Демоны не лишены души

— Арс, — зовёт шёпотом голос Шаста у самого уха. — Арс, просыпайся, мы же договаривались пораньше встать, чтобы пораньше начать, помнишь?    Арсений под боком мычит бессвязно, силится открыть глаза, разлепливает веки явно не с первого раза. Он смотрит на Шаста абсолютно расфокусированным взглядом, опять глаза прикрывает, отворачиваясь в другую сторону.    — Так, и что это было? — смеётся тихо Шаст, обволакивая Арсения объятиями со спины. — Давай только без вот этих твоих утренних философских порывов а-ля «а насколько мне оно всё это надо».    — Никаких философских порывов, — бурчит сонно Арсений, тулясь ближе спиной к груди Шаста. — Просто дай мне ещё пять…    — Нет-нет-нет, не пять, не двадцать пять, не пятнадцать. Арс, вставай. Ты вчера улечься не мог, потому что дом посмотреть хотел, а теперь тебя подъёмным краном нужно поднимать?    — Не-е-ет, хватит и твоих рук, практика показывает, что этого вполне достаточно.    — Да мне и самому как-то влом вставать, если честно, — тянет Шаст, отнюдь не провоцирующе, укутываясь поглубже в покрывало и обнимая крепче Арса. — Я-то тут уже всё видел, мне особо куда-то идти и не хочется, так что я, пожалуй, посплю ещё часиков семь или дней семь, раз ты всё равно вставать не хочешь. Практика показывает, что я могу продрыхнуть неделю...    — Так! — резко садится в кровати Арсений, просыпаясь в момент. — Идём! — пытается он вылезти из кровати, пока Шаста смехом разносит.    Антон хватает двумя руками, ловит поперёк живот, затягивает Арса обратно в постель.    — Ну чего ты, Арсюш? Ты же хотел ещё поспать, давай поспим!    — Нет-нет! Мне перехотелось! Видишь, сна ни в одном глазу!    — Дурень ты, — смеётся тихо Шаст, затягивая всё-таки Арса обратно в кровать, укладывает его на спину, сам тенью над ним нависает. — Чего так смотришь? — улыбается Шаст, разглядывая покрасневшего Арса, у которого аж глаза заблестели.    — Как? — изображает непонимание с толикой замешательства Арсений.    — А то ты не знаешь? — Шаст глаза сужает в игривом прищуре.    — А откуда я могу знать, как на тебя смотрю?    — Но ты знаешь.    — С чего такая уверенность? — бурчит Арс, ещё сильнее краской заливаясь.    — Потому что я тебя прекрасно знаю, — тянет нараспев Шаст. — Ну, ладно, если не знаешь, то что уж тут? Да? Пойдём потиху…    Арс притягивает за плечи Шаста обратно к себе, когда тот пытается отстраниться, прижимается губами к губам Антона, глаза крепко щуря. Шаст в этот поцелуй урчит котом довольным, плавится под чужими тёплыми пальцами, сердце от умиления и тёплых волн нежности тает.    В Арсе сейчас что-то новое чувствуется, то ли из-за того, что тот ещё не проснулся до конца, то ли у него мысли какие-то тяжёлые с самого утра умудряются в голове кружиться, но этот поцелуй ощущается по-особенному. В нём нужда слишком сильная, Шаст чувствует, что этот поцелуй удовлетворил какое-то Арсово желание, что он, впрочем, не колеблясь, поглощает.    К сожалению, Шаст чувствует негативные эмоции и может их поглощать, поглощать исполненные желания, что до своего исполнения приносили человеку неудобства, но это не значит, что он в момент, когда это чувствует, да даже в момент, когда поглощает, узнаёт, чем эта эмоция или желание были обусловлены.    Что вызвало эмоцию, с чем она связана? Что было за желание? Просто это было желание почувствовать близость, желание физического контакта, или всё-таки только что была удовлетворена какая-то душевная, моральная необходимость?    Из-за того, что чувствуется, словно Арс только что словил некий прилив облегчения, Антон делает вывод, что желание поцелуя обуславливается всё-таки чем-то, что происходит у Арса в голове. Это беспокоит.    Но пока Шаст решает об этом не спрашивать. От Арса пахнет немного грустью, но она несильная и почти исчезает после поцелуя. Игнорировать Шаст, конечно, тоже не собирается. Просто не хочет вот так сходу грузить. Он целуется с Арсом на протяжении какого-то времени, успокаивает его этим поцелуем, помогая избавиться от необъяснимой грусти по-демонически и совершенно по-человечески, просто одаривая Арса лаской и заботой.    Антон помогает встать с кровати, поднимает бережно Арса, потянув за руки, провожает его в ванную, после чего, чмокнув коротко в висок, уходит на кухню заварить Арсу кофе и сделать нечто наподобие завтрака.    Шаст сказал Арсу, в каком направлении кухня, так что потеряться он не должен, да и не настолько у Шаста тут огромный дом, чтобы в нём заблудиться. Другой вопрос, если Арс решит отправиться на разведку по дому, пока Антон тут с кофеямя-чаями возится. Хотя, кажется, ему не так интересно рассматривать это всё в одиночку, кажется, ему нужен тут Шаст как некий экскурсовод…    Когда Арсений доходит-таки до кухни, у Антона уже готов для него кофе и завтрак, за которым он успел сходить по тени в магазин. По факту это просто фруктовый микс с хлопьями и взбитыми сливками, для Арса, наверняка, сладковато, но он пьёт кофе без сахара, так что, может, и нормально будет, в любом случае, Шаст всегда готов предложить свою кандидатуру, чтобы съесть сливки.    Арсу Шаст указывает ладонью на стол, приглашая к завтраку, улыбается, говорит, чтобы тот кушал, а сам ещё возится с завариванием себе чая. Арс не садится за стол, а подходит и медленно обнимает со спины, прижимаясь лицом к лопаткам. И при этом ничего не говорит.    — Эй, — зовёт осторожно Шаст, мягко улыбаясь. Он разворачивается в объятьях Арса, становясь к нему передом, устраивает свои ладони поверх локтей Арсения. — Всё хорошо? Ты тихий, а это не совсем обычно, знаешь ли, — пытается пошутить Шаст, но Арс только улыбается грустно, утыкается лицом теперь в ключицы. Ничего не ответил, не огрызнулся, пора бить тревогу. — Арс, что-то случилось?    — Нет, — качает коротко головой Арсений. — Просто вспомнил с утра, что мне снилось ночью.    — Снилось? Снова что-то из последней жизни? Или из других каких-то? — взволнованно спрашивает Шаст.    — Нет, это был сон, просто сон. Не воспоминание, ничего такого, просто сон, — вздыхает тяжело Арс.    — Просто сон, от воспоминания которого у тебя такая концентрация грусти в крови? — хмурится Шаст, он берёт бережно в свои ладони лицо Арса, поднимает к себе, бережно придерживая за щёки.    В глаза заглядывает, хочется сказать, насколько же у Арса они красивые, сейчас, всегда, удивительный цвет. Только сейчас у Арса взгляд тоскливый и эти комплименты не кажутся уместными.    — Арс, что снилось? — у Шаста брови сами к переносице жалобно сводятся, губы поджимаются.    — Я слишком много думал в последнее время о том, что, ну… Это предложение сделки Зару от Смерти. Просто… Это заставило задуматься о том, о чём раньше не думалось, а может, просто не хотелось думать. Понимаешь?    — О том, что у меня контракт на пять веков, а твоя жизнь..? — Шаст этот вопрос до конца не озвучивает, сам не решается это вслух говорить, но взгляд на Арса как бы и исключает надобность договаривать. Это именно то, о чём Арсений и говорит.    — Так глупо получается: думать об этом, — горько усмехается Арс. — Мне ещё и двадцати нет, а до старости ещё лет — уйма. Но я теперь не могу перестать думать о том, что дальше. Я бесконечно рад прожить свою жизнь, эту жизнь, очередную жизнь — с тобой. И мне-то прекрасно, Шаст. Но я не могу не думать о тебе. Что будет с тобой? Как ты справишься с очередной потерей меня? Как будет дальше? Пять веков, допустим, один ты уже прожил, второй — проживёшь с этим мной. А оставшиеся три? Будешь из раза в раз пытаться достучаться до меня? Будешь раскрывать все карты? Или, что намного хуже, вернёшься к игре в весельчака, вообще будешь держать всё от меня в секрете? Прикидываться обычным человеком? Наверно, как-то глупо об этом думать сейчас, — едва различимым шёпотом говорит Арс, пальцами зарываясь в волосы у Шаста на затылке. — Но я не хочу оставлять тебя одного.    Арс чувствует, как Шаст вздрагивает в его руках, у него слёзы на глаза наворачиваются и дрожит мелко нижняя губа, он прикрывает веки, прижимается лбом ко лбу Арса, пытаясь успокоить дыхание, заклокотавшее тревожно в самом горле.    — Прости, что начал день с таких вот… Разговоров, — вздыхает Арс. — Но если бы я не сказал…    — Спасибо, что сказал, — перебивает тихо Шаст. — И мне было важно это услышать… Теперь я хоть понимаю, что не единственный об этом думаю. Арс, ты главное никаких глупостей под воздействием этих мыслей не натвори, — просит шёпотом Антон, потираясь кончиком носа о щёку Арса. — Хорошо?    — Что подразумевается под «глупостями»? — с тихой нерешительной улыбкой спрашивает Арс.    — Ты прекрасно понимаешь это, — Шаст качает головой немного негодующе. — Всё, что мне не понравится, как решение этой проблемы.    — О? Всё, что тебе не понравится, — бурчит Арс. — Ну-ну.    — Арс, я серьёзно.    — Мг. А не понравится тебе что-то вроде продажи души, да? — вздыхает Арс, Шаст кивает, он отводит Арсения за стол, усаживает его на стул мягким нажимом на плечи. — Но почему нет?    — Что значит «почему нет»? — хмурится Шаст, перетаскивая на стол кружки с кофе для Арса и чаем для себя. — Ты не понимаешь на самом деле? Или хочешь меня позлить с утра пораньше? — бурчит Антон, садясь за стол, он пододвигает к Арсу его завтрак в виде фруктового сладкого микса, разглядывает, чуть щуря глаза. Что бы он там ни говорил, но Арсений в нём сейчас и намёка на раздражение не чувствует, только беспокойство за него.    — Я вот думаю…    — Тебе это противопоказано, — хмыкает с усмешкой на губах Шаст.    — Ой, иди ты нахер, — смеётся Арс, в шутку замахиваясь на Антона вилкой, отчего тот только усмехается шире. — Короче, вот проживём мы мою жизнь, а потом, когда по времени будет понятно, что я вот-вот со жнецом на свиданку пойду… Почему бы не обратиться к Зару?    — В смысле? — не понимает Шаст, снова хмурясь.    — Ну вот, кхм, состарюсь я, да? Зар ясно дал понять нам всем, что он не станет сотрудничать со Смертью в том, что касается поисков Гавриила. По целому ряду причин он не станет ей помогать в этом. А значит, за время моей жизни ничего не изменится, он всё так же будет Высшим, правильно? И вот, в один момент мы понимаем, что мне уже по хронологии скоро придётся сыграть в ящик, и вместо того, чтобы искать меня в каждой жизни и заново налаживать общение, не стоило бы договориться с Заром? Чтобы именно он за что-то выкупил мою душу, получается, на оставшихся три века с тобой.    — Арс, нет, — твёрдо говорит Шаст. — Точно нет.    — Да почему??? Что в этом такого? — разводит ладони в стороны Арс. — Стал бы я демоном в конце этой жизни, на три века с тобой, разве ты бы этого не хотел?    — Блять, это пиздец сложная тема, Арс, — вздыхает Антон, зарываясь лицом в свои ладони, прячась в них. — Но если ты спрашиваешь прямо, то и я прямо отвечу. Этот мир опасен.    — Как и мир людей!    — Ладно, хорошо, даже если, блять, без опасностей, но без опасностей не выйдет. Тут постоянно что-то случается, ты сам это знаешь, Дикая Охота и…    — О! Смерть сказала, что нас она не тронет, Дикая Охота никого из нас не заберёт, потому что мы, вроде как, любимчики Смерти.    — Когда это она такое сказала? — хмурится Шаст.    — Зару… Когда приходила…    — Прекрасно, блять, то есть, тебе он это сказал, а мне нет. Круто.    — Я спросил его об этом, вот он и сказал, — качает головой Арс. — Пора бы уже запомнить, что Зар отвечает только на поставленные вопросы, а не трындит обо всём, что с ним случилось за день. Пока не задашь конкретный вопрос, он и рта не раскроет. Такой уж он. Но сейчас вообще не об этом, Шаст. Если так, то мы для Охоты словно бы… У нас право на неприкосновенность личности. И я не вижу ни единой проблемы, ни единой причины, по которой я не должен сделать именно так. Господи, Шаст, только подумай… Век так, а потом ещё три века вместе…    — Звучит страшно, не представляю, как мы заебём друг друга за такое время, — фырчит Шаст, пряча краснеющие щёки в пальцах.    — Ворчи сколько угодно, — улыбается умилительно Арс. — Но я-то вижу, Шаст, я чувствую, как сильно тебя это прельщает.    — Арс, я просто… Блять, — Шаст роняет себя грудью на стол, укладывается лбом в скрещённые на столешнице руки. — Я не хочу, чтобы ты страдал. А ты понятия не имеешь, как это, блять, больно, когда, пусть и по контракту, пусть и по твоему собственному желанию, но из тебя всё равно силой вырывают душу. Это настоящая агония, Арс. И она не моментная, не проходит сразу же, она мучает ещё пару лет, не так сильно, конечно, но всё же. А эти сраные фантомные боли? Знаешь этот прикол, что человеку, потерявшему конечность, кажется, что ему болит рука, которой нет? Вот и с душой так же, несколько лет тебя будет сводить с ума боль в том, чего у тебя нет больше. А разобраться со способностями? А держаться в физической форме, перемещаться? Не иметь права вмешиваться? Быть стёртым из памяти всех, кто тебе дорог? А помнить всё самому? Абсолютно всё, Арс. Не только хорошее, не только интересное, но и то, от чего тебя может внутри поломать конкретно? А если к тебе с возвращением памяти вернётся призрак, как это уже случилось? А если с возвращением памяти тебя переклинит и ты станешь кем-то другим?    — И это мне думать противопоказано? — вздыхает тяжело Арс, мягко поглаживая пальцами по русым волосам на затылке. — Шаст, я не говорю, что мы идём прямо сейчас подписывать контракт с Салазаром… У нас ещё есть время что-то придумать, так? Ты сам сказал, в этом мире постоянно что-то меняется, появляется что-то новое. Может, за мою жизнь успеет появиться нечто такое, что решит нашу проблему и устроит нас обоих, так?    — М-гу, — мычит Шаст в собственные руки.    — Не расстраивайся, пожалуйста, я так не хочу, чтобы ты расстраивался… Я тебя услышал и я не сделаю ничего, что тебе не понравится, хорошо? Ты тоже не делай…    — Если и есть какие-то основополагающие уроки, что мы должны были вынести из перерождений, — улыбается грустно Шаст, поднимая к Арсу лицо. — Так это то, что надо говорить друг с другом честно и открыто, а ещё не принимать никаких решений в одиночку.    — И мы действительно эти уроки вынесли, — кивает серьёзно Арс. — Ведь так?    — Очень надеюсь, — смеётся тихо Антон, разглядывая сосредоточенное лицо Арсения. — Мы что-нибудь придумаем, что-нибудь обязательно найдётся. Но этот месяц…    — Отдых, — кивает Арсений, расплываясь в улыбке.    — Да, отдых, — повторяет за ним Шаст, так же кивая. — Так что ешь фрукты, пей кофе и начнём обзор Испании с моего дома.    — Ты, кстати, мне так вчера и не ответил на два вопроса, — припоминает Арс, а по нему видно, что разговор его успокоил. Пусть они и не решили сейчас проблему, но озвучили и дали понять друг другу то, что оба об этом переживают, а когда вдвоём, то, странная магия, переживать как-то легче получается. — Первый: что находится на подземном этаже?    — Увидишь, — пожимает плечами Шаст. — Ничего шокирующего, обещаю.    — Ну да-а-а, — тянет Арс, недоверчиво щуря на Антона глаза, а тот только смеётся с него. — А второй вопрос был, в каком городе сейчас мы находимся?    — М-м-м, технически это Барселона по территории, — задумчиво говорит Шаст, размешивая чайной ложкой сахар в кружке. — По факту это лес, — улыбается он. — За несколько километров дорога, фактически вокруг этого места, но так далеко, что даже в самый тихий день машин не услышишь. Да и дороги там единичные, ведущие в одну точку, поэтому ездят туда либо туристы на автобусах, либо работники тех мест. Но далеко, Арс, очень далеко. По лесу от дорог сюда никто никогда не доходил и вряд ли дойдёт. Жутко звучит?    — Может, и жутко, может, я и сумасшедший, но мне очень нравится, как это звучит, — расплывается в довольной улыбке Арсений. — Словно здесь мы одни во всём мире.    — Угу, в каком-то смысле, — подхватывает его улыбку Шаст.    — Ты сказал, дороги, как бы единичные, ведущие к одной точке, что там за места поблизости?    — В основном архитектурные и исторические памятники, но ещё, — Шаст морщится немного, — на юге — птицеферма. М, на западе отсюда — одна церковь, пиздец древняя. Església de Sant Pere del Romaní называется. Церковь святого Пере дель Романи. Не впечатляющая, скажу честно, просто старая церквушка, маленькая развалюха из старого кирпича.    — А что за Пере дель Романи?    — Ну, в русской церкви его знают как Роман Сладкопевец, вроде бы. Был необразованным, вроде как, искренне верующим челом, к которому во сне заявилась как-то Богоматерь, дала ему какой-то свиток, а он проснулся и написал кондак…    — Что такое кондак?    — О… Ну, как бы объяснить… Это когда молитву превращаешь в песню, поёшь что-то кратко, но от всего сердца, посвящая это Бо… Знаешь, кому, или Святой Марии, Богородице там… Короче, кому посвящаешь свою молитву-песнь. Да, это песенная молитва во имя чего-то высшего. Утрировано, но как-то так.    — И откуда наш демонёныш такое знает? — усмехается весело Арс.    — Ты ничего не забыл? — дёргает бровью Шаст.    — Что?    — Я был церковнослужителем, верующим церковнослужителем в одной жизни, — изгибает бровь Антон, смотря на зардевшегося Арса, у которого это правда вылетело из головы. — У меня было там соответствующее образование. И более тебе скажу, когда я участвовал в церковных службах, я даже эти кондаки пел.    — Я совсем забыл об этом, прости-прости, — машет ладонями Арс. — Но при этом ты не вспомнил легенды о Лазаре, когда мы говорили о нём…    — Хм, и правда, — хмурится Шаст озадаченно. — Наверно, всё-таки даже у меня не такая стабильная и полная память, как мне казалось, — вздыхает Антон. — Может, что-то всё-таки забывается после такого времени. Не один век всё-таки прошёл… Бож… Кхм, как же я всё-таки стар.    — Ну и ну, — присвистывает с усмешкой Арс. — Так всё-таки признаёшь свою дедовость, да?    — Только не в том, в чём ты её пытаешься постоянно найти, — бурчит Шаст. — С членом у меня, блять, всё в порядке, встаёт у меня всё.    — Окей, бумер, — ржёт Арс.    — Придурок, — закатывает глаза Шаст. — Хм, интересно у нас, конечно, темы меняются… От церковных поколений к эрекции, блять.    — Не-не-не, уже к теории поколений, получается.    — То, что ты назвал меня бумером, это ещё не говорит о том, что мы затронули в обсуждении теорию поколений Уильяма Штрауса.    — И Нила Хау.    — Что?    — Ну, над теорией поколений работал не только Штраус, но и Хау, — жмёт плечами Арс.    — Душнила. Вот так должно называться отдельное поколение для тебя.    — Как тебе угодно, — фырчит Арс. — Просто мне не нравится, когда автора два, а называют только одного. Словно второго нахуй послали. Почему вот не назвали Хау? Типа он меньше сделал? Или у него имя менее запоминающееся? С хуя ли его вечно выкидывают из уравнения? Вот вчера! Даня рассказывал нам про супругов Корри, они оба работали над… Над чем они там работали?    — Как-то было связано с усвоением глюкозы, кажется, — морщится Шаст. — Это ты у нас был лекарь в одной жизни, я в душе не ебу всю эту вашу химию с математикой.    — А причём тут мате… Ладно. Короче, вот они оба работали над этим открытием, Корри, я имею в виду, оба получили нобелевку, а помнят в основном только Терезу Герти. Почему?    — А с чего ты взял, что только её?    — Я загуглил, когда вы с Даней ушли в тень, — пожимает плечами Арс. — Вот почему, если проект парный, то все запоминают больше одного человека, несмотря на то, что корпели оба? Или вот более простой пример: «Благие знамения». Это была история Терри Пратчетта и Нила Геймана. Почему все забывают про Пратчетта? Странный феномен… А возвращаясь к теории поколений, тебя вообще сложно отнести куда-то, вот по какой жизни тебя оценивать? Прикол этой теории в том, что она строго привязана к хронологическим рамкам, к тому, что происходило в контексте времени, в котором родился человек. Потому что экологическая, политическая, экономическая, идеологическая ситуация сформировала прямо или косвенно то, что у человека, родившегося в это время, в голове, на душе. Коллективизм, СССР — это основополагающая особенность формирования личности поколения бумеров. Поколение «Икс» были пугающе подавлены, выращены родителями, едва пережившими распад Союза, не могли найти работу и место учёбы, потому что всё пошло по пизде с развала СССР, мир перестраивался на глазах, а им расти в том, что не знает, как функционировать отдельно от Союза. Развал СССР был реальной психотравмой для поколения их родителей. Поколение «Игрик» ебать как разочаровались в поколении «Икс», а потому не торопились взрослеть, поколение «Игрик», они же миллениалы, пережили свой кризис в том, что на их глазах мир тоже начал меняться: появился Интернет. Это сейчас кажется смешным, но для того мира это же был целый разрыв шаблона. Это мы не представляем жизнь без Интернета, а тогда было прямо… Бум! И экономика начала меняться в связи с этим, где-то и политика, появлялись новые проблемы, которые требовали новых решений. А экономические рецессии в 2008-ом году? Это же… Почему ты так смотришь? — Арсений моргает учащённо, только сейчас выныривает из собственного азарта, который охватывал его каждый раз, когда он цеплялся за что-то, что находил интересным. Только сейчас он замечает Шаста, который смотрит на него с какой-то странной улыбкой и весёлым прищуром в глазах, а во взгляде читается… О, ну, конечно. — Блять, я отсталый…    — Почему? — усмехается Шаст.    — Я же… Я тебе тут рассказываю то, что ты буквально своими глазами видел.    Этот взгляд и улыбка у Шаста буквально говорили: «Да-а-а, припоминаю такое». Это была улыбка человека ностальгирующего, припоминающего. И пусть что-то вызывает не самые приятные воспоминания, но Антон ведь сейчас является носителем тех знаний, о которых Арс может разве что прочитать. Удивительно. Шаст удивительный.    — Ну, мне всё равно очень интересно послушать тебя, знаешь, — усмехается Шаст. — К тому же, может, я и видел это своими глазами, может, и наблюдал за тем, как появлялись первые компьютеры и игровые автоматы…    — Боже, какой же ты старый всё-таки…    — Я тя ща отпизжу, — фырчит Антон, стукая Арса по костяшкам ложкой. — Я не старый. Я опытный. Понятно? Заруби себе на носу.    — Да-да, конечно, — посмеивается Арс. — И… Раз уж мы заговорили об этом… Сколько лет этому радио? — дёргает бровью Арс, указывая вилкой в сторону радиоприёмника, стоящего на подоконнике.    — М? А ты не определил по названию? — расплывается в улыбке Шаст. — А-а-а, бля, ты ж без очков! Прости, — Шаст встаёт из-за стола, переставляет аккуратно радио на стол, ставя его перед Арсом.    —Бля-я-я, это то, что я думаю? 1950-е???    — Ага, — смеётся тихо Шаст, садясь обратно за стол. — Радиоприёмник «Воронеж». 1957-ой год. Бля, я, конечно, еблан, купился тупо на название, — смеётся тихо Антон. — Подумал, что хоть так Воронеж должен быть где-то рядом со мной. Хотя вот «Октава» того же года по дизайну мне нравится больше. Просто зацепился за название, дурак, что ещё сказать.    — Не дурак, совсем нет, — качает головой Арс, рассматривая со всех сторон радио. — И оно просто стоит у тебя на кухне? На подоконнике? Не за стеклом даже?    — Э, ну… А зачем за стеклом? Им же так пользоваться неудобно, — пожимает плечами Шаст.    — Пользоваться??? Оно ещё работает???    — Ну да, — смеётся тихо Антон. — Кто бы что ни говорил, а в Союзе технику реально качественно делали, так, чтобы не ломалась через год, через два… Только попробуй! — выставляет указательный палец вперёд Шаст, предотвращая все комментарии о своём возрасте и советских предрассудках. — Не смей.    — Окей, бумер, — снова заходится смехом Арс.    — Вообще, по теории поколений, я не бумер, — бурчит Шаст, разглядывая Арсения, который продолжает ворочать радио в своих руках. — Хм, Попов и радио, каноничное сочетание.    — Ой-ой, смотрите, кто-то вставил интеллектуальный каламбур, — посмеивается Арс. — У меня даже инициалы те же, А. С. Попов, только не тот, что радио создал… Хм, а ведь правда, я сам сказал, что поколения чётко привязаны к годам рождения, — возвращается мыслями в теорию поколений Арс. — А ты у нас родился в 1918-ом. Намного раньше, чем начинает свой отсчёт поколение бумеров.    — Угу, — кивает Шаст. — Гораздо…    — И как определяется в теории поколений твоё? — спрашивает осторожно Арс, замечая, как Антон погрустнел.    — «Потерянное поколение», — вздыхает Шаст. — Сейчас это почти мем, каждая бабка под подъездом называет так пиздюков, которые от них в молодости отличаются… Вот сидят в своих телефонах и вай-фаях, потерянное поколение, — закатывает глаза Шаст. — А что из себя представляет данное словосочетание на самом деле… Никто и не задумывается, не вспоминает или попросту не догадывается, насколько, блять, это мрачная характеристика на самом деле. Это поколение, чья молодость, взросление или рождение пришлось на период Первой и Второй мировой войны. В нашем с Даней случае, это ещё и гражданская война, что была между двумя этими войнами. Молодые люди и дети, что не знали спокойной жизни, пытались выжить сначала на Первой войне или же после неё, потому что голод был ужасный, потом гражданка, что в моём случае ознаменовало для меня безотцовщину, а потом Вторая мировая. Вот, блять, что такое потерянное поколение. Из-за того, что многие из нас не знали в принципе спокойной жизни, потом, когда войны закончились, а им повезло выжить, они не могли адаптироваться к мирной жизни. Везде видели поле сражения, потому что с рождения… Наши жизни были полем боя. Они стали преступниками, сумасшедшими в большинстве своём… Просто не смогли принять, понять мир без войны, потому что… У нас не было отцов, но у нас была вторая мать, у каждого из нас, вторая мать — война. Не в хорошем смысле, далеко, блять, не в хорошем, — вздыхает тяжело Антон. — Вот оно, моё поколение, Арс. Хотя, — улыбается он, — не думаю, что это теперь ко мне применимо, я всё-таки больше не человек, вряд ли в теории поколений есть место для паранормального, да? — смеётся он. — Блять, Арс!    — Сука, мы же договаривались, что ты себя больше не ломаешь, — пыхтит раздражённо Арсений, зажимая кровоточащий нос ладонью.    — Бля, прости-прости, — тараторит Шаст, принося быстро Арсу смоченное полотенце, в которое заворачивает несколько кубиков льда с морозилки. — Просто эта тема… Мы ещё не успели её проработать с Даней, и я, видимо, по привычке попытался в шутку свести… Блять, прости, как же давно этого не было. Что-то у нас не с того этот день пошёл…    — Нет, дело не в этом, — пыхтит Арс, зажимая нос ладонью через холодное полотенце. — Просто мы слишком давно не были только вдвоём и наедине только со своими тараканами. Уже и забыли, как это. Но согласись, сейчас мы справляемся куда лучше, — улыбается Арсений, у которого половина лица в крови.    — Ебать ты жутко выглядишь, спрячь лицо в тряпочку, будь добр.    — Да иди ты нахер, — смеётся Арс, не сдержавшись, отчего кровь ещё сильнее начинает идти. — Завтрак, кстати, был охеренно вкусный. Мне кажется, я не знаю, половины фруктов, которые съел, но было слишком интересно говорить о том, о чём мы говорили, чтобы уточнять названия фруктов.    — В следующий раз тебе уточню, — улыбается Шаст.    — Угу, спасибо, было вкусно, помоги мне, пожалуйста, дойти до ванной, а то голова немного кружится.    Антон помогает Арсу встать из-за стола, придерживая его за плечи, ведёт осторожно Арсения по коридору к ванной, наблюдает молча за тем, как вода, смешиваясь с кровью, омывает лицо Арса, кружится с полупрозрачными кровавыми разводами в белой раковине. Каждый раз, когда Шаст видел у Арса кровь, каждый раз его откидывало в воспоминания, где видеть Арсения в крови было так же привычно, как сейчас видеть Арса в джинсах.    К чему эти мысли? Просто воспоминания, но каждый раз пробивающие тревогой, словно то время может вернуться, настигнуть их. Шаст не допустит этого, неважно, какой ценой, но не позволит больше никакой войне, никаким угрозам до Арса добраться. Вообще ни к кому из них не позволит добраться. Для Антона безопасность и благополучие его близких, его друзей, его дорогих людей — его семьи — всегда будет самым важным приоритетом.    — Всё хорошо? — обеспокоенно спрашивает Шаст, разглядывая Арса через зеркало, когда тот утирает уже чистое лицо полотенцем.    — Да, порядок, пошли уже на экскурсию по твоим хоромам, — улыбается Арс.    — О, ну теперь точно вижу, что всё в порядке, — усмехается Шаст, беря Арса за руку, выводя из ванной.    — Шаст, насчёт этого, — останавливает на месте Арсений Шаста, сжимая чуть сильнее его ладонь в своей. — Я понимаю, что у тебя ещё очень много боли, как и понимаю то, что избавиться, вытравить из себя защитные механизмы, к которым ты привык за не один десяток лет, очень сложно. Я не виню тебя в том, что такое вот, — он указывает коротко на свой нос, — случается. Ты честен и открыт со мной, я ценю это. И мне хватает мозгов и сострадания, чтобы не злиться на тебя за то, что ты всё ещё пытаешься спрятаться от этой боли. Всё нормально, тебе просто нужно больше времени. Нельзя разобраться с не одним веком страданий за месяц терапии, даже если это терапия с Даней. Я всё понимаю.    — Спасибо, — у Шаста на месте удивления на лице начинает расплываться счастливая улыбка. — Я так тебя люблю…    — М, я знаю, — улыбается Арс.    — Это констатация факта или отсылка на «Звёздные войны»?    — В данный момент, м, всё-таки первое, — Арсений, так и продолжая счастливо улыбаться, притягивает Антона за шею пониже к себе, тычется губами в горячие губы Шаста, чуть сминает их, коротко и нежно, но слишком уж чувственно.    — Что-то мне кажется, что никуда мы не пойдём сегодня и всё-таки пойдём сейчас в спальню, — тянет Шаст, немного глаза щуря.    — Пошли уже! — у Арса уши вспыхивают. — Вообще, — тянет он, идя вслед за смеющимся Шастом к лестнице. — Я не готов пока, но у меня есть желание, связанное с тобой, которое я могу удовлетворить без предварительного похода в душ… — Арс врезается в спину резко остановившегося Шаста. — Ты чего?    — Ты давай завязывай с этим, — говорит Шаст, оборачиваясь к Арсу, зажимая его между собой и деревянными перилами. — Я вообще-то не железный, Арс. И сдерживаться у меня не всегда получается, знаешь ли.    — А ты сдерживаешься? — хлопает глазами Арс.    «Святая простота», — проносится в голове у Шаста.    — Зачем? — склоняет голову набок Арсений, устраивая ладони у Антона на поясе. — Было ощущение, что это только у меня пунктик, и я из кожи вон лезу, чтобы вырвать хоть парочку раз с тобой в постели да и подольше, — шепчет он Шасту в шею, прижимаясь к ней лицом. — А ты себя сдерживаешь зачем-то? Или у вас такие предпочтения, м? Стоило сказать раньше, Шаст, что же ты о своих фетишах молчишь, я не осужу, ты же знаешь.    «Святая простота, да? Святая простАта, блять!».    — Знаешь, я в целом подумал, что эту мою маленькую прихоть мы точно исполним до того, как пойдём куда-то, всё-таки я поел с утра, а ты нет… А ещё я не могу перестать думать о твоих словах касательно того, что тут рядом совсем никого нет, можно хоть на весь лес…    — Пожалей зверушек, — тяжело сглатывает Шаст.    — Коты в группу тех, кого пожалеть надо, входят?    — Пошли уже, блять, — пыхтит краснеющий Шаст. — Идём по ускоренной программе, потому что со стояком вообще не походишь, блять.    — О, так с этим никаких проблем всё-таки нет?    — Я передумал, — разворачивается на сто восемьдесят градусов Антон, утягивая Арса за руку в спальню. — Нахуй эти ваши прогулки и экскурсии, ты сам виноват.    — Виноват? Ты хотел сказать, ты сам это заслужил?    — Арс! Это…    Арсений ему не даёт договорить, вжимается поцелуем в его губы, прижимает к себе крепче. Шаст не может отделаться от ощущения, что сейчас что-то происходит не так, не по тому сценарию, как происходило до этого, но пока разобраться не может.    Арсений целует с нажимом и провокацией — это не ново. Он проталкивает в рот язык, переплетаясь им с языком Шаста, тяжело дыша — не ново. Арс заталкивает вглубь спальни, заставляет упасть спиной на кровать, почти не отрываясь от поцелуя, скользит руками… Руки.    Арс не залезает под одежду, не запускает пальцы под майку, не пытается раздеть. Вот, что не так. Арс вообще пытается минимально касаться пальцами и губами обнажённых частей кожи. Но не потому, что они не были с утра в душе, а потому что, блять, Арс дразнится. И понимание нового стрельнувшего в голову Арса желания заставляет Шаста звучно выдохнуть, не сдержав робкого стона. Хотя до полного понимания ещё остаётся достаточно много. Антон не понимает, будет ли Арс мучить его так до того момента, пока ему самому не начнёт не хватать терпения? Или же собирается заставить Шаста кончить именно так?    Думать особо не получается, не в тот момент, когда Арсений оставляет из прямых прикосновений только поцелуй, а сам забирается к Шасту на бёдра. Когда Арс проезжается задницей по вставшему члену через слои одежды, Антон не сдерживает громкого протяжного стона, срывающегося в воздух, потому что Арсений отстранился от губ. У Шаста руки сами тянуться к чужим бокам, но Арс перехватывает ловко за запястья, отводит их в стороны.    — Нельзя, — улыбается Арс, говоря это шёпотом в самое ухо, склонившись к лицу. — Ты же говорил, что тебе нравится быть послушным, вот и будь. Трогать нельзя.    — Это издевательство…    — А ты чувствуешь это так? — спрашивает Арс, нагло улыбаясь, но что-то в его взгляде проскальзывает такое, отчего Антон не сомневается, что если он скажет, что ему не нравится, Арс тут же прекратит. Только вот Шаст не может сказать, что ему не нравится… — У тебя всё на лице написано, — усмехается Арс. — Не знаю, как именно я буду это делать и насколько это понравится нам обоим, но попытка не пытка, да?    — А спрос не беда, — договаривает едва слышно окончание фразы Шаст.    Арсений целует коротко в уголок челюсти, словно бы поощряя за эту покорность и уступчивость Шаста во всём, что касается идей и желаний Арсения в кровати.    Арс абсолютно точно дразнится и абсолютно точно пытается довести Антона до того состояния, когда он будет просить о большем уже в полной бессознательности. Арсений стимулирует самые чувствительные участки тела Шаста, что ему сейчас доступны, но делает он это всё так же через ткань одежды. Проводит короткими ногтями по внешней части бёдер через домашние штаны, оглаживает живот и грудь через майку. Это заводит, но кажется слишком недостаточным, этого кажется слишком мало, что и заставляет ёрзать бёдрами по кровати в попытках найти более тесный контакт. Арсений съезжает бёдрами ниже, устраиваясь на бёдрах Шаста, из-за чего больше не получается тереться пахом о задницу Арса, как ни выгибайся.    Арсений же, слыша очевидно разочарованный вздох и уже тихое скуление в необходимости соприкасаться, только улыбается уголком губ, а потом прижимается губами всё так же через майку к правому соску, легко находя его за счёт характерной при возбуждении твёрдости.    Шасту запретили трогать, но не запретили смотреть, поэтому он наблюдает поплывшим взглядом за тем, как Арс, у которого, если говорить честно, такой же мутный взгляд, прикусывает сквозь майку сосок. Кого Арс дразнит больше: себя или Шаста — сказать сложно, потому что выглядит он на грани собственного терпения. Только вот в упрямстве Арсений от Антона не отстаёт, поэтому и держится, даже при теперешнем уровне возбуждении и остром желании прикоснуться без лишних препятствий.    Арсений жмётся губами к соску, посасывает его через ткань, отчего та намокает и начинает слишком ощутимо тереться о разгоряченную чувствительную кожу сосков, раздражая её, выводя чувствительность на максимум. Шаст не сдерживает в себе рваных вздохов и толчка бёдер вверх в попытке коснуться пахом. Внизу ткань, точно так же намокшая, только из-за естественной смазки, тёрлась о член при минимальном движении, вызывая при этом ощущения между приятными и почти болезненными.    Что происходит в голове у Арса, и почему ему стрельнуло в голову попробовать именно так, остаётся только гадать, но Шаст не может сказать, что его это и сильно волнует. Не в том смысле, что ему всё равно, а в том, что, что бы там ни было в голове у Арса, он готов этому отдаться и довериться. Во всех смыслах.    Арс съезжает окончательно с ног Шаста, устраиваясь на полу меж разведённых коленей. Антон рвётся за ним, пытается сесть, но рука на груди давит вниз, приказывая остаться так, Шаст остаётся.    Потолок перед глазами плывёт, кровь приливает, пульсирует в местах, где только что был хоть какой-то намёк на соприкосновения. Сейчас тело кажется словно бы пустым, лишённым даже того поддразнивания, отчего Шаст чувствует чуть ли не зуд, необходимость в том, чтобы к его телу прикоснулись хоть где-то, хоть через одежду — плевать, лишь бы не было вот так пусто.    Арсений возвращает свои руки на тело, оглаживает широко ладонями бёдра, и это вызывает такое облегчение, что долгого выдоха со стоном сдержать невозможно.    Шаст смотрел разок порнушку с сексом в одежде, чисто из любопытства, но тогда не понял, в чём собственно вообще прикол, сейчас кажется понимает. Кажется, это работает на том, что ты хочешь большего, но тебя ограничивают, а потом отнимают и то, что было, и у тебя постепенно начинает ехать крыша от мыслей, что лучше уж так, чем вообще без контакта. Какой-то трюк с манипулированием желания…    — Бля-я-я…    Мысли прерываются от неожиданного горячего касания к промежности, Шаст не находит в себе сил спросить, что там вообще происходит, поэтому приподнимается на локтях, чтобы самому взглянуть, что, впрочем, явно было ошибкой. Потому что вид красного растрёпанного Арса, прижимающегося губами и щекой стоящему члену через натянувшуюся ткань домашних штанов… Зрелище не для Шастовых лет. Он падает обратно спиной на кровать, даже пытается лицо прикрыть в скрещённых локтях. Только вот уже поздно: Арсений заметил его реакцию.    — Так-так, — расплывается в улыбке Арс. — Я вообще не хотел, чтобы ты смотрел, хотел, чтобы только чувствовал, потому что мне казалось, что со стороны это выглядит туповато, — усмехается шире Арс, вставая на ноги, упираясь коленом в кровать меж ног Шаста. — Но кто-то это оценил явно другим словом.    — Ага, и слово это: пиздец.    — А если немного напрячь мозги и вспомнить что-то более подходящее из своего словарного запаса? — шепчет низко Арс в ухо.    — Пиздец — самое из самых подходящих…    — Я хотел по-другому, но у меня уже самого терпения не хватает… Вообще, я думал, что если заставлю в каком-то плане отыметь меня хоть через одежду, то потом будет проще подбить тебя на то, чтобы ты сделал это по-нормальному…    — Арс, блять! — шипит в край смущённо Антон, смотря жалобно на Арсения снизу вверх.    Вот оно, что было у Арса в голове, и это снова-таки пиздец, по-другому не скажешь.    — Но сейчас мне сильнее хочется всё-таки другого, — рассудительно тянет Арс. — Просто не получается не хотеть этого, смотря на твой стояк сквозь одежду, на которой уже целое пятно от смазки…    — Господи, да… Ай! Блять, тебе надо кляп купить, это невыносимо!    — Только если тебе такое правда нравится, — нараспев тянет Арсений, усмехаясь.    — Сука… Когда это… Как я упустил момент, когда ты… Блять…    — Ничего не понял, — изгибает бровь Арс, смотря непонимающе на алого Шаста. — А… Ты про то, что меня ребёнком ещё помнишь? — доходит до Арса сбитый бубнёж Антона. — Неужели при всём это до сих пор волнует?    — Я бы посмотрел на тебя на моём месте, это пиздец как странно!    — На то была твоя воля, — пожимает плечами Арс. — Но сейчас в тебе эти внутренние распри ощутимо слабее, чем были раньше, я это чувствую. Надеюсь, в один момент, — мурлычет Арсений, стягивая с Антона штаны вместе с трусами, — ты окончательно перестанешь об этом думать. Насколько это странно? Я даже представить не могу, Шаст, но повторюсь, это было твоим желанием: за мной с пелёнок приглядывать. Ты же знал, к чему у нас во всех жизнях всё сводится, так зачем ты сам себя в ловушку загнал?    — Как будто на моём месте ты не поступил бы так же, — сипит Шаст, прикрывая глаза от удовольствия, когда чувствует ладони Арса на своих бёдрах наконец без всяких препятствий в виде ненужной одежды. — Я хотел приглядывать… Хотел, чтобы у тебя точно всё было хорошо, чтобы ты был в порядке… Чтобы не страдал отчего-то, чтобы не был одинок…    — И фактически сделал себя моим родителем, — хмыкает Арс.    — Да не так это! Сука, вы с Позом во всех жизнях такие похожие, я в ахере просто. Я не делал себя твоей второй матерью, ясно? Но и когда смотришь на трёхлетнего пиздюка, так-то не думаешь о том, что вот через лет пятнадцать будешь с ним… Это же пиздец был бы, если бы я думал о таком! Даже сейчас меня кто-то умудряется педофилом, блять, сделать.    — Так дело в том, что ты сам не можешь, или в том, что другие об этом думают? — Арсений склоняет голову набок, наблюдает внимательно за лицом Шаста и его эмоциями.    — Что за терапия посреди ебли??? Нельзя так делать, — фырчит Шаст.    — Шаст, ответь на вопрос, — настаивает Арсений. — Ты избегаешь со мной лишний раз потрахаться, сдерживаешь себя из-за того, что на самом деле видишь во мне ребёнка, или это всё-таки тебя так травмировали чужие подозрения в педофилии?    — Да в душе я не ебу! Это сложно.    — Знаешь, что я заметил? — говорит Арс абсолютно спокойно. — Когда мы трахаемся, ты поглощаешь не только моё желание, но и частично своё.    — Что?..    — У меня твой осколок, — напоминает Арс, будто Шаст мог об этом забыть. — И он выплёскивает то же, что и моя душа, после удовлетворённого желания. Некая энергия, которой по факту ты и питаешься, это то, что появляется после удовлетворения желания. И ты поглощаешь не только вот эту энергию с моей души, но и со своей. И в тот раз, когда тебе поплохело, когда ты сказал, что просто поглотил больше, чем нужно было… На самом деле произошло кое-что другое. Я почти не дал тебе поглотить своё желание, в большинстве своём ты поглотил желание своего осколка, Шаст.    — Чего??? — Шаст подрывается на кровати, приподнимаясь на локтях, смотрит на Арса во все глаза.    — И я проверял это потом несколько раз. Неважно, сколько ты поглощаешь, дело не в количестве, а в том, откуда идёт желание. Тебе становится херово после поглощения своего желания. И я спросил об этом у Зара…    — Когда ты, блять, успеваешь всё это…    — Послушай, Шаст, — перебивает Арсений. — Я думал, что это может быть связано с тем, что просто так не должно быть, просто демон не должен поглощать желание собственной души, но Зар сказал, что всё как раз-таки наоборот. От удовлетворения своего желания, наоборот, должно быть более сильное насыщение и более приятные ощущения. Так что вывод у меня только один. Тебе становится плохо, потому что тебе противно от собственных желаний.    — Это не так, — пытается отмахнуться Шаст.    — Посмотри на меня, пожалуйста, — просит Арс, притягивая Шаста за шею ближе к себе. — Я сейчас не говорю о том, что я тебе противен или не нравлюсь, я прекрасно знаю и вижу, — Арсений указывает многозначительно глазами вниз на стояк Шаста, — что это не так. Но дело в том, что ты слишком много думаешь. Сколько раз мне надо будет сказать, что ты никого не насилуешь, что всё это сознательно и обоюдно желаемо, чтобы тебе перестало быть мерзко от самого себя? Как мне тебя убедить, как достучаться? Как донести до тебя, что это не какое-то соблазнение и растление малолетних, как объяснить, что не надо сдерживать себя и я хочу того же? Знаешь, что, — вздыхает Арс, прикрывая глаза, видя, что Антону нечего ответить. — Я буду прямолинеен. Я сейчас пиздец как хочу твой член у себя во рту.    — Арсений, блять!    — И потом, когда ты кончишь, ты сможешь поглотить желание. Не твоё от удовлетворения возбуждения, а моё, потому что я сделал то, что хотел. Хотел, Шаст. И ты прочувствуешь и силу, и независимость этого желания, ясно? Ты ни к чему не принуждаешь, я сам этого хочу и сам это сделаю. Усёк?    — Д-да, усёк, — сбившимся голосом отвечает тихо Шаст.    — Смотри на меня. И вбей в голову одну простую вещь: мальчик вырос. Договорились?    Антон кивает порывисто, и Арсений целует его коротко в щёку, тут же спускаясь к ногам и обхватывая губами основание члена сбоку.    У Шаста и так мыслей рой, но после разговора, состоявшегося только что, мыслей в голове полный аврал, Арсений с этим разобраться помогает достаточно быстро. Пока от каждого прикосновения губ и языка, пальцев и ладоней возрастает желание, когда возбуждение подходит уже к наивысшей точке, думать о том, что и как было когда-то, не получается.    Сейчас Арс выглядит слишком горячо, а от каждого его действия по коже на руках бегут неконтролируемые электрические искры. Арсений обводит губами основание члена, круговыми движениями языка ласкает место между членом и мошонкой, касаясь и её, вылизывает с совершенно неприличными звуками. Он проходится медленно губами и чуть высунутым языком по члену от основания к головке, в рот брать не спешит, бросает на Шаста томные взгляды. От понимания того, что Арс на самом деле делает это именно потому, что сам этого хочет, от понимания того, что его это заводит не меньше Шаста, становится слишком жарко и приятно.    Осознавать, что тебе делают минет с собственным удовольствием от процесса — необычно и до невозможности горячо. Тот опыт, что у Шаста был в постели на момент, когда приходилось спать с абы кем, чтобы получить питание, приучил Шаста к тому, что отсасывают для того, чтобы получить потом то же взамен. А теперь… Это даже ощущается кардинально противоположно, слишком по-другому, слишком приятно.    Продолжать смотреть на Арса у Антона не получается, когда тот, вылизав со всех сторон головку, берёт её в рот, смотря ровно Шасту в глаза. У Антона возбуждение сжимается внизу живота горячим комом удовольствия, он прикрывает глаза, но Арс тут же мычит, призывая смотреть, отчего по члену идёт лёгкая волна вибрации. Шаст вжимается крепче пальцами в одеяло, пытаясь сдержать разряды в пальцах, но к Арсу взгляд возвращает, отчего тот мычит снова в этот раз удовлетворённо.    Арсений берёт глубже, почти до середины, делает несколько глотательных движений, стараясь успокоить раздражения горла, но при этом проделывая жутко стимулирующие махинации, отчего Антон едва себя сдерживает, чтобы не толкнуться в чужой рот на всю длину.    От вида Арса сейчас слишком легко остаться без трезвого мышления, с самообладанием, он снова сглатывает, в этот раз не только для того, чтобы избавиться от сопротивления горла, но и для того, чтобы сглотнуть выделяющуюся обильно смазку, коей накопилось излишне во рту вперемешку со слюной, уже стекающей по подбородку.    Шаст чувствует, как Арс посасывает член, видит его сейчас прикрытые веки с дрожащими ресницами, этого почти хватает, чтобы оказаться на грани. Последней каплей становится стон Арсения, когда у него выходит взять член до самого основания. Вибрация от стона проходится по всей длине, замирает на кончике головки, резонируя в горле. Шаст пытается Арса отстранить, но вовремя понимает, что руки сейчас слишком наэлектризованы и трогать Арса опасно, поддаться бёдрами назад не выходит, Арсений сам вовремя отстраняется, ловит капли губами, тут же их слизывая. У Шаста сбившееся дыхание и охрипший от стонов голос, перед глазами темнеет от обрушившегося удовольствия.    — ...щай, — доносится издалека голос Арса.    — Что? — Антон кое-как разлепливает веки, не понимая, когда те успели закрыться, видит размыто Арсения, нависшего над ним.    — Говорю, поглощай желание, Шаст, — говорит быстрым шёпотом Арс, вжимаясь мокрым поцелуем в губы Антона.    Шаст целует его в ответ не менее страстно, сжимает пальцами бока, благодаря этим поцелуем за доставленное удовольствие и одновременно с этим поглощая желание, которое, Арс не врал, было охеренно сильным и… Вкусным.    Собственный вкус ощущается на языке Арса почти правильно. От таких мыслей щёки загораются ещё сильнее. Шаст, не отрываясь от поцелуя, тянется рукой вниз, заползает пальцами под резинку Арсовых шорт, отрывается от поцелуя из-за удивления, чувствуя обмякший член и липкую горячую вязкость спермы.    — Ты..?    — Где-то на середине процесса, — неловко смеётся Арс.    — Ох ты ж блять, пиздец, — стонет тихо Шаст, убирая от Арса свою руку. — Не перестаёшь удивлять, блять…    — Рад слышать, — продолжает смеяться Арсений. — А теперь в душ и бежим всё смотреть.    — Стой, подожди, — Шаст прижимает Арса, заваливая на себе, обнимает крепко. — Дай мне немного отойти… Давай полежим пять минуточек.    — Хорошо, — улыбается Арс, оставляя короткий поцелуй на уголке челюсти. — Ты как?    — Хорошо… Охуенно, — улыбается Шаст, прикрывая глаза. — Ты сумасшедший.    — М-гу, знаю, — с тёплой улыбкой отвечает Арс. — Но тебе нравится, так что меня всё устраивает. М, Шаст.    — Да?    — Надо будет закинуть одежду в стирку, потому что, ну, понимаешь…    — Да, конечно, — кивает вяло Шаст. — Запустим стирку, переоденемся уже в уличную одежду, чтобы после осмотра дома точно не стрельнуло в голову опять потрахаться.    — Куда мы пойдём сегодня? Что в планах после дома?    — М, думаю, сегодня лучше всего в Рупит. Сегодня выходной, в городе будет дохуя и местных, и туристов, а вот в Рупите всегда тихо.    — Почему?    — Туда не возят экскурсии почти что, а местных мало, маленький городок. Но тебе точно понравится, я был в восторге, когда о нём узнал. Даже удивился, что не слышал о нём с учётом… Хотя и хорошо, что не слышал.    — В каком смысле?    — М, — Шаст приоткрывает лениво глаза, смотрит на Арсения с улыбкой. — На месте расскажу.    — Интригант хренов, давай тогда уже в душ и в стирку! — подскакивает Арс с кровати, тянет Шаста за руки.    — Ещё чуточку…    — Я понимаю, что такой возраст…    — Блять, да встал я! Встал! — ворчит Шаст, подбираясь с кровати.    Они идут в душ, закидывая предварительно всю одежду в стирку.    Ко времени, когда Шаст с Арсом, пусть и проснувшиеся достаточно рано, только начали раскачиваться на проведение насыщенного первого дня в Испании, только сейчас открывает свои глаза Даня. Когда открывает, думает, что лучше бы и не открывал.    Асми взял в привычку спать рядом, и это странно. Нет, не то, что рядом, а то, что он в принципе спит. Но, видимо, даже Первейшим нужен сон.    Даня говорил Шасту о том, что сон — это в первую очередь отдых для психики, так что, почему его теперь удивляет, что спать нужно и Асмодеусу, он себе объяснить не может, но его это определённо удивляет.    Пугает просыпаться с Асми под боком Даню только из-за того, что во сне Асмодеус явно не контролирует собственную форму. Пугает за счёт некого его пристрастия менять форму ото дня в день, во что обычно входит только цвет волос и причёска, только вот во сне эта его способность выходит из-под контроля на другом уровне. Не только цвет волос и их длина меняются перед глазами, но и отдельные черты лица и тела, габариты, телосложение, в конце концов, пол, мать его. Засыпаешь рядом с мужиком-брюнетом, просыпаешься рядом с женщиной-блондинкой. Жуть.    Когда это произошло в первый раз, у Дани реально с утра случилась паника, он лихорадочно пытался вспомнить, когда успел напиться до того, чтобы проснуться с незнакомой женщиной, но как только Асми проснулся и привёл себя в привычный вид, чуть сердце не стало от обрушившегося облегчения.    Даня рассматривает спящего Асми около пяти минут, и за это время он успевает сменить облик три раза. Интересно, то лицо, то тело, что Даня привык видеть, насколько оно действительно его? То есть, есть ли у Асми действительно тот облик, что принадлежит ему, тот ли это облик, что Даня видит каждый день? Вспоминается разговор Асми и Неши, когда та приходила в клуб. Асми спросил у неё, не забыла ли она его истинный облик, а ещё спросил, помнит ли она его полное имя… Хотя, если вспомнить то, как Асми выглядел на момент борьбы с Левиафаном, кажется, как раз-таки то и было его истинным обликом. Выше, больше, с длинными рыжими волосами и торчащими сквозь них кривоватыми рогами, россыпь золотистых веснушек и такие же золотые рисунки на теле. Но разве этим обликом можно кого-то напугать, как Асми пытался напугать Неши? Нет, ну по размерам, конечно, он внушающий, но Даня бы ни за что не назвал это страшным, наоборот, очень красивым, эстетичным…    — Блять, — вздыхает тихо Даня, выкарабкиваясь из кровати, перелезая аккуратно через спящего Асмодея. — Пиздец ты здоровый, на шпагат сесть проще, чем перешагнуть твою тушку, — бурчит Даня. — О, привет, мой хороший, как ты, — тут же расплывается в улыбке Поперечный, когда к ноге подбегает Ракета. — Выжил тебя с кровати, да? Занял твоё место, но ничего… Что-нибудь придумаю с этим… Обязательно придумаю, — вздыхает Даня, проходя вместе с плетущимся в ногах Ракетой на кухню. — Так, чтобы вы оба могли рядом со мной помещаться, — улыбается Даня, включая кофе-машинку, подставив чистую кружку.    Пока кофе заваривается и наливается в кружку, Даня с сигаретами идёт на балкон. Сначала насыпает, конечно, Ракете корм, а потом выходит покурить. Он пытается открыть как можно тише, но балконная дверь жутко скрипит из-за резиновых прокладок, пищит и чуть ли не завывает, Даня надеется, что не разбудил Асми. Дверь решает не закрывать, чтобы не шуметь лишний раз. Сигарета курится, мозг постепенно просыпается, а вместе с ним и мысли. Мысли, которые посещают каждое утро: он снова проснулся слишком рано. Казалось бы, с войны в Ираке прошло так много времени, а просыпаться ни свет, ни заря осталось в привычке. Спал до обеда только в случаях, когда за день уматывался до жути, когда усталость подкашивала ноги. А если прошло относительно спокойно всё, что было днём, то вот… Стоит на балконе курит, когда город ещё спит себе спокойно.    Даня проверяет по привычке телефон для того, чтобы избавиться от лишних мыслей о делах дней, давно минувших. В сообщениях почти ничего нет, Серёжа с Оксаной прислали за ночь несколько новых фотографий с отдыха на море — Даня улыбки не может сдержать, на них глядя. Он искренне за них рад, после всего снова вместе, снова счастливы. Аж в сердце тепло становится, когда на них счастливых смотришь. Шаст с утра написал, что они с Арсом уже в Испании, тоже, выходит, ушли в отдых, за них тоже радостно. У всех всё хорошо… Разве что Даня не знает, как там дела у Поза с Андреем, которых по его милости Асми запер друг с другом хер знает где. Даня обязательно уточнит это, когда тот проснётся. Ночью Поперечный был слишком взбешён на этих двоих, чтобы по приходу домой поинтересоваться у Асми, куда тот их дел.    С Олесей всё обстоит куда менее радостно, чем с Оксаной и Серёжей. Вроде, она и рада, что начала добиваться справедливости, но Даня видит, чувствует, что она уже на пределе своей моральной выдержки, на грани усталости. Проклятые суды в России. Пока дождёшься заседания, пока выдержишь все эти пять заседаний и пересмотрений дела, уже и не захочешь, блять, ни с чем разбираться. Даня проследит за тем, чтобы Лесе хватило сил, чтобы она на это не забила, поддавшись усталости. Она хоть и показывает себя сильной и упёртой, всё же постепенно иссушается от судов. Ещё бы… У неё это уже будет четвёртое заседание, и по тому, что она рассказала Дане, ни одно заседание не прошло без того, чтобы Лесю кто-то не оскорбил. Прямо или косвенно — не важно. Любое слово о том, что Олеся не в своём уме, что она это придумала, что ей лечиться надо… Это всё выбивает её из колеи, а ещё и видеть морды тех, кто тебе в прошлом жизнь сломал. Где тут у неё будет сил хватать.    Даня вздыхает тяжело, смотря на открытую переписку с Олесей, высвечивается, что она была в сети в три часа ночи, опять не могла заснуть из-за нервов. Как бы там у них не складывалось всё поначалу, сейчас Дане Лесю искренне жаль и хочется ей помочь. Он и так делает всё, что может, но теперь пытается выкладываться куда больше. Вчера в суде он отстаивал, защищал Лесю даже в те моменты, когда это явно было лишним. Привязался. Херово. Херово по не одной причине. Во-первых, привязанность предполагает эмоциональное реагирование, а в суде это точно не будет им на руку. Во-вторых, эта же привязанность и эмоциональность могут сыграть злую шутку с Даней сегодня, когда он явится на аккредитацию. В-третьих, что сильнее всего Даню пугает, все люди, к которым Даня привязывался, умирали. Так было на двух войнах, но сейчас, буквально вчера, когда Даня был в суде, его ознобом прошибло от мысли, что судебное заседание — это тоже своего рода военное сражение. И он борется на стороне Леси, сражается за неё. А это всегда херово кончалось…    — Твои эмоции бодрят с утра, знаешь, — доносится чуть охриплый голос с кухни.    Даня тушит быстро сигарету, выходит с балкона, рассматривает сонного Асмодея, который заваривает кружку кофе себе.    — Прости, не хотел будить, — вздыхает Даня, забирая свой кофе и усаживаясь за стол.    — Да ничего, — качает головой Асми, он садится на корточки, чтобы потрепать за ухом радостного от его внимания Ракету. Даня кажется от созерцания этой картины не менее радостным, чем его пёс. — Ну-ну, куда ты лезешь на меня, — смеётся тихо Асми, аккуратно убирая с себя лапы Ракеты. — Что за душевные терзания с утра пораньше, рыжуля? — спрашивает с мягкой улыбкой Асми, садясь со своей кружкой за стол напротив Дани.    — Как ты думаешь… Если я вестник смерти, если я всегда терял товарищей, друзей на поле боя, я потеряю так же Олесю, с которой мы сейчас сражаемся на одной стороне в суде?    Асми выглядит удивлённым. Даня не знает, что Асмодеуса больше удивляет: то, что Даня сказал прямо о том, о чём думал, или непосредственно его мысли.    — Я не знаю, — честно отвечает Асми.    Дане становится противоречиво спокойно. Асми не стремится утешить, заверить в благом будущем, о котором никто из них ничего не знает. Он говорит, как есть, даже если это «есть» нехорошо.    — Я надеюсь, что нет, рыжик. Помнишь, кто-то говорил, что на момент, пока ты демон, вокруг тебя больше не гибнут люди? Это, вроде как, было ношей твоей души. А души у тебя при себе больше нет.    — Успокоил, — усмехается Даня.    — Прости, но…    — Это правда, — кивает Даня. — И я без сарказма. Правда успокоил. Надеюсь, с ней всё будет хорошо… Сегодня надо подтвердить свою профессиональность, чтобы в её словах в суде больше не было никаких сомнений. Я уверен, что справлюсь, но если меня захотят подмять… Мне придётся внушить им мысль, что я профессионален. Это крайняя мера, но я пойду на это, если какая-то крыса подкупит комиссию. И я не позволю ведьме сдаться, даже если придётся внушить ей дополнительное упорство.    — Не придётся, — улыбается мягко Асми, качая головой. — Она сильная девочка. Даже на грани усталости продолжает бороться. Поэтому вы с ней и спелись, поэтому ты к ней привязался.    — Думаешь?    — Определённо. Вы похожи, но в каком-то искажённом виде схожести. Вы знаете, что значит терять доверие и свой взрослый авторитет, вы знаете это чувство, когда кажется, что всё против вас. Вы знаете, как больно терять дорогих людей и как важно продолжать бороться, даже когда уже вдохнуть больно… Прости, я не очень хорош в поддержке.    — Напротив, — качает головой Даня. — Ты меня сейчас охуенно успокоил. Спасибо.    — Я… Я не думаю, что тебе стоит за это благодарить, — говорит отчего-то смущённо Асми, опуская глаза. — Мне кажется, ну, то есть, разве это не своего рода обязанность тех, кто дорог друг другу? Поддерживать, помогать?    — М, так я тебе дорог? — усмехается Даня.    — Ракета, пошли гулять.    — Да ладно-ладно! Будет тебе, — торопится Даня остановить Асмодеуса, у которого загорелись кончики ушей. — Блять, это так трагикомично…    — Что именно? — щурит глаза Асмодей.    — То, что ты флиртуешь и предлагаешь поебаться всему, что движется, а от простейшего признания в симпатии начинаешь краснеть. Тебе когда-нибудь говорили, что ты милый?    — Ракета!    — Блять, да ладно!    — Пёсик негулянный, а ты тут со своими терапиями, всё, пойдём мы, — пыхтит Асми, убирая со стола свою кружку.    — Стой, Асми, подожди, я хотел спросить, — вспоминает резко Даня. — Куда ты дел Поза с Андреем? Где они сейчас?    — На Луне, — с лицом-кирпичом говорит Асми, смотря прямо Дане в глаза.    — Ч-чего, блять???    — Пфх, видел бы ты себя, — смеётся тихо Асми. — Правда поверил?    — Бля, да иди ты нахуй! У тебя такое лицо было, что, скажи ты, что на самом деле ты — Святая Мария, я бы поверил! Так где они?    — М, ну ты сказал, комната без окон, без дверей, без предметов и чего-то ещё, у меня на уме было только одно такое место. Это одно из рабочих помещений Бельфи. Он его больше не использует. Он создавал такую комнату, чтобы изучить влияние нахождения в замкнутом пространстве на психику живого существа.    — О, идеально, — кивает Даня. — Но там же есть воздух и всё такое?    — Да, Бельфи следит за её функционированием и за тем, чтобы наши ангел с пророком не перегрызли друг другу глотки.    — Замечательно, — выдыхает облегчённо Даня. — Спасибо.    — Да не благодари ты меня за помощь, мне правда неловко…    — Слушай, а Бельфи прям слушает, чё они там говорят, смотрит, чё делают?    — Нет, — качает головой Асми. — Просто просматривает показатели с каких-то датчиков на предмет выплеска энергии и её силы. Так что, если они там потрах…    — Да-да, я понял, — машет ладонями Даня.    — Какие у тебя планы на послезавтра? — решает сменить тему Асми.    — Послезавтра? — хмурится Даня. — Так, ну… Сеансов нет ни с кем, с Лесей после аккредитации — хер знает, когда они назначат следующее заседание, но точно не на послезавтра, они любят этот мякиш ебаный на вечность растягивать. Групповая терапия стоит на конец недели… Да никаких, а что?    — Как так вышло, что у американца нет планов на послезавтра? — сводит жалобно брови Асми.    — Да блять, что послезавтра-то? — хмурится сильнее Даня, заглядывая в телефоне в календарь. — Блять! Четвёртое июля! Нихера июнь быстро пролетел! Сука, чуть не проебал такой важный день! Спасибо, Асми!    — Хватит благодарить… Так что по планам?    — Устроим достойную американскую вечеринку! — радостно припрыгивает на месте Даня. — Мне похуй, что там и у кого, я всех вытяну! Клуб одолжишь на это время?    — Да пусть просто приходят все, кто хочет, а клуб всё равно будет работать круглые сутки по случаю праздника…    — Спаси… Блять, обожаю тебя, — улыбается Даня. — Надо позвать ребят из группы, может, кому-то из них негде и не с кем праздновать, это будет охеренно! Так… Напишу Шасту, чтобы он ничего с Арсом не планировал на четвёртое. Серого притащу с Окситоцином.    — Ладно ещё демона с медиумом, но остальных… Думаешь, разделят твой восторг?    — Я их всех американизирую!    — Да уж… Может, зря я напомнил, — смеётся тихо Асми, наблюдая за воодушевлённым Даней, который помчал в комнату одеваться. — Всего один праздник, а столько радости… Американцы, да, Ракета?

***

   — Господи, Боже мой, я тут ща сдохну, — скулит Арс, едва не оседая на колени, когда Шаст приводит его на подземный этаж своего дома и включает там рубильником свет.    — Это я сдохну от твоих выражений, — передёргивает плечами Антон.    Арс выпрямляется резко, хватает Шаста за плечи, чуть тряся.    — Может, ты и привык к тому, что у тебя есть, но для меня это пиздец как… Пиздец! — восторженно щебечет Арсений, тут же от Шаста отпрыгивая, принимаясь рассматривать всё, что попадается ему на глаза.    На подземном этаже в доме Шаста было что-то наподобие гаража. И вроде как, Арс помнил о том, что Антон ему рассказывал о наличии коллекции машин, на которых он не ездит, потому что не хочет загрязнять среду за необходимостью, ведь может перемещаться по тени, но это! Арс бы не подумал, что машинами уставлен целый огромный подземный этаж, и не просто машинами, а прекрасными, красивыми, дорогими и, блять, что куда сильнее заставляет биться сердце в лихорадочном восторге, раритетными. Есть и новые, которые выглядят так, что кажется, дотронешься до них, и сразу станешь преступником, потому что уже настолько дорого-богато, что кажется, даже прикоснуться пальцем к этому не имеешь никакого права. Только сильнее Арса будоражат всё-таки машины раритетные.    Помещение буквально разделено незримой линией, где стоят машины новые и богатые (по-другому у Арса не получается их охарактеризовать) и где стоят машины, повидавшие уже свой век. Тут Арс находит и моторную повозку с большими колёсами, которая была в каком-то роде начальном точкой развития машиностроения в США, и автомобиль винтажной эры машиностроения: «Lancia Lambda» — при взгляде на которую хочется пускать слюни на красный лакированный корпус, и одну из первых моделей фирмы «Фольцваген» со времён 1938-ого года, известную как «жук», выглядит он, конечно, смешно, но восторга от этого Арсений получает не меньше. Рядом с этими машинами находятся, конечно, и известные в Союзе «Москвич-403» и «Победа».    — Ты понимаешь, что у меня раньше были фигурки этих машин, буквально, блять, этих машин, фигурки! — машет руками Арс. — Коллекционные с журналов, фигурки, Шаст! А теперь я вижу их… Стоп! Буквально эти же, какое интересное совпадение.    — Да-а-а, очень интересное, — поджимает губы Шаст, пытаясь не засмеяться. — Удивительно совпадение, Арс.    — Блять, вот это контрасты, типа я едва мог накопить на эти журналы с фигурками, в то время как мой демон просто покупал, блять, их оригиналы, спасибо за ахуй, — фырчит Арсений.    — Да ладно тебе, — смеётся тихо Шаст, повисая сзади у Арса на плечах. — Прикольно же получилось?    — Вообще я в восторге, — отвечает честно Арс, прерывисто вздыхая. — Они охеренны.    — Угу, — кивает Шаст. — Раритеты и все дела. С первым поколением машин был прикол, помнишь какой?    — Они были слишком небезопасны и часто взрывались из-за перенагрева двигателя, — кивает Арс. — Прямо вместе с людьми, которые в них ездили.    — Поэтому…    — Поэтому долгое время люди отдавали предпочтение конным повозкам, которые были безопасны, а это в свою очередь тормозило развитие машиностроение за ненадобностью, потому что люди боялись машин.    — Верно, пять баллов, — расплывается в улыбке Шаст. — Чем стала примечательна фирма «Фольцваген», что у них было в приоритете и чем они достигли этого своего приоритета?    — М… Безопасность, — кивает Арс. — Несмотря на то, что к тому моменту, когда появился «Фольцваген», машины уже перестали взрываться, конечно, но в авариях машина очень сильно страдала и вероятность выжить после столкновения была почти нулевой. Они изучили тему и выявили, что при столкновении больший ущерб человек получает не от открытых ран, а от ударной волны. И разработали такой каркас машины, который при столкновении уменьшал ударную волну.    — Верно, — улыбается довольно Шаст, чмокая Арса в висок.    — Знаешь, так странно, но… Ладно, не странно, так охуенно осознавать, что ты буквально застал всё это, видел своими глазами, как появляются эти машины на рынке, как новинки, а сейчас это уже раритеты…    — М-да, очень охеренно, — хмыкает Шаст. — Охеренно осознавать, что я старше этого. Ну, хоть не старше этого, — усмехается Шаст, указывая на повозку.    — А какого она года?    — М… Тысяча девятьсот… Блять.    — Что такое?    — Тысяча девятьсот восемнадцатый, — напряженно улыбается Шаст. — Молчи.    — О, так вы ровесники!    — Просил же молчать! — Шаст принимается кусать Арсения за плечи, а тот только смеётся громче.    — Стой-стой, всё, я признаю поражение, — смеётся запыхавшийся из-за возни Арсений. — Прости-прости, ты выглядишь куда лучше своей ровесницы, поверь, Шаст!    — Нет, ну я тебя точно прибью сегодня, ты прямо нарываешься, — так же улыбаясь, отзывается Шаст, опасно медленно приближаясь к Арсу.    — Стой, а это что? — отвлекается от беготни по этажу меж машин Арсений, замечая что-то под тканью.    — Давай сыграем в игру, — усмехается Шаст, опираясь спиной на стену рядом с предметом, скрытым тканью. — Угадай, что здесь.    — И какой приз?    — М, не знаю, — пожимает плечами Шаст. — Конфетка?    — Не ребёнок я, Шаст, блять…    — Презерватив? — изгибает бровь Антон, весело усмехаясь.    — Мы всё равно без них трахаемся, — закатывает глаза Арсений. — Кстати, о презервативах! Ты знаешь, что в Древнем Египте презики делали из кишок животных?    — Блять, это нахуй последнее, что я хотел знать! — зажмуривает крепко Шаст, качая головой. — Нахуй это в твоей голове вообще???    — Просто… Запросы в гугле во втором часу ночи? — пожимает плечами Арс. — Подумай только, в Древнем Египте понимали, что надо предохраняться, а в наше время чёт не понимают.    — Ты сам сказал, что мы сами…    — Мы знаем, что оба чисты, — отмахивается Арс. — А те, кто трахается без презиков с незнакомцами? Что у них в голове?    — Хороший вопрос, — пожимает плечами Шаст. — Так что ты хочешь себе как приз?    — Давай просто… М, поцелуй? — улыбается Арс.    — Поцеловать я тебя и так могу, но ладно, — посмеивается тихо Шаст, умиляясь с этой договорённости. — Ваши предположения, что тут может быть? — Антон окидывает ладонью нечто под тканью.    — Хм, ну давай подумаем. У тебя есть пунктик на упорядочивание всего, — задумчиво говорит Арс, рассматривая очертания предмета через тканью. — Так что вряд ли тут, рядом с машинами, что-то несвязанное с механизмами. Значит, это что-то из того, что можно назвать машиной.    — Тепло, — улыбается Шаст.    — Но это определённо не автомобиль…    — Определённо.    — Прямоугольное, выше человека, машина… Хм. Это машина с необходимым функционалом?    — Смотря, что считать необходимым, — пожимает плечами весело Шаст.    — Значит, нет. Значит, это что-то больше развлекательного характера.    — Тепло, — кивает Шаст.    — Это игровой автомат?    — В точку, — улыбается Антон, аккуратно снимая с автомата ткань. — Один из…    — Первых, — выдыхает благоговейно Арсений.    — Угу, но правильнее будет сказать, один из первых третьего поколения, именно компьютеризованные. Такое старьё…    — Ты застал эпоху процветания игровых автоматов, — почти неверяще шепчет Арс, трепетно касаясь подушечками пальцев консоли управления.    — Ну, так-то, в какой-то мере её и твоя мама застала, — бурчит Шаст. — Не так уж и давно это было.    — Нет, этот автомат буквально с 1950-х, эту эпоху она не застала, — неловко смеётся Арс. — Божечки… Вот с этого началась эпоха компьютерных игр, не верится…    — Ага, — усмехается Шаст. — Я видел, как игра, в которой куча пикселей в виде космического кораблика должна была стрелять, отбиваясь от метеоритов. Это было просто разрывом, все в это играли с восторгом! А сейчас чуть фпс просядет и всё, говно игра, — смеётся тихо Антон. — Хочу сказать, что вот эта эра развлечений… Хотя нет, уже не эта, когда появился уже домашний персональный комп или… Чёрт, путаюсь. Короче, когда появилась первая игровая приставка, начало появляться много гениев. Я помню американских братьев-близнецов, которые в возрасте четырнадцати лет начали переписывать коды игр, а потом и создавать своих. Ещё двух братьев, что делали свои игры и продавали их, срубив миллионы. А я вот в свои сто два до сих пор не понимаю, как это всё работает даже.    — Сто два, — усмехается Арс. — Нет, ну это просто…    — Ужасно, знаю.    — Охуительно, — исправляет Арс. — И где мой приз, кстати? Я угадал вообще-то.    Шаст смеётся тихо, но к Арсу для «вручения приза» всё-таки подходит, обнимает его бережно за плечи и целует мягко в губы. Арсений урчит довольно, обнимает двумя руками за шею, чуть повисая на ней, пальцами в волосы на затылке зарывается, ближе к себе Шаста прижимает.    — Спасибо за ваше участие, — улыбается хитро Шаст, отлипая от поцелуя.    — Спасибо за поощрение победы, — улыбается так же Арс.    — Так, пойдём быстренько посмотришь второй этаж, а потом в Рупит.        Арсений без лишних слов идёт вслед за Шастом, он прекрасно понимает, что они тут ещё целый месяц будут, и Арсений сможет в любой момент сюда зайти и порассматривать всё получше, когда захочет. А сейчас лучше не тянуть время и следовать тому плану, который есть у Шаста.    На втором этаже дома, кроме фортепиано, на котором, как рассказал Шаст, обычно играет Поз, который здесь нередко гостит, ещё несколько комнат. Антон же при виде музыкального инструмента тоже вспоминает про Поза, а ещё понимает, что до сих пор не рассказал Арсу о том, как Даня вчера решил проблему. Шаст решает не тянуть и прямо здесь, стоя между лестницей и фортепиано, рассказывает Арсу о том, что эти двое поругались и даже подрались, судя по картине, которую видел Шаст. Даню это неслабо выбесило, и он попросил Асми поместить Андрея с Позом в какое-то энное пространство, в котором они смогут взаимодействовать только друг с другом, и пока не помирятся и не расставят все точки над «и», будут находиться там.    Арсений реагирует на это заявление совершенно неожиданно для Антона. Он только вздыхает, кивает понимающе, говоря, что, может, оно и к лучшему. Шаст своего удивления не скрывает, на что Арсений даёт объяснения: он ведь Андрея всю жизнь знает, как и знает его раздражающую черту становиться бесючим хером, когда кто-то ловит его на настоящих эмоциях или же пытается вывести на них. Андрей привык спасать, но когда пытаются спасти его, отчего-то впадает в состояние нелогичного раздражения, иррациональной злости на того, кто пытается ему помочь. Арсу хватало упрямства и докучливости, чтобы Андрея просто доводить до искренних эмоций и правды, когда ловил его на лжи. Но вот до драк… До драк у них с Андреем никогда не доходило, даже интересно, на чём таком Андрея словил Дима, что его это настолько выбесило. Явно что-то очень личное…    В любом случае, говорит Арс, убить они друг друга не убьют, побесятся, порычат, успокоятся и перестанут. А потом и выговорятся друг другу, так что всё нормально. Это, конечно, настораживает, а ещё это явно перечит правам человека, но Арс понимает, что Даня не железный, даже его, как оказалось, можно вот до такого решения довести. А может, дело не в том, что у Андрея с Позом, а в том, что Даню на них уже попросту на фоне всего остального не хватило.    И это вторая вещь, которая Антона удивляет: Арсений говорит, что при таком раскладе его больше беспокоит Даня. Насколько он сейчас на грани своих сил и выдержки, если уже на такое его не хватает? Шаст задумывается об этом только сейчас: и правда, насколько сейчас Даня вымотан внутренне, что его вчера так разнесло, а ведь Поперечный злился сильнее, чем обычно злится, доказывая что-то Шасту.    Антону сейчас жизненно необходимо написать Дане, как он вообще сегодня, убедиться, что он отдохнул, ну и конечно, пожелать ему удачи на сегодняшнюю аккредитацию. Только вот все помыслы выветриваются из головы, когда он заходит в переписку с Даней и видит сообщение о приглашении на вечеринку послезавтра (отказ не принимается).    — Что такое? — спрашивает Арс, видя сконфуженное лицо Шаста.    — Да ничего… Просто Даня хочет нас всех на праздничную вечеринку послезавтра, — ломано улыбается Антон.    — Праздничную? По какому случаю? — не понимает Арс. Он прикидывает в голове, может ли это быть День рождения Дани, но вспоминает, что тот — тоже Рыбы, а значит родился точно не в июле. — Четвёртое послезавтра, а что за праздник-то?    — Не наш, — вздыхает Шаст. — Но ебать какой важный для него.    — Четвёртое июля? Важный… Боже, он реально это празднует? — с неверящей улыбкой спрашивает Арс, до которого доходит.    — Как и вся Америка… Ещё как, блять, празднует…    — Ну, для них это важно, но я просто думал, что, ну, Даня, хотя да, он же американец с последней жизни, но кто ж знал что настолько, — смеётся Арс.    — День независимости США, — вздыхает Шаст. — Каждый раз притягивал меня, как мы нашлись после продажи его души… Ну не моя это страна, не понимаю я ни этого праздника, ни их восторга…    — Для США это много значит, день, когда они выиграли в войне с Великобританией, перестали быть её колонией, стали независимым государством, это реально классная дата для них, — улыбается шире Арс. — Но я просто, — Арс прерывает на смех, — просто представляю радостного по такому случаю Даню, и что-то в голове не срастается.    — Да уж… Идеология СССР в нём не прижилась, зато патриотизм и ценности Штатов, ебать как хорошо и глубоко вцепились, — вздыхает Антон.    — Ну, при Союзе он был партизаном, которого власть потом грохнула, а вот при Штатах он военврач, солдат, ветеран Иракской войны.    — Да, я понимаю, — вздыхает Шаст. — Но нас это как касается? Я понимаю, что это как-то эгоистично, но, блять, кто-то же должен ему сказать, что для нас это обычный день. Есть понятие народных праздников, ни ты, ни я, ни кто ещё из нас, кроме него, не был американцем, мы не понимаем этих ценностей, не разделяем их.    — Ты зануда, — хмыкает Арс. — Какая разница? Ты не пробовал относиться к этому просто как к интересному мероприятию? Посмотреть фестивали, салюты, покушать вкусно в честь праздника, посмотреть на радостных людей?    — Я так понимаю, ты уже загорелся этим приглашением, — усмехается Шаст.    — Это же интересно! Может, я и не разделю всего восторга этой нации от этого праздника, но я могу получить удовольствие от того, что вижу! — размахивает руками Арс.    — Экстраверты…    — Дело не в экстравертности, а в возрасте, — вздыхает тяжко Арс, кладя ладонь Антону на плечо.    — Да пойду я на эту вечеринку!    — Вот и славно, напиши Дане, что мы обязательно будем.    — Я просто не хочу портить ему праздник, ходя рядом с ним с кислым ебальником, — бурчит Шаст, отправляя Дане ответ, печатая, что они с Арсом обязательно будут. Отправляет и вопрос о том, как Даня себя сегодня чувствует, и пожелание удачи с комиссией аккредитации.    — А ты не будешь ходить с кислым ебальником, — заверяет Арс, на что в ответ получает крайне скептичный взгляд Шаста. — Я же буду с тобой.    — Бля, пошли уже дальше смотреть дом, — бурчит Шаст, разворачивая Арса за плечи, проталкивая его дальше по коридору. — Вот тут ничего интересного, просто гостевая комната, тут Поз обычно тусит, — быстро показывает одну гостевую спальню Шаст. — Вот тут ты уже всё видел, — быстро показывает он комнату с перенесёнными древними предметами из их прошлых жизней. — Вот тут ещё один санузел, так что нахер, смотреть нечего, а вот здесь интересно, — останавливает Арса Шаст возле одной из комнат.    — Насколько серьёзно мне стоит морально подготовиться перед тем, как я открою эту дверь? — пытается уточнить Арсений, на что Антон только плечами весело пожимает. — Ладно, похуй, погнали.    Шаст открывает комнату, включает в ней подсветку. Казалось бы, Арс уже должен бы начать привыкать к этому всему, к коллекционерским замашкам Шаста, и к тому, что у них схожие интересы, но не может Арсений в себе сдержать восторга, видя картины, которые мог только на фотографиях в гугле рассмотреть.    В этой комнате у Шаста была целая мини галерея изобразительного искусства, и пусть здесь нет тех самых картин художников, которые разбирают на понтовые принты для маек, но это всё-таки работы известных художников, которые почему-то остались в тени. Картины маслом, акварельные этюды, карандашные и угольные наброски. Арсений видел некоторые из этих картин, а некоторые узнаёт чисто по характерному почерку художника, моментально вырывая глазами одну из картин, несомненно, Ван Гога.    — И всё-таки тебе больше всего нравится авангард в живописи? — улыбается Арс, разглядывая незаконченную картину, которая, вне всяких сомнений, принадлежала Гогену.    — Авангард это очень широкое понятие, — уклончиво отвечает Шаст. — Ну, знаешь, кубизм считается тоже авангардом, а вот он мне не особо нравится…    — И тем не менее у тебя тут картина, принадлежавшая по факту родоначальнику кубизма, — усмехается Арс, указывая на полотно Сезанна.    — Ну да, но у него кубизм ещё не стал настолько… Кубичным.    — И вы проводите выставки, сеньор? — смеётся тихо Арс.    — Хочешь, чтобы я тут с тобой как на выставках начал рассказывать? — ощетинивается Антон.    — Нет, мне нравится, как ты говоришь об этом вне своей профессиональной шкурки, — улыбается мягко Арс, смотря на Антона. — Не настолько кубичный кубизм. Он только начал это всё, да? Упрощал форму, сводя их к примитивам, но оставлял разнообразие цвета в той гармонии, в которой их видел?    — Угу, — кивает Шаст. — Но когда с цветами игрались, это мне тоже нравится, Дега, например.    — М, балерины в синем, — припоминает картины названного художника Арс.    — Да и не только в синем, вообще, у него, кажется, фетиш был с этими балеринами, — фырчит со смеху Шаст. — Знаешь, что подумал? Жаль, что не сводил тебя к себе на выставку, когда работал во Франции и Англии, но… Приходи ко мне на выставку в Эрмитаж, что думаешь?    — С удовольствием, — расплывается в улыбке Арс. — Хотя-я-я… Будут кое-какие проблемы.    — Проблемы? — хмурится Шаст.    — Да, — улыбается мягко Арс, подходя к Шасту и обнимая его за шею. — Потому что в комнатах, полных искусства, я бы всё равно предпочёл смотреть только на тебя.    — М, — Шаст расплывается в улыбке. — И как долго ты это придумывал?    — Только что!    — Ну да, ну да, небось лежал полночи этот подкат сочинял, — смеётся Антон.    — Ой, иди лесом, — фырчит недовольно Арс, но обмякает ежесекундно, когда Антон касается губ трепетным поцелуем. — Придурок ты.    — Угу, мы должны друг друга стоить, помнишь?    — Засранец.    — Взаимно, — лыбится Шаст. — Ну что? Погнали в Рупит?    — Спрашиваешь ещё, заинтриговал пиздец, — улыбается Арс.    — Там обычно ветрено, так что лучше накинь рубашку, а то продует ещё, — просит ласково Антон, оставляя поцелуй на виске.    В то время, как Антон с Арсением собираются уже непосредственно выдвигаться из дома, пусть и по тени, но всё же в другой город, находящийся в ста километрах от дома Антона, Даня уже выдвигается на аккредитацию, созвонившись с Олесей, чтобы удостовериться, что она там в норме и не под тройной дозой валерьянки. Леся в порядке, говорит, сделала расклад, и всё у Дани там получится, пусть даже не волнуется. Поперечный впервые радуется, видя чью-то веру в такие вещи как гадание и астрология, потому что Лесю это очевидно успокаивает, а не накручивает, как большинство подобных людей, которые Дане попадались.    Единственное, что Даня связывается всё-таки с Заром и просит его сегодня быть рядом с Олесей, отвлекать её от мыслей о суде, чтобы она хоть немного отдохнула. Салазар обещает сделать всё, что в его силах, а когда это говорит он, это значит, что сделано всё будет просто блестяще. Что бы кто ни говорил, а Зар тот ещё, мать его, джентльмен и погружать женский пол в полный комфорт и чувство безопасности умеет. Без всяких пошлостей, исключительно романтика и уют. Даня, когда-то видел, как обходительно Зар общается с одной девушкой, которая заблудилась в залах, где проводились аукционы, Даня в тот момент пожалел, что сам не женщиной родился. И что это за мысли вообще? Даня от стыда прикладывается головой о стену коридора, в котором ждал своей очереди на аккредитацию.    Асми хотел пойти с ним, но он бы точно привлёк слишком много лишнего внимания, поэтому Даня его всё-таки убедил не плестись с ним, а лучше прогуляться с Ракетой. Так Асмодеус и делает, он вообще сейчас, кажется, проводит с Ракетой времени больше, чем с кем-то ещё. Асми то и дело подкалывает Даню, что такими темпами пёс перестанет воспринимать Даню как хозяина, но видя, что это Поперечного действительно расстраивает, торопится добавить, что этого, разумеется, не произойдёт.    После выгула Ракеты Асми с ним же наведывается к Бельфегору, который чуть ли не матом на него орёт, чтобы тот не притаскивался в лабораторию с животными. Сначала он негодует на то, что тут в принципе по всем критериям не должен находиться пёс, потом пытается припугнуть тем, что, если у Ракеты вырастут лишние конечности или рога, он не виноват.    Асми отмахивается, прекрасно понимая, что у Бельфегора просто пунктик на собак, он их отчего-то не переносит, боится. С одной стороны, вроде, и смешно, но не шибко, потому что защитные механизмы во время страха у Бельфегора известные: агрессия. Как бы не пришиб собачку-то.    — Что с нашими небесными друзяшками? — вздыхает Асми, уволакивая вслед за собой Ракету подальше от Бельфи в угол комнаты, где они разваливаются вместе на диване.    — За ночь не подрались, — вздыхает Бельфи, бросая короткий взгляд на экран, где отображались показатели из комнаты, в которую перенёс Поза с Андреем Асми. — Что у них там происходит, я без понятия, но у пророка то и дело неконтролируемые скачки энергии. Блять, Асми, убери его с дивана, заляпает лапами, — фырчит Бельфи, бросая презрительный взгляд в сторону Ракеты.    — Что тебе собачки сделали, Бельф? — усмехается Асми, полностью перекладывая Ракету с дивана на себя. — У тебя эта боязнь псинок с незапамятных времён проскальзывает.    — Лично мне они ничего не сделали, — кривится Бельфегор.    — М, мне это кажется странным.    — Что именно?    — Твоя неприязнь к собакам, — говорит Асми, как что-то само собой разумеющееся. — Они же одни из самых умных животных, что тебя…    — Умных? — переспрашивает холодно Бельфи. — То, что они проще всего дрессируются — не показатель интеллекта. У них отсутствует воля. Символ верности, как же, символ управляемости и подчинения. Первое в своём роде биологическое оружие.    — Чего? — хмурится непонимающе Асми.    — Именно их люди начали использовать для того, чтобы убивать других, натравливали их сначала на животных, а потом и на людей. Я понимаю: хищники в дикой природе, им надо убивать, чтобы кормить себя, своё потомство, это выживание. А гончие псы? Они убивают, потому что их этому научили, приказали им. Они загоняют животных во время охоты не для собственного пропитания, а в услугу человека, который их этому обучил. А немецкие овчарки во время Второй мировой? Рвали людей на клочья после одного лишь «фас».    — В таком случае… Стоит больше предъявлять претензий людям, которые обучили прекрасных созданий убивать, разве не так? — потерянно отзывается Асми.    — От человечества я тоже не в восторге, знаешь ли, — кривится Бельфи. — Любое открытие в науке они сводят к созданию оружия. Динамит создавался Нобелем и Собреро для того, чтобы легче было работать в шахтах, для чего начали использовать динамит по итогу? Создание ядерного реактора? Говорить не о чем. Только и делают, что любое изобретение переплетают в оружие для стирания целых городов и стран с лица земли.    — Кто-то сегодня явно не в настроении, — тянет с тяжёлым вздохом Асми, опуская глаза к Ракете.    — Разум дельфинов, их уровень интеллекта они тоже научились использовать в военных целях, просто, блять, поразительно.    — Да что с тобой сегодня?..    — Ничего, — фырчит Бельфегор. — Я такой, какой обычно есть. Циник и мизантроп в высшем проявлении, видимо. Я заебался расстраиваться.    — Что случилось? — хмурится Асми.    — Я ночью сделал очередное открытие в области химии, но даже поделиться им не могу, потому что итог очевиден. Они превратят это в оружие! Вещь, что может улучшить качество жизни, спасти тысячи жизней! Они всё перевернут с ног на голову, мы проанализировали с моим искусственным интеллектом вероятность этого, знаешь, как она оценила вероятность того, что они превратят моё открытие в оружие? Сто процентов! Без десятичных дробей и малейшей вероятности на другой исход. Сто процентов, Асми… Знаешь, что я начинаю думать? Я хочу исчезнуть отсюда.    — Что? — у Асми краска от лица отходит.    — Подумай сам, Асми… Мы ведь все предполагаем, что Отец ушёл куда-то… В другую галактику к примеру, попытался сделать новый мир, мир без внутреннего инстинкта агрессии. Что если я сумею найти его новый мир? Что если смогу стать его частью? Я словно деталь, что никак не подходит паззлу, в котором сейчас пытается найти своё место.    — Брось, это только теория, никто из нас не знает…    — Так кому узнавать, если не мне, Асми?    — Прекрати, да что на тебя нашло вообще? — качает головой Асмодеус, едва удерживая себя от повышенных тонов.    — Не могу, Асми, просто не могу уже. Половину прошлых суток провёл с Леви, и просто… Блять, как объяснять ментальному ребёнку, почему всё так? — разводит руками Бельфегор. — Я ему вчера буквально рассказывал об этом, о ядерной физике. И он… Боже, Асми, он спросил у меня: почему же так? Почему же они всё превращают в оружие? А я смотрю на него и дрожу весь, не знаю я, блять, что на это ответить!    Асми дар речи теряет, за все тысячелетия, за всё их существование он впервые видит Бельфегора таким раздавленным и, что куда хуже, со слезами на глазах.    — Мы были Его первыми творениями, так? Но может, не просто так называют нас покровителями пороков? Каждый из нас буквально олицетворяет удивительное и ужасное качество человечества. Ты, Асми, прекрасен в своей идиотской способности радоваться, восторгаться даже самым тупым вещам, но при этом ты покровитель похоти и неспроста. Я пытаюсь узнать всё, что могу, но во мне злости столько уже накопилось за эти века. Говорят, что я покровитель лени, но мы оба с тобой знаем, кем меня окрестили, когда ещё тут был Отец. Раньше не было лени среди грехов, иначе это называлось.    — Покровитель Уныния…    — Да, — горько кивает Бельфегор. — Меня назвали Ленью, потому что я стал слишком часто впадать в спячку, но ты прекрасно знаешь, для чего я засыпал, почему я засыпал на века. Не потому что мне было в лом работать, а потому что я настолько, блять, уставал расстраиваться, я так сильно старался подавить в себе злость, гнев, агрессию, что выматывался за года, а потом засыпал на столетия! Уныние. Она же депрессия, Асми. Депрессия растёт из подавленной агрессии. Депрессия появляется лишь у людей с высоким уровнем интеллекта. Агрессия и ум, вот они мои аспекты. Подавление злости, что перерастает в уныние. Спать не из лени, а из полного бессилия. Я устал… Когда возвращались Боги, когда я сражался с Леви, я сдерживал всю ту злость, что кипела во мне, но даже так я был чертовски зол. И это утомило меня, и я снова начал спать на ходу. Мы все несём в себе положительный и негативный аспект. Ум и агрессия, что в купе даёт Уныние. Веселье и развращённость — Похоть. Маммон прекрасен в своём трудолюбии и упрямстве в делах, но он же жизни не представляет без этих проклятых купюр! Наша Алчность. Вельзевул может развеселить кого угодно, поднять настроение кому угодно, но ты хоть раз видел, чтобы он не жевал что-то? Постоянно какие-то сладости, жвачки, нет у него представления мира без еды. Наше Чревоугодие. Левиафан был готов сделать всё для тебя, но лишь из зависти, лишь для того, чтобы ты заметил его так же, как замечал меня. Велиал сама красота и изящество, но её гордыня превышает все нормы. Аластор… Аластор лучший из нас, потому что сохранил в себе только лучший аспект, найдя свой свет в заботе о Вельзу. Нет больше рыцаря Ада, разрушения и кровавой битвы во имя Гнева. Он единственный из нас, кто смог оставить в себе только свет. Н-но я, видимо, недостаточно поспал, чтобы забыть те времена, когда он весь в крови стоял с безумной улыбкой в горе истерзанных трупов…    — Бельфи…    — Что если всё херовое в человечестве подпитываем мы? — спрашивает дрожащим голосом Бельфегор. — Что, если бы мы все исчезли? Ушли отсюда? Как можно дальше от людей? Что если бы я исчез? Может, они бы перестали всю науку сводить к созданию нового оружия…    — Ты слишком много на себя берёшь, — вырывается у Асми с ощутимым отчаянием.    — Я проводил недавно опыт… Мои творения впадают в ярость, когда я начинаю злиться, начинают убивать друг друга, нападать один на другого…    — Бельф, твои создания наполовину состоят из твоей энергии, ты сам мне это говорил! Они становятся такими, потому что ты их создал. Но люди — не твоё творение, ты не можешь влиять в таком ключе на человечество, прошу тебя, одумайся, ты же сам должен это понимать.    — Любая теория должна быть доказана экспериментом, Асми… — едва слышно говорит Бельф, прикрывая глаза. — Сегодня же я уберусь отсюда. Исчезну. Вернусь через несколько десятков лет, чтобы увидеть своими глазами, так ли это. Но если дело и правда не в нас, а в них, то… Я не уверен, что хочу возвращаться.    — Бельфи!..    — Только так это можно доказать, верно?    — Мы можем измениться, мы можем стать лучше, оставить в себе только положительные аспекты, Аластор тому пример, ты сам сказал! — пытается отговорить Асмодей. — Он нашёл свой свет в Вельзу, в опеке над ним, в заботе о нём. Может, в этом и ключ. В том, что мы все просто должны найти свой свет в ком-то или в чём-то? Для меня то, что есть сейчас с Даней, самое настоящее тому доказательство. Пожалуйста, Бельф, не делай глупостей, это же совсем не по твоей части. Ты говорил, что тебе нравится проводить время с Леви, учить его…    — Да, поэтому я заберу его с собой.    — Блять, Бельфи, это вообще не то..!    — Асми, я уже решил. Мне плевать куда и насколько, но я не могу здесь больше. Спать, чтобы отойти от злости, просыпаться, чтобы снова разозлиться, вот, во что моё существование превратилось! Я так больше не могу. Прошу тебя, если я тебе дорог…    — Не манипулируй мной через чувства…    — Не манипулирую, лишь прошу понять. Просто отпусти меня. Если с тобой что-то случится, я это почувствую, как бы далеко в звёздах ни был, ты же это знаешь. И если что-то произойдёт, я в ту же секунду окажусь рядом с тобой, чтобы помочь. А сейчас… Просто дай мне уйти. Я очень долго думал об этом, не первый век, Асми, далеко не первый. И у меня был лишь страх оставить тебя одного, снова… Как было до моего появления в темноте, я слишком долго был единственным, кто был рядом с тобой. А сейчас у тебя есть те, кто может о тебе позаботиться, о ком можешь позаботиться ты. Уверен, рыжий не даст тебе заскучать. Мы же не навсегда прощаемся, Асми. Представь, что я просто снова ушёл в спячку.    — Во время каждой твоей спячки я приходил каждый день, чтобы убедиться, что ты в норме, — едва слышно говорит Асми, глотая слёзы отчаяния.    — Но теперь у тебя хватает тех, за кем надо приглядывать, — измученно улыбается Бельфи. — Ты возненавидишь меня, если я уйду?    — Конечно, нет…    — Спасибо, — кивает Бельфи. — Я оставлю лабораторию на тебя, поверь, тебе ничего не надо делать. С Рарог ты уже знаком, она поможет тебе со всем, — указывает на панель, отвечающую за работу искусственного интеллекта Бельфи. — Она обучена всему, что нужно для функционирования лаборатории, сбои исключены… С тем, что творится в комнате, где сидит божественная парочка, тоже обращайся к ней, она объяснит тебе простым языком всё, что там у них происходит, считывая показатели.    — Неужели ты так уверен, что это делать так необходимо? — всё ещё пытается отговорить Асмодей.    — Я уже ни в чём не уверен, Асми, — улыбается грустно Бельфегор. — Я просто хочу отдохнуть, взять с собой Леви и рассмотреть все уголки космоса, куда мы сможем с ним добраться. Только представь, сколько там химических элементов, соединений и их свойств, о которых мы ещё совершенно ничего не знаем.    — Ты сказал, что обязательно придёшь, если у меня что-то случится, — Бельфегор кивает в подтверждение собственных слов, сказанных Асмодею. — Но и ты знай, что, если что-то пойдёт не по плану, ты должен будешь позвать меня, я найду тебя где угодно и вытащу из самой тёмной задницы, в которую ты умудришься залезть.    — Обещаешь? — улыбается Бельф с навернувшимися на глаза слезами.    — Клянусь, — кивает Асми серьёзно.    Асмодей перекладывает Ракету с себя на диван, встаёт, чтобы выравняться с Бельфегором, подойти к нему близко и обнять.    — Просто отпуск, да, Бельфи?    — Да, просто отпуск, — шмыгает носом Бельфегор, крепче сжимая пальцами чужие плечи, ближе к себе прижимая брата. — Не скучай сильно.    — Вообще не замечу, что ты куда-то отчалил, — фыркает сквозь слёзы на глазах Асми, бегая взглядом по лицу Бельфегора. — Береги себя, полуночник.    — И ты себя, полуденница, — смеётся тихо Бельф. — И да, если всё-таки будешь приходить сюда с псом, пожалуйста, купи ему бахилы.    — И халатик куплю — обязательно, — кивает серьёзно Асми.    — Это было бы вообще роскошно, — кивает так же Бельфи. — Ну… Я пошёл? Заскочу к Вельзу за Леви, и прощай, Земля. Как сын грустит по матери, обещаю по ней не грустить.    — И трава у дома сниться тоже не будет? — улыбается немного разбито Асми.    — Не будет, — качает головой Бельф. — Только таблица Менделеева.    — Создашь свою с космического путешествия?    — Разумеется, — кивает Бельф. — Всё, Асми, наше прощание затягивается. Так только тяжелее. Всё будет хорошо, мы вернёмся, я обещаю тебе.    — Бывай, Бельфи, — вздыхает судорожно Асмодей, отпуская плечи Бельфегора и отходя от него на пару шагов.    — До встречи через пару веков?    — Ага…    — До встречи, Асми.    — Бельф, — останавливает Асми, когда Бельфегор уже переходит из физического состояния в форму тени. — Я люблю тебя, правда. Я рад, что ты появился тогда в Пустоте.    — Я тоже тебя люблю и рад был появиться рядом с тобой, — доносится уже отдалённо голос Бельфегора, а потом в комнате становится пусто и тихо.    Асми опирается ладонями в стол возле панелей управления, дышит тяжело, прикрыв веки, старается выравнять сбившееся дыхание, но слёзы отчего-то не перестают течь по щекам. Ракета скулит жалобно, плетясь у ног.    — Я фиксирую нестабильность вашего энергетического поля, — констатирует роботизированный женский голос.    — Здравствуй, Рарог, — улыбается Асми, здороваясь с искусственным интеллектом. — Остались только мы?    — Мы, — повторяет ИИ, — а ещё пятьдесят четыре живых существа, не считая вашего пса, ангела и человека. Я чувствую вашу эмоциональную нестабильность, не могли бы вы сказать мне, какая модель психологической поддержки наиболее близка вам, чтобы я могла оказать моральную помощь?    — Объятия, — улыбается Асми.    — О, приношу свои извинения, но у меня нет тела, я могу только описать, как обняла бы вас.    — Э, нет, спасибо, — откашливается неловко Асмодей. — Я это… так. У меня есть тот, чьи объятия успокаивают, он уже должен заканчивать со своими делами, так что я пойду к нему… Кстати, как мне узнать, что у ангела с пророком что-то происходит, если я буду вне лаборатории?    — В верхнем ящике стола вы можете найти пейджер, на которой я в любой момент могу прислать сигнал о том, что вы должны сюда прийти.    — Пейджер? — со смешком переспрашивает Асми, действительно находя пейджер в верхнем ящике. — Вот так да. Довольно старая технология для нашего учёнишки. Стой… Это ведь… Боже, это тот, что я ему подарил давным-давно?    — Верно, — подтверждает Рарог. — Бельфегор подумал, что эта вещь заставила бы вас чувствовать себя так, словно он рядом. Я это не совсем понимаю. И для него, признаться, это несвойственная сентиментальность.    — Да нет, очень даже свойственная, — улыбается Асми. — Ладно, Рарог, мы пойдём с Ракетой, я на тебя рассчитываю. Когда он вернётся, тут всё должно быть просто идеально. Даже лучше, чем когда он уходил, чтобы его потом завистью пробрало от того, что он свалил и не видел того, как тут всё было.    — Это то, что люди называют «злопамятность»?    — Не-не, это то, что люди называют «справедливость», — смеётся Асми.

***

   Антон переносит Арсения в первый город, который хотел ему показать в Испании, а именно в Рупит. Этот город сохранил свой первоначальный средневековый вид и находился почти за сотню километров от центра Барселоны, ровно за сотню километров от дома Шаста в лесу. Только вот благодаря перемещению по тени они оказываются там за считанные минуты.    Каменный древний город, окруженный стенами крутых гор, с маленькой речушкой, пересекающий город под навесным мостом, узкие улочки и непередаваемая атмосфера средневековья.    Антон правда старается не смеяться, глядя на восхищённого, чуть ли не вприпрыжку передвигающегося Арсения. Сегодня облачно, а улицы здесь из серого кирпича, только Арс светится как солнышко, отчего вокруг, кажется, становится светлее в разы.    — Рупит, — улыбается Шаст, начиная своего рода экскурсию для Арсения, когда они поднимаются по каменной лестнице на верхнюю улицу города. — Так же известен в Испании как город ведьм.    — Почему? — припрыгивает на верхней ступеньке Арс, пока Шаст плетётся на середине лестницы.    — Когда начался великий, — Шаст обозначает пальцами кавычки, — поход Испанской Священной инквизиции, именно сюда бежали еретики и ведьмы с Барселоны. Все, кого обвиняли или могли обвинить в «колдовстве» и богохульстве, бежали в этот город. Он не так далеко от Барселоны для побега, но добраться сюда было сложно за счёт, — Антон обводит ладонью крутые горы вокруг города, — буквально каменных стен. Но инквизиция в своё время добралась и сюда, почти всех жителей спалила, тех, кто был обвинён в колдовстве, всех ведьм и еретиков.    — Кошмар…    — Угу, — кивает Шаст. — Видишь это? — Антон указывает на знак в виде кривого креста, выбитый на камне над дверью одного из домов. — Это значит, что этот дом очистила инквизиция. То есть, несколько веков назад в этом самом доме жил тот, кого посчитали ведьмой или еретиком, ну и… Очистили тогдашним методом.    — Тут почти на всех домах эти кресты выбиты, — выдыхает поражённо Арс, ворочая головой.    — Угу, потому что почти в каждом доме жил тот, кто был обвинён и очищен позже инквизицией, — кивает Шаст. — Понимаешь, почему я сказал, что удивительно, что я не знал об этом месте в средневековой жизни, но оно и к лучшему?    — Да, — кивает активно Арс. — Ты был инквизитором, причём в Барселоне как раз-таки. Если бы ты знал об этом месте, то ты, получается, был бы одним из тех, кто этот крест на камне оставил.    — Угу, — кивает Шаст. — Но об этом городе узнали позже. — Знаешь, что меня в каком-то плане ставит в ступор? — Арсений качает головой. — Вводит в замешательство, но при этом восхищает, — говорит рассудительно Антон, заводя Арсения за руку на соседнюю улицу.    Он приводит Арса к старой каменной часовне, её Антон уже давно рассмотрел, так что сейчас следит больше за Арсом и его эмоциями. Тот разглядывает небольшую каменную часовню горящими глазами, обходит её со всех сторон.    — Церковь в городе ведьм, — хмыкает Шаст. — Понимаешь, почему вводит в ступор, да?    — Типа ведьмам странно молиться?    — Ну, не совсем это, — качает головой Шаст. — С одной стороны, меня сбивает с толку, почему никого из тогдашних инквизиторов не взволновало то, что в городе ведьм оказалась часовня, в которую ходили молиться. Почему их это не заставило задуматься? Ну в их понимании, я знаю это точно, ведьмы и еретики — это ведь прислужники Дьявола. На кой чёрт им церковь? Никого это почему-то не заставило задуматься, — вздыхает Антон. — Второе, что меня немного сбивает с толку, так это именно то, что эти люди действительно ходили в церковь. Святая инквизиция выжила их из родного города, представляла для них опасность, но они не изменили своего отношения к вере, продолжали верить, молиться, просить у, сам знаешь кого, помощи. И это восхищает… Насколько сильная должна быть вера, чтобы, несмотря на все гонения и жестокость, остаться при ней? Продолжить верить. Это так впечатляет…    — Да, — вздыхает Арс. — Но ты был таким же в то время.    — В каком смысле? — хмурится Шаст, разглядывая мягко улыбающегося ему Арса.    — Ты тоже не переносил церковь, пусть и был в её рядах, но при этом искренне веровал, — говорит, всё так же тепло улыбаясь, Арсений, вспоминая историю их с Шастом средневековой жизни. — Понимаешь, о чём я? Ты чётко разделял церковь, то есть, людей, которые стремились захватить власть через религию, и непосредственно веру в Бога. Для тебя это были разные вещи. Тебе хватало доброты и ума, чтобы это разграничивать. Может, дело в том, что у этих людей было так же? Они могли понять разницу между жадной до власти инквизицией и тем, во что они верили.    — Хм, наверно, так, — улыбается Шаст. — Тогда это ещё сильнее впечатляет, да?    — Определённо, — кивает Арс. — А туда можно зайти?    — Да, только без меня, — нервно передёргивает плечами Шаст. — Пусть тут и не такая сильная концентрация небесности, как в больших храмах Барселоны, но мне там всё равно не по себе становится.    — А-а-а, демоничность, — понимает Арс. — А ты ведь и кадильник не переносишь с молитвами священника. На похоронах Оксаны вы с Даней выходили даже, когда началось отпевание.    — Да, — кивает Шаст. — Не то, чтобы это прямо что-то нестерпимое, но начинает жечь и колоть, как при Его упоминании. А ещё мутить, голова кружиться начинает и…    — Не заходи, — просит Арсений, чуть морщась. — Кстати, — припоминает Арс. — А как так вышло, что вот это оказывает на тебя влияние, а когда я при первой встрече с тобой начал читать молитву, это не дало никакого эффекта?    — Даже не знаю, — усмехается весело Шаст. — Действительно, в чём же такое кардинальное различие, когда молитву читает священник с кадилом и придурок, который всю жизнь был атеистом. Интересно-интересно, что же тут такого разного, — тянет Антон, щурясь в притворной задумчивости и потирая двумя пальцами подбородок.    — Ой блять, понял я, всё, — фырчит Арсений.    — Какое же тут может быть отличие, Арс, что-то до меня никак не доходит…    — Шаст, а пойдём-ка внутрь заглянем, — смеётся устрашающе Арсений, пытаясь затянуть за руки Антона в часовню. — Повенча-а-аемся с тобой.    — Не-не-не, я ещё не готов, — упирается ногами в землю Шаст. — Давай там через годиков пять, окей?    — Да что тянуть-то, — улыбается шире Арс. — Погнали сейчас.    — Да не буду я больше ехидничать, не надо меня в церковь!    — Вот и славно, — улыбается Арс, отпуская плавно руки Шаста и оставляя поцелуй у него на щеке.    — Провокатор-манипулятор. Начинаю верить в Олесину астрологию.    — Ты что-то сказал? — поднимает брови Арсений, придерживая в приглашающем жесте перед Антоном деревянную дверь часовни.    — Нет-нет, — машет ладонями Шаст. — Говорю, наслаждайся, я тут тебя подожду.    Арсений кивает, мол, то-то же, и заходит в часовню. Внутри отнюдь не впечатляюще с точки зрения эстетики и красоты архитектуры, но охереть как интересно с точки зрения истории. Тут стоят древние деревянные лавки, характерные для католической церкви, есть маленький камень пьедестал, на котором, скорее всего, стоял и читал молитву человек. Маленькие окошки в каменных стенах у самого потолка, настолько узкие, что пропускали минимум света. Арсу стоит только прикрыть на секунду глаза, чтобы дать волю воображению, и он видит, как тут стоит человек в рясе, отпевающий свою молитву, женщин и мужчин в старой потасканной одежде, что сидят на лавках. На каменном пьедестале лежит книга, а может… Была ли у того человека, что здесь читал молитву, книга, или он знал молитвы наизусть? Но тут точно стояла свеча, мерно горевшая в тёмном помещении, воск капал на камень, издавая глухой стук… Арс издаёт короткое звучное «у!», чтобы понять, насколько сильное здесь эхо, чтобы представить, как здесь звучала молитва. Поразительно…    — Ну как? — улыбается Шаст, когда Арсений выходит.    — Классно!    — Ага, я вижу по твоему лицу, — смеётся Антон.    Шаст ведёт Арса по старым улочкам, показывает дома, рассказывает о том, что здесь до сих пор живут люди, но уже, конечно, не в тех условиях, что были тут в Средневековье. Сейчас внутри дома обустроены нормально для повседневной жизни. А вот отель, который тут есть для туристов, и большинство кафе оформлены в средневековом стиле для поддержания атмосферы. Шаст говорит, что, когда они с Арсом тут нагуляются, обязательно зайдут в какое-нибудь кафе для закрепления образа этого места, ну, и для заполнения Арсового желудка, конечно.    В один момент прогулка превращается в фотосессию, но Шаст этого и ожидал. Кроме того, его как-то отдельно трогает момент того, что Арсу вот важно получить все эти снимки, фотографии на память, но при этом это не является для него главной целью. Антон знает этих дамочек, которые приезжают в какие-то красивые старые места, чтобы фоток наделать, но плюя при этом на историю этого места. Про Арса такого в жизнь не скажешь, он спрашивает обо всём, что видит, запоминает, уточняет, даже что-то пытается загуглить, но вовремя хватается, что у него же здесь нет связи. Шаст ставит себе мысленно заметку сгонять после Рупита с Арсом в салон связи и сделать на имя Антона вторую симку, которой будет пользоваться этот месяц Арсений, что-то это совсем из головы вылетело.    А пока продолжают гулять. Антон наконец подводит Арса к одной из самых любимых своих частей данного города. Это был навесной старый мост, находящийся достаточно высоко над уровнем той самой реки, что пересекает город, и над нижней улицей у бережка этой речки. Антон хочет заверить Арса, что этот мост безопасен, его проверяют на прочность и следят за его функциональностью, но Арсу, походу, все эти заверения вообще не нужны, потому что он мчится к мосту чуть ли не бегом вприпрыжку, даже не думая о безопасности.    — Стоять, — ловит сзади за руки Шаст, останавливая Арса за несколько шагов от моста.    — Почему? По нему нельзя ходить? — огорчённо спрашивает Арс, оборачиваясь к Шасту через плечо.    — Какой своевременный вопрос, — вздыхает Антон, негодующе качая головой. — Но нет, он функционален и безопасен.    — Тогда зачем стоять? — подпрыгивает на подушечках стоп Арс, пружиня.    — Бля, — Шаст смехом заходится, утыкаясь лбом Арсу в затылок. — Пиздец ты, конечно.    — Что-о-о?    — Потерпи секунду, есть прикол, — улыбается Антон, разворачивая Арсения за плечи к себе полубоком. — У местных есть поверье об этом мосте.    — У-у-у.    — Придумай желание.    — Любое?    — Любое, — кивает Шаст. — Какое захочешь. Как на День рождения перед тем, как свечки на торте задуть. Тебе надо сосредоточить мысли на этом желании, пройти по мосту, думая о нём, пройти в полной тишине, ничего не говоря, от начала до конца. И тогда желание обязательно сбудется.    — Класс, — расплывается в улыбке Арсений. — Надо подумать…    — Угу, подумай.    — А ты?    — Я уже знаю, что загадаю, — улыбается Шаст. — Так что думай.    Арсений кивает несколько раз, опускает глаза к реке, думает о том, что бы ему хотелось загадать. Он знает, чего хочет, но как бы это получше сформулировать. Арсений в своё время насмотрелся фильмов а-ля «Бойся своих желаний», и для себя извлёк урок, что желания надо формулировать очень чётко. Конечно, при всём происходящем вокруг у Арса не оставалось шанса не стать суеверным…    Арс хочет, чтобы они с Шастом были счастливы, чтобы они разобрались со всеми своими тараканами и стали свободны от них. Хочет, чтобы они нашли способ, решение не разорвать их узы так, чтобы кто-то из них остался одинок. Арс хочет, чтобы у Олеси с Даней всё получилось в суде, чтобы Зар не страдал от своей гиперболизированной совести и чрезмерного чувства ответственности. Арс хочет, чтобы у Андрея с Позом всё наладилось, чтобы Поз разобрался с призраком, чтобы Андрей перестал бояться открыться тем, кому он дорог. Арсений хочет, чтобы у бабушки всё было хорошо со здоровьем, чтобы мама нашла своё счастье в том мужчине, которого выбрала, чтобы у неё всё получилось и было хорошо. Чтобы Оксана с Серёжей отдыхали и получали только удовольствие от своей новой жизни.    Как это всё вложить в одно желание? Хочу, чтобы у всех всё было хорошо? Нет. Хочу, чтобы всем моим близким не было больно…    — Угу, — кивает Арс. — Погнали.    Шаст улыбается, кивает Арсу и идёт вслед за ним по мосту в тишине, разрываемой только шорохом подошв о досочки, что тонет в шуме реки снизу. Арсений проходит по мосту, отходит на несколько шагов, пропуская Шаста, что шёл за ним, смотрит на Антона, который улыбается мягко, чуть наклонив голову вбок.    — Что загадал?    — Так нельзя же рассказывать, а то не сбудется, — супится Арсений.    — Блять, ебучая совковая и постсовковая система, — Шаст едва сдерживает себя от того, чтобы не закатить глаза. — Мы не в России и не в Союзе, тут нет этой херни о том, что ты должен молчать о своих желаниях, боясь что кто-то может тебя сглазить или расстрелять. Тут принято говорить о своих желаниях громко и чётко. Потому что, блять, это даже логично, — усмехается Шаст. — Когда говоришь о чём-то постоянно, типа хочу сниматься в кино, вот ты ходишь говоришь это всем, и кто-то это запомнит, а потом опа, а мы ищем актёра. Правда? А у меня как раз есть один знакомый, который очень в кино хочет, давайте я дам вам его контакты. И хоба, ты уже в телевизоре! О желаниях надо говорить, Арс, их надо озвучивать, потому что ничто не сбывается, когда ты ходишь, воды в рот набравши, но ебать как хочешь чего-то.    — Ладно-ладно, — смеётся Арс, успокаивая взбудораженного Шаста. — Но у меня такое желание, что его озвучивание не поможет его исполнению, — пожимает Арсений плечами. — Так что я просто буду надеяться, что оно сбудется. Можно?    — Ладно, — вздыхает Шаст. — Дело твоё, конечно. Главное условие было выполнено, прошли по мосту молча, а значит, сбудется, — заверяет с улыбкой Шаст.    — А если можно говорить, что загадывал, — чуть смущённо говорит Арс. — Расскажешь, что было за желание у тебя?    — Без проблем, — расплывается в тёплой улыбке Антон. — Я загадал, чтобы всё, что загадаешь ты, сбылось.    — Господи боже, у меня сейчас сердце станет, — тараторит Арс, отворачиваясь резко от Шаста, пряча лицо в ладони. — Ещё и светится весь, золотистый ретривер в теле чёрной кошки, блять…    — Да что такого-то???    — Ничего-ничего, — качает активно головой Арсений. — Просто ты слишком… Ты лучший, Шаст, — улыбается Арс, притягивая к себе Антона для долгого поцелуя.    Шаст обвивается руками вокруг талии Арса, притягивает его ближе к себе, какое-то время целуются, а потом так и стоят в объятиях друг друга возле моста. Отрывает их друг от друга звук умирающего кита, доносящийся из живота Арса, перебивая даже шум реки.    Арс пытается спрятать краснеющее от неловкости лицо у Антона в ключицах, тот только смеётся умилительно, целует Арса в макушку и приглашает на обед в местную средневековую кафешку.    Арс не может перестать чувствовать бесконечное тепло любви и нежности, ворочающееся в груди. Не может перестать улыбаться при взгляде на светящегося от счастья Шаста.