается, когда руки Бельфегора, окутанные тьмой, вонзаются когтями Дане в грудь, чуть поднимая его.    — Какого, блять..!    — Стой! — держат крепко на одном месте Салазар и Поз.    — Тёплое у тебя сердечко, — усмехается Бельфи.    — Ты больно делаешь или щекочешь? — скалится Даня.    Бельфи выдёргивает когтистую чёрную лапу из чужой груди, замахивается для нового удара, как перед ним возникает огромная чёрная масса, искрящаяся местами оранжевым.    — Доброе утро, Асми, — усмехается Бельфи, тьма отходит от его рук, когти исчезают, а он сам в спине выпрямляется.    — Я сам, — качает головой Даня, когда Асмодеус порывается его исцелить. — Ты с нами? Паника прошла? Кому-то руку сломать надо, а кому-то пса отпиздить, да?    Асми смотрит на ухмыляющегося Даню в крови как на сумасшедшего, а полное, холодное, трезвое осознание произошедшего пронзает болью грудь. А может это боль от связи с Даней…    — Твою мать…    — Это мои слова, — кривится Бельфегор. — Лучше скажи, что мы, блять, будем делать? Всю хуйню по типу: я их не уничтожил, потому что папочка был против убиения — я выслушаю от тебя позже, Асми. Сейчас меня интересует, как мы с этой хернёй будем справляться!    — Я не знаю, я совсем не понимаю, как это всё…    — В таком случае всё-таки придётся рассказать историю с самого начала, Асми, — успокаивающе тепло говорит Даня, сжимая чужое плечо. — Что это за херня, откуда, что из себя представляет, откуда в ней столько силы. По порядку, с самого начала. А наши гении, — усмехается Даня, кивая на Арса, Салазара и Поза. — На основе этого точно придумают, как их остановить. Со всей хуйнёй вместе справлялись и сейчас справимся, похуй, что это какая-то древняя тёмная херня, которую даже ангелы с демонами боятся, мы не боимся, а значит пизда им. Веришь мне?    — Где ты его такого откопал вообще? — дёргает бровью удивлённо Бельфегор.    — Хороший вопрос, — улыбается тихо Асми. — Что же… С чего начать…