Демоны не лишены души

Аластор, как кажется со стороны Асмодею, пытается вогнать рога Байрирона в землю по самое ядро. И если первый удар был импульсивным, на эмоциях, то сейчас, когда Аластор держит крепко Байри за шею и, кажется, уже в сотый раз ударяет его лбом о протоптанную на дорожке к дому Брагинских землю… Кажется, он получает удовольствие. Это хреново. Аластор не просто так числится среди них покровителем такого смертного греха, как гнев, не просто так его боятся, не просто так даже Бельфи сторонится его и всегда старается держаться от него подальше.    Бельфегор вспоминал недавно те времена, когда Аластор был князем Кровавой битвы во имя Гнева. И сейчас перед Асми именно он, именно этот князь Ада: получающий настоящее удовольствие от насилия и выхода херовых эмоций, оскаливающийся от вида пробитой чужой кожи и стекающей по щеке золотистой крови.    Как только Ал напал на Байрирона, все словно слетели с катушек. Ангелы пошли в бой, их на себя взяли медиумы семейки Виктора и Салазар.    У Зара сил слишком мало и его бой больше похож на то, что он пытается словить своим телом каждый проклятый удар: не успевает защищаться.    Вельзу так и остался сидеть под деревом после того, как его оттолкнул туда Байрирон. Вельзевул с ужасом смотрит на Аластора сейчас. Асми кажется, что в его глазах ужас такой же. Они все слишком давно видели брата таким в последний раз. Это были Тёмные времена, по их меркам, конечно, это было не так давно, всего-то десять веков назад. Но с тех пор, как Ал начал приглядывать за Вельзу и отдавал всего себя именно заботе о нём, а не сражениям и кровопролитию… Они все привыкли к нему такому, отвыкли от того, каким Аластор был когда-то. И один лишь вид его разящего огромного меча и чёрных доспехов на поддавшем в размерах теле вызывает прилив ужаса, подобно тому, какой испытываешь, понимая, что монстр вернулся и он рядом.    Долго следить за ситуацией со стороны Асми не даёт Каин, который нападает на него со спины. В этом нет ничего удивительного, Асмодей всегда знал, что этот… Уже не человек — крыса, и атаковать со спины для него абсолютная норма. Тем не менее, Асми этого удара не ожидал, теряется, хватаясь за раненное чужим ножом плечо, отшатывается назад.    Зара валят наземь, он совершенно не успевает не то что отбивать удары ангелов, он не успевает даже в пространстве находиться, ворочая головой от одного стремящегося ему навредить ангелу к другому.    Ангелы подчиняются Михаилу, а тот ушёл «думать», так и не озвучив то, чью сторону он принял. И с одной стороны, можно поставить на то, что ангелов здесь подговорила именно Мори, но Зар слишком долго был ангелом, чтобы не понимать, что это значит на самом деле. Михаил струсил, опять струсил. Отдал вожжи Смерти, которая пусть и младше него, но всё же влиятельнее и понимает в делах тёмных сущностей явно побольше него. Михаил под шумок отдал приказ ангелам, чтобы они делали то, что посчитает нужным именно Мори, а сам не пришёл. Скинул с себя всю ответственность. Как и всегда. Скинул её с себя, когда пал Люцифер, скинул её с себя, когда затянулась война. Скинул её и сейчас. Ничего нового.    Зара одновременно берёт и радость за то, что он «свалил» с этой шарашкиной конторы по имени «Рай», где никто не может взять на себя ответственность и действовать решительно под любым натиском, но при этом Салазара грызёт и досада. Потому что факт пытающихся навредить ему ангелов говорит о том, что у них стало на ещё одного союзника меньше. И теперь вообще не понятно, кто остался на их стороне.    Первейшие? Их всего семеро, хотя правильнее будет сказать шестеро, ибо Маммон, как и всегда, держит абсолютный нейтралитет. Они самые сильные и древние создания, но их слишком мало, их задавят числом. Асми, вон, едва ли справляется с Каином и всей сворой Дикой Охоты вкупе со Смертью. Аластор вышел из себя и бьёт, как сумасшедший, Байрирона со Змееносцем… Где там бьёт — избивает.    Зар не хочет думать, насколько плачевна ситуация вокруг. Всё, что сейчас происходит, однозначно подпитывает Диббука. С одной стороны, тех, кто остался у них в союзниках, слишком мало, они не смогут защитить Андрея, и его уничтожат вместе с сущностью. С другой стороны, пока они дают отпор, чтобы его защитить, Диббук наверняка крепнет от их разногласий и борьбы между собой. Как ни глянь, получается весьма прискорбно.    Может, стоило бы сдаться? Не потому, что так было бы правильно, а потому что так было бы разумно. У Зара совсем нет сил, он не предаст тех, чью сторону выбрал. Он обещал себе приглядывать за этими ненормальными, за Андреем в том числе. Столько жизней наблюдал за ним, столько жизней боялся за него и надеялся, что вот-вот всё изменит парнишка, выберет другое направление, но снова и снова сворачивал не туда.    И в этой жизни тоже… Впустил в себя Диббука, ставя неизвестно на что… Но ведь в этом всё и дело, Андрей так и не рассказал, почему он сделал всё именно так, а если Зар сдастся, если они все сдадутся, значит, этого они никогда и не узнают. И дело не в любопытстве, а в осознании того, что Зар чуть не отвернулся от Андрея, даже не узнав причин его поступка. Разве Салазар не такой же? Разве не поступал он всегда так, как считал верным? Разве не расходилось никогда его видение «правильного» с тем, как его видели другие? Надо бороться.    Зар пытается встать после очередного удара со стороны одного из ангелов. Его они бьют с особым удовольствием. От медиумов просто отбиваются, защищаются, а его вот хлещут крыльями и энергетическими выплесками прямо-таки со страстью. И Зар знает, за что они так с ним. Знает, как они к нему относятся, и пусть он и заслужил такое отношение, но точно не от них. Эти крылатые неженки в его игре не пострадали, так что и судить его не им.    Салазар рвётся напасть, но от усталости подкашиваются ноги, это вызывает ужасное замедление, которым ангел, на которого он хотел напасть, пользуется и ударяет крыльями первый, снова сбивая с ног. Только вот предыдущие ангелы веселились с того, как Зар падает снова и снова, кто-то даже выкрикнул язвительное: «Зачем ты встаёшь, Лазарь? Тебе же нравится быть упавшим», — ссылаясь на падение совсем другое. Те ангелы злорадствовали, а этот даже не улыбается. И Зар с ужасом его узнаёт.    — Изрекиил, — сипит испуганно Салазар, пытаясь отползти на локтях подальше от ангела, что сверлит его тяжёлым взглядом. — Не надо, — просит охрипло Зар, видя, как ангел напрягает крылья и перья на них превращаются в самую острую сталь.    — Не надо? — переспрашивает глухо ангел. — Почему не надо, Лазарь?    — Я знаю… Я знаю, за что ты хочешь мне навредить…    — Навредить? — усмехается горько Изрекиил. — В войне, что устроил Люцифер после падения, что произошло по твоей милости, в войне, которая длилась не один век, в войне, которую ты устроил, должен был погибнуть именно ты. Не она.    — Ты же знаешь, что всё не так, — качает резко головой Салазар. — Я не устраивал войну. Они сами её устроили. Меня сделали виноватым, сделали крайним, но этот конфликт давно назревал, им лишь нужна была причина, ты же знаешь, как это работает, Изрекиил!    — У меня был только один друг, там, на Небе, и она погибла в этой войне, — продолжает говорить ангел, пропуская каждое слово Зара мимо ушей. — Ты это всё начал, она не должна была быть в это втянута, но была. Как и тысячи других. Их кровь на твоих руках, Лазарь.    — Изрекиил, пожалуйста…    — А теперь ещё и Диббук вернулся. Оглянись, — Изрекиил качает коротко головой, смотря на Салазара сверху. — Нравится? Кажется, ты устроил новую войну и лелеешь, защищаешь того, из-за кого она началась.    — Если ты говоришь про пророка, то он просто мальчишка, и что-то мне подсказывает, что это ваши пророчества задурили ему голову! — вспыхивает горячо Зар. — А если говоришь про Диббука, то его я не защищаю, я пытаюсь выиграть время, чтобы спасти нас всех, а вы снова не желаете ничего слушать, спрятавшись за стеной своей гордости и непробиваемого упрямства, твёрдости мысли, что именно вы правы во всём! И тогда было точно так же, — качает головой Зар. — Я помог людям уверовать, а вы уничтожили того, кто нёс свет. Вот, что произошло тогда на самом деле. Я помог Лилит, когда она рыдала ночами, я её поддержал! А вы заставляли её терпеть жизнь с тем, кого она не переносила! Да если бы я этого не сделал, родственности душ бы не было, были бы тысячи страдающих людей, миллионы! Думаешь, я вселил в Люцифера ревность?! Думаешь, я пошёл и сказал ему попытаться уничтожить людей?! Я люблю их всем сердцем, я пытался показать ему, как они прекрасны! Но там, где я видел красоту, он нашёл лишь уродство! Я пытался предотвратить его падение, когда узнал, что дело в людях.    — Дело в людях, — глухо повторяет Изрекиил. — Вот именно, Лазарь, дело в людях. Хотя, правильнее будет сказать, дело в твоём отношении к ним. В твоей нездоровой привязанности и заинтересованности в них. Ты помогал Лилит, потому что был восхищён ей как человеком. Ты помогал сыну Божьему, потому что хотел, чтобы люди уверовали. Ты, пусть и случайно, но привёл Люцифера к падению, пытаясь оправдать в его глазах людей. Люди. Люди. Люди. И вот снова. Мы сражаемся, а ты думаешь о них, о людях. Но вот я стою здесь над тобой, — вдыхает полную грудь воздуха Изрекиил, направляя острые перья, вознося их над грудью Зара. — Я убью тебя, Лазарь. А ты будешь только рад умереть за них, да?    — Умер бы… Но вообще-то, не хотелось бы, — усмехается нервно Зар, пытаясь растянуть время.    — Столько всего сделал для них, — вздыхает тихо ангел. — И ничего не получил взамен. Ты в них не разочарован? Они же совершенно неисправимы, одни и те же ошибки из века в век, из жизни в жизнь.    — Нет, я всё ещё восхищаюсь ими, — улыбается грустно Зар, чувствуя, как начинают продавливать грудную клетку чужие заточенные перья. — Особенно женщинами, — оскаливается весело Салазар, заглядывая ангелу ровно в глаза.    — Что это зна..?    Изрекиилу в челюсть прилетает хук с полного размаха от Савины, он пытается тут же напасть, но его что-то сдерживает, он оглядывается, видит за своей спиной Нику, у которой горят оранжево глаза. Она оскаливается весело, а Савина продолжает наносить удары по телу, и удары эти, словно высасывают из ангела всю силу.    — А он посильнее предыдущего, — усмехается Ника, с трудом сдерживая ангела.    — Он древний, серафим, — кряхтит Зар, которому помогает подняться на ноги Леся, придерживая за локти.    — А я-то думаю, что это он от первого удара не упал, — усмехается Савина.    — Тебе надо идти в дом, Зар, — говорит мягко-мягко Леся, придерживая Салазара за плечи, как только его начинает качать на месте. — Пожалуйста, сил у тебя нет, проку от тебя всё равно что с козла молока.    — Спасибо за честность, — кисло усмехается Зар.    — Пожалуйста, иди в дом, — настаивает Олеся. — На тебе живого места нет, — Леся хмурится, видя, как Зар пусть и болезненно из-за ран, но всё же уверенно качает головой. — Салазар! А ну быстро в дом, я сказала! — повышает голос Леся, указывая резко указательным пальцем в сторону дома. — Или мне самой тебя туда на спине тащить, а??? А то я могу!    — Если выживем, — усмехается тихо Зар. — Можно будет пригласить тебя на ужин?    — Ты выживи для начала, а там посмотрим, — фыркает Леся, закатывая глаза, но тут же теплеет во взгляде, смотря на Салазара с улыбкой. — В дом. Марш, Зар.    — Я не хочу оставлять тебя здесь одну, — шепчет быстро Салазар, перехватывая руки Леси.    — А мы тут для чего?! — орёт Ника, продолжая сдерживать Изрекиила, которого дубасит Савина.    — Да я и так, и так не одна, — оскаливается Леся, а Зар замечает, как за её спиной сражаются с ангелами и жнецами Проклятые, с которыми те ничего не могут сделать.    — Ох… Будь осторожна, дорогая, — просит Зар.    — Ты научил меня защищаться, — улыбается Олеся. — И позволь мне это умение применить и на защиту тебя. В дом, Зар, в дом.    Салазар ещё хочет поупорствовать, но видит, что тут прекрасно справятся без него, а он сейчас хорош только в качестве живой мишени. Поэтому и кивает ускоренно, просит в последний раз Лесю быть аккуратной и на хромающих обеих ногах несётся в дом.    Когда оказывается внутри, Зар хочет сразу же предъявить претензию, как это они все допустили, как выпустили Лесю из дома в этот ад, но видит обстановку и все претензии отпадают.    Шаст пытается успокоить трясущегося, чуть ли не плачущего Арсения, Виктор о чём-то спорит, крича, с Бельфегором, Ира зажалась в углу, смотря за всем со стороны. Андрея в комнате вообще не видно, как и Дани с Позом. Левиафан пытается успокоить спорящих Бельфи и Виктора. Мысли о том, что Диббук снова взял контроль и смылся, пугают слишком сильно.    — Что тут произошло? — спрашивает дрожащим голосом Салазар, подходя к Шасту с Арсом.    — Зар, на тебе места живого нет, — лепечет Антон, с ужасом осматривая Зара.    — Это неважно, — качает головой Салазар. — Что произошло?    — Мы отвлеклись на то, что происходило снаружи, смотрели в окно, — отрывисто говорит Шаст, махая руками.    — Шаст смотрел с ужасом, как его Верховного месит брат Асми, а потом Андрея начало разбирать жутким смехом! — вопит Арсений, перебивая Антона. — Потом он схватился за голову и начал орать, чтобы все от него отошли, начал кашлять какой-то стрёмной чёрной хернёй! Мы не знали, что делать! Виктор запер его в кладовке! А Андрей начал скулить, чтобы мы его убили! Убили, Зар! — тараторит Арс. — Я не мог это слушать, и я в панике, я даже не… Я не хотел, оно само как-то!    — Что ты сделал? — спрашивает испуганно Зар.    — Я применил способность и вырубил его! — вскрикивает Арс. — И теперь мы не знаем, что делать, потому что в чувства он может прийти уже не собой!    — Боже, — у Зара челюсть отвисает. — Вас можно оставить..?    — Это просто нелепо! — рычит громко на Бельфегора Виктор. — Проникать в сознание человека, когда он без сознания! Это даже на уровне словесной формулировки звучит слишком херово! Ты понимаешь, какие могут быть побочки?! Может, там уже и нет Андрея после вот этой херни?! — Виктор взмахивает резко ладонью, указывая на то, что происходит за окном. — Проникнем в его сознание??? Это самоубийство!    — А у нас есть выбор? — спрашивает громко с вызовом Бельфи. — Или ты уже хочешь отдать пророка тем, кто просто уничтожит его, не разделяя душу и Диббука?!    — Не ссорьтесь, вы тоже его подпитываете, — влезает в ссору Зар, хватая Бельфегора и Виктора за плечи. — Виктор… Выбора действительно нет. Либо так, либо никак.    — Это самоубийство… — продолжает доказывать плачевность идеи Вик.    — Боюсь, сейчас абсолютно любой возможный вариант развития событий — это вероятное самоубийство. Мы должны попытаться.    Виктор качает головой, крепко зажмуриваясь, но всё-таки считает слова Зара правдивыми, а потому всё-таки кивает, вздыхая. Он подходит к Арсению, ловит его за плечи, пригвождая к месту, заглядывает серьёзно в глаза, начинает говорить, что выбора у них нет. Вик попытается объяснить всё, как можно доступнее. Арсений его за паникой не слышит, начинает щебетать испуганно, что ничего у него не получится. Осекается, замолкая, когда ловит от Виктора звонкую пощёчину.    — Слушай меня, — говорит твёрдо Виктор, сжимая крепко плечи Арса. — Ты справишься. У меня загрязнён поток, здесь остался только ты. И лишь ты сможешь сделать всё как надо, слышишь? Прости за пощёчину…    — Нет… Помогло, — отрывисто говорит Арс. — Никогда бы не подумал, что это работает в реальной жизни. Любой ценой?    — Клянусь Адом, если это отсылка на «Мстителей», где большая часть сдохла в конце этой части, я сам тебя придушу сейчас! — взрывается от нервов рядом Шаст.    — Надо торопиться, — говорит сзади Виктора Даня. — Поз следит за Андреем, он даже в отключке бормочет что-то жуткое, надо действовать в ускоренном темпе.    — Ты готов? — спрашивает тихо Виктор, заглядывая с беспокойством в глаза Арсения.    — Хер там плавал…    — Если получится, если выживем, — говорит с усмешкой Вик. — Сделаю тебе презент, приз, — улыбается он, вспоминая, как Арсения замотивировало такое предложение в прошлый раз.    — Если получится и если выживем, это уже само по себе будет лучшим призом, — усмехается нервно Арсений. — Погнали.    Виктор кивает несколько раз, тяжело вздыхая. Принимается объяснять Арсению, Дане и Левиафану, как будет работать проникновение в чужое осознание. Вик говорит, что сам толком не знает, что может произойти, у него не было опыта проникновения в сознание, когда его владелец в отключке и уже неизвестно насколько он — он.    К тому моменту, как Вик заканчивает объяснять, как раз приносит Андрея Поз, укладывает его на диване, смотря жалобно на Виктора.    — Вы решились? Надо что-то делать… Я оценил состояние целостности его рассудка… Всё становится херовее с каждой минутой, — едва слышно говорит Дима, не отрывая взгляда от белого как мел Андрея без сознания. — Пожалуйста…    — Мы сделаем всё по красоте, док, — обещает Даня, хлопая Поза по спине. — Не сомневайся даже, верь в нас. Арс, он твой друг. Для меня он тот, кто спас наши жизни с помощью светлячков и по совместительству мой клиент. Я не знаю, нахуй он это всё затеял, но сейчас и похуй, это не главное. Он один из нас, а мы своих не бросаем, да? — обращается он с вызовом ко всем. — Так что собрались быстро, перестали сиськи мять и начали работать! Он один из нас, и мы вытащим его из этого дерьма! Всегда верен! Semper, сука, Fi!    — После такой речи облажаться никак нельзя, — улыбается подбадривающе Арсению Виктор. — Давай, малой, попытаемся… Иногда выходит сделать что-то с первого раза, когда ситуация критична. Возможности могут перепрыгивать свои высшие пределы, когда жизни угрожает опасность.    — Ты точно поддерживаешь? — скептично спрашивает Шаст.    — Точно, — кивает Вик. — Бельфегор. Начинаем.    Виктор подбирает Андрея на диване, усаживая его в вертикальное положение, усаживает рядом с ним Арсения, Леви и Даню, а напротив просит сесть на стул Бельфегора. Бельфи усаживается, закатывает рукава, пальцами одной руки переплетается с пальцами Андрея, а вторую руку вытягивает к остальным. Арсений переплетает свои пальцы с пальцами Бельфегора, вторую руку протягивает к Леви и Дане. Те берутся осторожно, но крепко за предплечье, ждут, когда их перекинет в сознание Андрея, но для этого должно всё получиться именно у Арсения.    Арс вводит себя уже знакомо в состояние магической концентрации, старается ввести себя в те мысли и ощущения, о которых говорил Виктор, визуализирует нужную картинку, видит чужое астральное тело, видит душу, а меж ними нить, что и является сознанием. Надо перехватить эту нить, надо представить, словно эта нить — провод, а ты становишься током, что по этому проводу течёт. Только вот преодолеть защитный слой провода у Арса не выходит с первых попыток. Мало того, что нить, сознание Андрея крепко защищено, оно сейчас и изменено посторонним в него вмешательством.    Это похоже на компьютерный вирус, который не даёт работать с компьютером исправно, но Арсу никак не избавиться от этого вируса извне, надо попасть в комп и чистить уже оттуда. И пока Арсений проводит эти аналогии и сравнения в своей голове, он и не замечает, как ему удаётся постепенно проникнуть в чужое сознание. Он всё старается, вздыхает прерывисто, открывая глаза.    — Ничего не получ… — Арс осекается, замечая, что находится не в гостиной Виктора, а в совершенно другом месте. — Получилось! — вскакивает с какой-то лавочки посреди длинного коридора Арсений, победно поднимая кулак.    — Твою мать, ну и херня, — лепечет рядом Даня, ощупывая собственное тело, которое расплывается под касаниями, рассеивается, словно дым. — Какие странные ощущения. Мои способности не так работают.    — Ты тоже здесь! — радостно вскрикивает Арс, припрыгивая на месте.    — И я тоже, — кивает Леви. — Вопрос… Где это «здесь»?    — Ну, в сознании Андрея, я так понимаю, — пожимает плечами Даня, оглядывая скептично коридоры.    — Это я понял, — кивает Леви. — Что это за место, я имел в виду, это ведь что-то из его памяти?    — Это его институт, — улыбается Арсений, разглядывая на стенах плакаты с дипломными работами дизайнеров. — Почему именно сюда?    — Наверно, институт — самое комфортное место, — предполагает Даня.    — В школе было херово, дома было херово, — кивает Арс. — Но есть ещё мой дом, да и его квартира в Питере сейчас. Но… Ладно, может, и правда здесь ему комфортнее всего.    Арсений зовёт Андрея, но его голос не встречает никакого ответа, кроме эха в длинном коридоре. Арс говорит, что надо искать Андрея, но разделяться нельзя, надо ходить рядом друг с другом, иначе слишком велика вероятность того, что они потеряются или даже будут разделены монстром, который притаился где-то в Андреевой голове.    — Когда я учился на инженерном, — тихо говорит Даня, осматривая плакат с чертежом какого-то здания. — Я постоянно жалел, что не пошёл на архитектора. У меня получалось рисовать и склад ума был математический, но… Инженер в СССР был нужнее архитектора, — хмыкает тихо Поперечный. — Нашёл что-нибудь?    — Тут очень много деталей, — бормочет Арсений, заглядывая в каждую аудиторию на коридоре. — Пока я нахожу только мастерские с кучей натюрмортов.    — А у меня — музыкальные классы, — вздыхает Леви, который осматривает аудитории с другого конца коридора. — Везде пусто.    — Кстати, насчёт этого, — хмурится Даня. — Разве тут не должны быть люди, студенты? Я имею в виду, если это пространство — что-то вроде проекции института, разве тут не должно быть дохера народа? Мне когда снятся такие места, всегда есть какая-то массовка.    — Но это не сон, — качает головой Арс, заглядывая в очередную аудиторию, где не находит Андрея. — А может, дело в том, что отчасти тут всё построено на каком-то символизме, и это показывает чувство одиночества и внутренней опустошённости… Я не знаю, — вздыхает тихо Арс. — Мне кажется, его тут нигде нет, осмотрим другие этажи и будем выходить отсюда.    Они проверяют все открытые аудитории на этаже, на котором находятся. Проверяют так же и другие этажи, но не находят ничего. Пусто. Спускаются на первый этаж и наконец радуются, что нашли хоть кого-то.    На первом этаже за стойкой у множества вешалок сидит гардеробщица. Она не обращает на них никакого внимания, смотрит какой-то сериал по НТВ. Арс здоровается с ней, пытается завязать разговор, спросить, где Андрей, но она только шикает на него, не отрывая глаз от телевизора.    — Дамочка, — раздражённо зовёт Даня. — Я понимаю, что сложно отвести внимание от «Следствие вели», но нам нужна помощь. Вы пацана тут не видели?    — Я их тут десятками вижу каждый день, — бурчит гардеробщица, всё так же не отрывая глаз от телевизора. — В такую рань они все ещё только просыпаются у себя по домам, чтобы сюда приехать.    — А который сейчас час? — хмурится Арсений.    — Семь утра, — пожимает плечами гардеробщица. — В такое время сюда приезжает только один. Бедолага. С работы в ночную смену сразу на учёбу. Совсем здоровье не бережёт…    — Вот и след, — воодушевлённо говорит Арс, глядя на Даню с Леви. — Это наверняка Андрей. Значит, он скоро должен приехать, да?    — Я не могу ручаться за его расписание, — бурчит гардеробщица. — Иногда приезжает чуть позже, иногда чуть раньше и…    — Арс! — зовёт Даня, пошедший осматривать первый этаж. — Я нашёл.    Арсений подходит быстро к Дане, тот кивает куда-то в сторону, Арс приглядывается и замечает спящего в тени под лестницей на диванчике Андрея.    — О, так он приехал уже, — усмехается гардеробщица. — Отсыпается до звонка. Опять. Вот серьёзно, так нужна ему эта работа. Будто бы так сложно у родителей лишнюю копейку попросить, такие гордые парни пошли нынче.    — Вы не знаете ничего, вот и молчите, — раздражается Арсений, зыркая злобно на женщину.    — Арс, она не настоящая даже, — качает головой Даня. — Нахуя ты распинаешься?    — Если это отчасти воспоминание, значит, она ему это говорила, да? — тихо спрашивает Арс, с жалостью рассматривая спящего усталого Андрея. — Какого хера люди считают необходимым раздавать советы, нихера не зная о твоей жизни?    — Самоутверждаются так, — пожимает плечами Поперечный. — Надо его разбудить и… — Даня замолкает, хмурясь, едва к Андреевому плечу прикасается. — Он тоже не настоящий… Проекция, воспоминание.    — И правда, — вздыхает разочарованно Арс, когда под его пальцами тело Андрея рассевается призрачно. — И что дальше?    — Надо выходить отсюда, — предлагает Левиафан. — Вряд ли нам надо ждать, пока он проснётся, и смотреть это его воспоминание до конца.    — Я тоже так думаю, — кивает Даня. — Пошли, Арс.    — Ладно, — кивает Арсений. — Но сначала… Не знаю, сработает ли, — шепчет он сам себе.    Арс отходит на пару минут, забирает с гардероба чей-то висящий широкий шарф и укрывает им спящего Андрея. Шарф не растворяется на нём, ложится по всем законам физики, Арс понимает, что это всё не по-настоящему, понимает, что воспоминание, проекция, мираж фактически. Только вот не проявлять заботу даже здесь, в этих обстоятельствах у него не получается.    — Пойдём, — улыбается тепло Даня, уводя Арса за плечо к выходу из института.    Как только они открывают дверь на улицу, вид резко сменяется. Арс едва на ногах удерживается, голова закружилась сильно из-за резкой смены окружения. Они оказались рядом с домом Арсовой бабушки. Дача. Лето. Здесь Арсений сразу знает, куда стоит идти, чтобы найти Андрея. Он ведёт Даню с Леви к травянистому холму чуть поодаль от дома. Солнце светит ярко, из леса доносится щебетание птиц, ветер шумит, пригибая травинки к земле.    Арсений уже на подходе к восточному склону холма замечает лежащего в траве Андрея, понимает сразу же, что и сейчас это снова воспоминание, с которым они никак не смогут взаимодействовать. Но даже так… Даже так Арсу спокойнее, видеть Андрея, у которого нормального цвета кожа и волосы, кажется сейчас самым успокаивающим зрелищем в мире.    Сизый лежит на траве с прикрытыми веками, жуёт длинную травинку с пушистым хвостиком. Рядом с ним в траве лежит рюкзак, из которого торчат самые разные собранные травы. Арсений, в отличие от Андрея, не знает и половины этих растений. А Сизый вот знает. Их название на русском и латыни, их место произрастания, их периоды цветения и лекарственные свойства, время роста, цветения, методы сбора и обработки. Почему Андрей так повёрнут (в хорошем смысле) на этих травах и цветах? Откуда в нём эта любовь к растениям, к их сбору и обработке, с чего началось это его хобби, кто его в это втянул или как он втянулся в это сам? Арсений никогда не интересовался почему-то, никогда не спрашивал…    — Сколько мы ещё должны пройти таких вот «уровней», чтобы добраться до настоящего Андрея? — с тяжким вздохом спрашивает Даня. — И… Арс, Виктор говорил что-то про ход времени в этом месте? Типа мы в реальности столько же в отключке лежим, как и бродим здесь?    — Не совсем, — качает головой Арс, наблюдая за тем, как Андрей открывает глаза и смотрит на небо. На свету его карий превращается в самый настоящий янтарно-медовый, Арс даже не обращал на это внимания раньше. — Вик сказал, — кряхтит Арс, усаживаясь на траве рядом с Андреем. — Что где-то в этом пространстве время течёт быстрее, чем в реальном мире, а где-то наоборот будет растягиваться в часы, пока в реальности проходят секунды. Кажется, это зависит от того, что происходит в сознании.    — Ясно, — кивает Даня, смотря со стороны за тем, как Арсений укладывается на траву рядом с Сизым и вглядывается в плывущие облака.    — Вон то похоже на логотип на вывеске бара у Асми, — говорит Арс, указывая на облако, отдалённо напоминающее разинутую клыкастую пасть.    — И правда похоже, — хмыкает Даня.    — Как тихо, спокойно и торжественно, — с улыбкой говорит Андрей. — Совсем не так, как я бежал. Не так, как мы бежали, кричали и дрались; совсем не так, как с озлобленными и испуганными лицами тащили друг у друга банник француз и артиллерист. Совсем не так ползут облака по этому высокому бесконечному небу. Как же я не видал прежде этого высокого неба? И как я счастлив, что узнал его наконец. Да! Всё пустое, всё обман, кроме этого бесконечного неба. Ничего, ничего нет, кроме него. Но и того даже нет, ничего нет, кроме тишины, успокоения. И слава богу!..    — Э-э-э… Это что было? — Даня моргает учащённо, глядя то на Андрея, то на Арсения, который прикрыл глаза, грустно улыбаясь.    — Монолог князя Андрея Болконского, — говорит Арс, оставаясь с закрытыми глазами. — «Война и мир». Ему очень подходит… Да и с князем они тёзки. Это звучало красиво, Андрей, — шепчет Арс, совершенно не заботясь о том, что вряд ли его слышит воспоминание. — У тебя со школы охеренно читать на память получалось. Когда ты читал грустные стихи, я часто прикладывал все силы, чтобы не прослезиться, так глаза напрягал, что потом голова полдня болела, — смеётся тихо Арсений.    — Блять, Арс, я, конечно, не хочу прерывать, но там херня какая-то на горизонте, — тараторит Даня, поднимая Арсения за руку с травы.    — Я бы хотел сказать, что именно здесь, на даче, впервые увидел Шаста в истинной форме, но это точно не он, — быстро говорит Арсений, с ужасом смотря за тем, как из леса рывками прыгает какая-то странная чёрная субстанция, наполовину дым, наполовину обгоревшая плоть. — Так, надо идти, надо куда-то… — Арсений замолкает резко, потому что тварь, что вылезла из леса, замерла и подняла нечто наподобие головы к холму, смотрит прямо на них.    — Не двигайтесь, — на грани слышимости шепчет Даня, держа крепко за руки Леви и Арсения.    Тварь наклоняет голову пугающе неестественно, прокручивает лицо почти на сто восемьдесят градусов. Она издаёт пугающий болезненный скрежет, дышит громко и болезненно, даже отсюда слышно. Стрекот замолкает на секунду, и Арсений с ужасом понимает, что эта тварь не просто смотрит в их сторону, она их наконец замечает. Не проходит и секунды, как из истекающей чёрной смолой пасти вырывается громкий вой с тем же стрекотом, а потом тварь, выпрямляется ломая своё тело, и рвётся к ним, становясь на четвереньки по-звериному.    — Бежим, блять! — орёт Арсений, оттягивая замерших в испуге Даню и Леви назад за руки.    Те отходят от ступора, срываются с места, размыкая пальцы с держащим их Арсением, чтобы было удобнее бежать.    — В дом! — кричит на бегу Арс.    Вот ведь, видимо, вечерние пробежки были подготовкой к тому, чтобы сбегать в сознании лучшего друга от какой-то пиздец страшной херни!    — Блять, догоняет! — вопит Даня, оглядываясь через плечо набегу. — Я не сдохну так, я не сдохну так! У меня контракт с самим Асмодеем, пошла нахер, ебанутая, блять, страшила!!!    — Ты её провоцируешь! — кричит Леви. — Лучше молчи!    — Надо в дом! Как только забежим внутрь, баррикадируем окна и двери! — командует Арс, который слишком боится оборачиваться, чтобы посмотреть, насколько монстр близко.    Арсений подбегает к двери, возится с тяжёлым замком деревенского дома. Монстр нагнал Левиафана, схватил его за ногу и повалил наземь, вцепившись зубами в голень. Даня командует ором Арсу, чтобы он позаботился о двери, он поможет Леви. Он подхватывает быстро стоящую у дома метлу, единственное, что здесь могло сойти за оружие, и принимается дубасить ей по спине монстра, который этих ударов вообще не ощущает.    Поперечный находится, отходя от страха, ломает древко метлы о своё колено, отделяя палку и делая её тем самым с острым и рваным концом. И этим самым обломанным заострённым концом древка, словно копьём пробивает сверху туловище нависшего над Леви чудовища. Даня жмёт слишком сильно, древко проходит насквозь, выходит из груди монстра прямо у лица поваленного Левиафана. Леви едва успевает резко отвернуть лицо, секунда промедления стоила бы ему глаза.    Чудовище не умирает, лишь рычать начинает, тяжело болезненно дыша, скулит отшатываясь от Леви, чуть в сторону отползает. Даня толкает ногой чудовище в бок, пиная его, тем самым отталкивая его подальше от них и заставляя монстра потеряться в пространстве. Поперечный помогает Леви встать быстро на ноги, кричит Арсению, чтобы он поторопился. До Дани доходит, что у него есть способность, позволяющая материализовать предметы со своих рисунков, он пытается достать армейские ножи из рисунков на ключицах, но здесь это не работает! В сумасшедшем мире Гавриила работало, а в сознании пророка — нет!    — Херово дело, — тяжело дыша, говорит Даня, лихорадочно пытаясь найти глазами ещё что-то, что можно использовать в качестве оружие. — Арс, какого хера так долго?! — кричит он, с ужасом наблюдая за тем, как тварь поднимается на своих кривых ногах и даже не чешется от куска обломанного древка, которое до сих пор торчит из груди.    — Замок заело!    — Твою же мать, — скулит тихо Поперечный. — Способности не работают!    — Мои тоже, — отзывается Леви, тяжело дыша. — Ничего не могу сделать!    — Ни оружия, нихуя, — тараторит Даня, заслоняя Леви от монстра. — Кто бы мог подумать, что армия меня избаловала, всегда, блять, было чем защищаться и нападать, а сейчас нихуя нет, хотя, — взрывается нервным смехом Даня, подхватывая железное ведро и замахиваясь им в ожидании новой атаки на чудовище. — Как-то меня бабушка пизданула ведром, это пиздец больно! — смеётся Даня. — Ну, я заслужил тогда, — пожимает плечами. — Почему он не нападает?    — Он пытается напасть только на меня, — замечает Леви. — Почему не реагирует на вас?    — Есть! — вскрикивает Арсений, которому наконец удаётся открыть дверь.    Он вваливается в дом, но не успевает моргнуть, как оказывается в другом месте. Арсений оглядывается назад, Даня и Леви не переместились вместе с ним, позади него — закрытая дверь школьного кабинет.    — Нет-нет-нет, — бормочет Арс, пытаясь открыть дверь, но та закрыта наглухо, не поддаётся. — Твою мать! — выругивается Арсений, ударяя по двери ладонью.    — Арсений, сядь, пожалуйста, мы должны поговорить, — доносится сзади женский голос.    Арс поворачивается медленно, смотрит ошарашенно на учительницу за преподавательским столом. Это его бывшая классная руководительница, в классе только он и она. За окном начинает медленно вечереть, зима…    — Меня очень сильно беспокоят твои оценки, — говорит учительница. — Объясни мне, что происходит. Почему у тебя так упала успеваемость? О том, что ты стал прогуливать… Я не понимаю, что с тобой происходит, Арсений.    — Нет… Это же… Это моё воспоминание, — бормочет себе под нос Арс, ничего не понимая.    Он подходит к зеркалу, что висело сбоку от шкафчиков в дальнем углу кабинета, и с ужасом отмечает то, что он выглядит так же, как и год назад. Арс думал, что не сильно изменился со школы, но теперь видит, что изменился на самом деле значительно. Другая стрижка, школьная форма, уставшее, чуть посеревшее лицо и круги под глазами из-за нервного недосыпа. Проклятый одиннадцатый класс.    — Арсений, сядь, я говорю, — настаивает учительница.    — Ненавижу сны, где возвращаюсь в школу, — усмехается нервно Арсений, садясь напротив учительницы. — У меня нет времени, это всё не по-настоящему, — говорит он учительнице. — Это воспоминание, которое надо повторить? Что ж, скажу то же, что и тогда. Успеваемость и посещаемость улетели нахер, потому что разошёлся слух, что я гей, и меня начали гнобить. Вы сейчас будете в шоке, скажете, что это не в какие ворота, захотите устроить скандал, я вас отговорю и вы предложите мне сменить школу, что я благополучно сделаю. Всё. Простите. Я правда тороплюсь.    — Узнали, что ты гей? — дёргает бровью классная руководительница. Странная реакция, тогда она отреагировала совсем иначе… — Так значит тебе занижают отметки по делу, — говорит холодно она, у Арса отвисает изумлённо челюсть. — Школа должна формировать вашу личность, ваше поведение в соответствии с нормами. Так что, выходит, она делает всё правильно.    — Чего, блять? — шипит раздражённо Арсений. — Вы себя слышите? Надо гнобить людей за то, что им нравится «не тот» пол? Вы ебанулись?    — Нет, я абсолютно нормальная, чего не скажешь о подобных тебе, — холодно говорит учительница.    — Так, я понял, — смеётся нервно Арс. — Очень смешно, Диббук, может, покажешься, а не насылать на меня бредовые видения и видоизменённые воспоминания будешь? — с вызовом спрашивает Арс, смотря в потолок.    — Гомосексуальность по Фрейду, великому основоположнику психологии и психиатрии, — это такое же психическое заболевание, как и шизофрения, — говорит учительница. — Это надо вырывать на корню, подавлять, а в худшем случае лечить.    — Ага, знаю я, как Фрейд это лечил, — усмехается зло Арсений. — Шоковой терапией. Только знаете, в чём прикол? Что бы ни лечили электрошоком, всё сводится к тому, что человек не перестаёт «болеть», он перестаёт быть человеком! Перестаёт быть личностью! Херачить голову током, это прямое разрушение нейронных связей, это самое настоящее насилие над личностью, это ментальное убийство, а не лечение, блять!    — У тебя есть образование психиатра? — дёргает бровью учительница. — Конечно, нет. И ты, конечно, думаешь, что умнее самого Зигмунда Фрейда?    — Фрейд лечил депрессию трудовыми лагерями, — шипит зло Арсений. — Да, у меня нет такого образования. Но у моего друга есть. И он, блять, из двадцать первого века, а не из начала двадцатого! Единственное, что по Фрейду было верным — это основы психоанализа. И то те разделы, что не касались сексуальной ориентации. Блять, да с хуя ли с вами спорю, — взмывает руками Арсений. — Даня прав, вы тут даже не настоящие! Вы не тот человек, которого я знал, потому что моя учительница была доброй и понимающей, она помогала мне, а вы пытаетесь загнобить, вы просто…    — Я просто пожалела тебя тогда, — сводит жалобно брови женщина. — Потому что, как ты подметил, я добрая и понимающая. Я думала, что не могу сказать таких жёстких, пусть и правдивых, вещей ребёнку. Но сейчас-то ты не ребёнок, верно, Арсений? — холодно интересуется она. — И теперь я должна говорить прямо. Общество никогда не примет тебя. Ты постоянно будешь встречать непонимание, агрессию и отвращение. Тебя не смогут принять, твоя жизнь снова и снова будет превращаться в ад из-за этого твоего выбора. Или скажешь, что не выбирал это? Тогда чем это, по-твоему, не болезнь? Шизофрению тоже не выбирают, Арсений.    — Господи, дай мне сил, — скулит Арс, поднимая глаза к потолку. — Как не разъебать человека, скажи мне, Боже… Видимо, из-за того, что проникли в сознание не по-нормальному, вылезла побочка с тем, что эта тварь прочла нашу память, Вик предупреждал, что надо готовиться к самому херовому. Но знаешь, — говорит громко Арс, обращаясь к Диббуку. — Из всего, на что можно было во мне надавить, ты выбрал самое скучное и банальное! — восклицает Арс, вставая на ноги и принимаясь мерить шагами кабинет. — Я прекрасно знаю, кто я и каково мне с этим жить. Я знаю, как это может быть тяжело, но пока я окружён людьми, что смогли меня принять и полюбить таким, какой я есть, мне так похуй на слова вроде этих! — импульсивно указывает ладонью на учительницу Арсений. — Я имел дело с гомофобами, и я наслушался дохера «аргументов», — Арс показывает пальцами кавычки, — почему это не нормально. Геи — это херово, потому что из-за них упадёт рождаемость, — загибает пальцы Арсений. — И похуй на то, что экономика не позволяет семьям дать детям нормальные условия для жизни, похуй на то, что детские дома переполнены! Геи — это херово, потому что это против религии, ибо были же Адам и Ева, а не Адам и какой-нибудь Авраам, мужчина и женщина, так должно быть. И написано в Библии: не ложиться подле мужчины, как ложишься с женщиной, ибо это мерзость. А о том, что любые святые писания сто раз переписывались людьми, которые были предвзяты, о неверных трактовках и неправильных переводах мы, конечно, не догадываемся! Сколько раз переписывались святые книги? Блять, да чаще чем учебники по истории государств переписываются! Не верю я в то, что с точки зрения веры гомосексуальность — это мерзость, хотя бы по факту того, что высшие силы мне назначили родственной душу, с которой мы всегда рождались одного пола! И даже не об этом, потому что даже эта фраза про мерзость половой связи мужчины с мужчиной, это песня из разряда Содома и Гоморры, это про то, что надо держаться подальше от похоти и блуда, это не про любовь! Но эти люди, что аргументируют верой запрет гомосексуальности, что-то охуеть как закрывают глаза на то, что происходит в традиционных отношениях. Типа если парень с девушкой бьют друг друга, изменяют друг другу, то это норм по Библии, да? А вот геи, которые живут душа в душу, — это пиздец как плохо, да? Это смешно! — выплёвывает зло Арсений. — Каждый аргумент, который ты будешь пытаться мне сказать, я уже слышал сто раз, и я разобью его в щепки, тебе не заставить меня испугаться того, кто я есть! Я сам этого боялся слишком долго, и пройдя всё, что я прошёл, я не позволю больше никому меня притеснять, ясно, блять? Меня смогли принять бабушка, мама, Андрей, друзья… Большего мне не надо. Но знаешь, — усмехается Арс. — Спасибо, что напомнил об этой проблеме, а то я в своём вакууме из понимающих толерантных людей начал забывать о том, что есть этот пиздец. И я вот вспомнил, что у нас в стране на законодательном уровне запретили «пропаганду» гомосексуализма… И знаешь, что я сделаю, когда мы закончим с тобой? Я подобью Даню сгонять по тени в Госдуму с Асми, чтобы они загипнотизировали тамошних ебланов и законы переписали, я, блять, узаконю, однополые браки на территории РФ, ясно тебе? Пошёл ты нахуй со своими пугайками.    — Какой же ты смешной идиот, — посмеивается голос Андрея как будто отовсюду в кабинете.    Арс хоть и слышит голос Сизого, но по интонации быстро понимает, что говорит это не Андрей, с ним говорит Диббук.    — Такая речь, для чего? Ты пытаешься убедить нас или самого себя? В тебе веры в собственные слова не чувствуется.    — А, так это нормально, — пожимает плечами Арс. — Ты тёмная херня, вы не можете чувствовать светлое, поэтому и не видишь. Я верю. Я знаю. Я не боюсь. Не этого, не того, на что ты попытался надавить. Сейчас меня пугает лишь мысль о том, что ты можешь сожрать с концами моего друга. Но даже боясь этого, я верю, что смогу ему помочь. Мы тебя уничтожим. И вид у тебя истинный пиздец непривлекательный. Как тебе с древком от метлы в груди бегается?    — Чего? — Арсений теряется от непонимающей интонации Диббука. — О чём ты вообще?    Стоп. Если это был не Диббук, если он не понимает, о чём Арсений говорит, то… Кто это, мать вашу, был тогда? Что это был за монстр???    — Э, неважно, — качает головой Арс. — Объясни, чего ты хочешь. Чего добиваешься? Мы знаем о том, что ты положил глаз на какую-то египтянку-певицу. Оставь моего друга, иначе я найду её и превращу её жизнь в сплошное страдание.    — Какой бездарный блеф, — смеётся раскатисто Диббук. — Ты, маленький мальчишка, которого трясёт от вида чужих порезов и выворачивает от чужой крови? Ты навредишь кому-то? О, не смеши нас.    — Ну, знаешь, склонность к насилию в моей душе есть…    — Нет, она была, — выделяет последнее слово Диббук. — Когда твоя душа была фиолетовой, когда была голубой, а теперь она почти полностью стала зелёной. Это самый яркий показатель того, что теперь ты пальцем никого не тронешь.    — Трону, если придётся, даже не сомневайся, — рычит тихо Арс. — Куда ты дел остальных? Где Даня и Леви?    — Развлекаются, — со смехом отвечает Диббук. — Ты даже не представляешь, сколько дерьма в памяти вашего лейтенанта Парраллеса, там можно целый фильм с моральными пытками снимать.    — Мучаешь его воспоминаниями с войны? — зло спрашивает Арс. — Ну и крысиный же ты мудак, лицом к лицу выйти осмелиться не можешь, как змея подколодная только из травы шипеть и можешь.    — Ну да, наше животное — змея, — усмехается Диббук, выходя из тени подле Арсения. — Что же ты так на нас смотришь?    — Твою мать… — Арс делает шаг назад. — Ты почти поглотил его, — испуганно шепчет Арсений, глядя на Андрея, у которого сквозь белую кожу начали просвечиваться чёрные вены, а глаза почти полностью изменили цвет с карих на огненные. — Если я соглашусь, если впущу тебя в себя, ты оставишь его в покое? — в отчаянии спрашивает Арс.    — Какое самомнение, — взрывается смехом Диббук. — На кой чёрт нам сосуд в виде никчёмного медиума, который к своим-то годам не смог разобраться со своими способностями ни на сотую долю? Мы умоляем, — смеётся он, оскаливаясь. — Скоро он станет одним из нас. Нам нравятся его лицо, нам нравятся его чувства и мысли. А всё, что он знает, — Диббук качает головой, тихо смеясь. — Что ты можешь дать нам? Пару комплексов и шило в заднице? Нет, спасибо.    Арсений хочет возразить, хочет взять хитростью, но слова застывают на кончике языка, когда в окно запрыгивает, разбивая стекло, тот самый монстр, который выбежал из леса. Арс шарахается от него в сторону, отходит в дальний угол кабинета, пятясь от чудовища, которое приближается именно к нему.    — Это ещё что за тварь? — морщится Диббук. — Тебя здесь не было! Это наш человек! — рычит злобно сущность. — Он наш!    Арсений не знает, кто пугает его сильнее. Диббук опасный, тёмный, древний, а эта хрень вообще не понятно, что из себя представляет, что хочет от него, да и выглядит она пострашнее Диббука в теле Андрея.    Арс вжимается в стену, зажмуриваясь, когда тварь приближается к нему, обнюхивает его, подобно дикому животному, опаляет щёку прерывистым горячим дыханием. Арс ждёт удара, сердце грохочет с утроенной скоростью в ушах, на глаза слёзы наворачиваются, но он чувствует, как тварь отстраняется от него.    Арсений открывает глаза совсем нерешительно, боязливо, смотрит в чужое опаленное чёрное лицо, от которого поднимаются столпы чёрного дыма, разглядывает с ужасом, испещрённое уродливыми ранами и шрамами тело с поломанными костями. Чудовище издаёт какие-то непонятные звуки на грани того же стрекота и воя, словно говорит что-то, но Арсений не понимает ни слова, только вжимается лопатками сильнее в стену. Ничего хорошего от этого монстра ждать не стоит.    Но монстр не нападает, монстр поворачивается к нему спиной и всё своё внимание обращает на Диббука, рычит на него, и до Арса доходит… Он его защищает.    — Какого?..    — Вы, — зло шипит Диббук, явно узнав в монстре кого-то. — Как же много от вас проблем. Это наше тело, вы почти уничтожены, от вас останется только кучка праха, мы уничтожим всё до последней частички вас в этом сознании, — рычит Диббук, приближаясь к монстру.    — Вы? — переспрашивает тихо Арсений. Монстр оборачивается на него коротко, Арсу с трудом удаётся заставить себя посмотреть в горящие и кровоточащие глазницы чудовища. — Стейтфилд?.. — зовёт нерешительно Арсений.    Со стороны монстра раздаётся снова вой, в котором Арс чётко чувствует слова «беги отсюда». А после этого изуродованное тело бросается на Диббука, вонзаясь клыками ему в шею.    Арсений не медлит ни секунды, он бросается в окно с разбитым стеклом, кричит испуганно, падая со второго этажа школы, зажмуривает глаза, грохается болезненно о пол. Он в другом месте… Квартира Андрея в Омске. Когда это закончится? Что он должен сделать, чтобы это наконец закончилось?!    В то время, как Арсений пропал за дверью деревенского дома, Леви и Даню раскидало в разные места. И если Леви попал в кромешную тьму, где не видел ничего, даже собственные ладони не мог разглядеть во мгле, то Даня оказался там, где солнце палило ярче, чем в самый жаркий июльский полдень в Калифорнии.    — Ну конечно, — усмехается Даня, едва переставляя ноги по рыхлому жёлтому песку пустыни. — Конечно, ёбаный Ирак. Как вы меня уже заебали с этим, вот честно, — бурчит Поперечный, приближаясь к деревне, откуда доносится стрельба. — Значит, уже в мою память полез, да? Вы бы хоть как-то оригинальными попытались быть, — ворчит Даня. — Монту захуярил в Ирак, ты захуярил в Ирак. Неужто меня только этим морально ебать можно, а?    — Хочешь разнообразия? — доносится из пустоты насмешливый голос Диббука, от которого Даня в момент напрягается, замирая на месте. Ноги проваливаются в песок.    — Вообще, было бы неплохо, — усмехается Даня. — То, что мне надо работать с травмой с Ирака, я и так знаю. Показал бы чё-нить ещё, чтобы я знал, так чисто для справки, что ещё мне в башке подлечить надо.    — Можем показать это, — усмехается Диббук.    Даня с ужасом смотрит на свои ноги, которые начинают вязнуть в песке сильнее, нет… Тут не было зыбучих песков, в этом месте этого не было! Поперечный пытается поднять повыше ноги, пытается вспомнить, что надо делать, когда увязаешь в песках, но в голове только паника, песок заволакивает в себя с концами. Даня задыхается, открывает глаза резко, подрываясь с какой-то кровати, хватается тут же за голову, которую пронзила адская боль у виска. Под пальцами Даня чувствует плотные, чуть влажные от собственной крови бинты.    — Кто проснулся, — усмехается рядом Дима, сидящий рядом с закатанными рукавами, моет в ведре хирургические инструменты. — Как себя чувствует наш безухий пёс?    — Док, — вздыхает прерывисто Даня, смотря на Поза, которого… Уже и позабыл.    Дима изменился со Второй мировой очень сильно, и такой его вид заставляет в груди всё болезненно сжаться. Серая рубашка в кровавых пятнах и разводах, под ногтями уже давно высохшая почерневшая чья-то кровь. Редкие волосы слиплись у лба из-за пота, в бородке повисла застрявшая ниточка от бинта. Помутневшие очки из-за пара от горячей воды в тазике, где он отмывает кровь со своих рук и хирургических инструментов.    — Боже, ты очнулся! — громко говорит забежавшая за ширму девушка, попутно затягивая потуже хвост со светло-русыми волосами.    Её громкость бьёт болезненно по черепной коробке, в ушах шумит, звук резонирует странно, Даня держится за боковую часть лица, прекрасно чувствуя то, что с этой стороны у него нет ушной раковины.    — Оксана, — выдыхает с улыбкой, несмотря на всю боль, Даня.    Окс тоже сильно изменилась с тех времён. Нет больше на ней военной формы, нет кровавых пятен, въевшихся в кожу, волосы не слиплись от грязи на макушке, лицо не перемазано ни в земле, ни в порохе с партизанских вылазок, ни в крови с госпиталя.    — Дима, осмотри его, я позову Антона, — тараторит Оксана, убегая из комнаты.    — Я не смог тебя уберечь тогда, — грустно шепчет Даня, смотря слезящимися глазами на Поза, который принимается осматривать его.    — Тебе приснилось, наверно, что-то, — качает головой Дима. — Мы едва ли вытащили тебя с того света, как же ты так проебался с этой миной, товарищ Поперечный? — со смешком спрашивает Поз. — Наш пёс не почуял опасность, такое редко случается.    — Ты коришь меня в том, что я подорвался на мине? — со смехом спрашивает Даня, замирает в испуге, понимая, что он говорит буквально то же, что говорил тогда.    Нет. Это всё не настоящее. Это давно прошло, лишь воспоминание, Дане нельзя тут застрять, он должен найти Арсения и Леви, они должны найти Андрея и вытянуть его из этого дерьма. Нельзя утонуть в прошлом. Нельзя забыться.    — Прости, док, мне надо… — Даня хватается за голову снова, когда пытается встать, ловит дикое головокружение с приступом тошноты.    — Куда тебе надо? — строго спрашивает Поз, нажимая на плечи, усаживая Даню обратно на койку. — Так. Расскажи, как сейчас слышишь, видишь, как себя чувствуешь?    — Мне надо идти, надо… Надо найти…    — Кажется, его контузило, — хмурится Дима, смотря с беспокойством то на Поперечного, то на вернувшуюся с Шастом Оксану.    — Привет, Дань, — улыбается грустно белый, как мел, и тощий, как скелет, Шаст, усаживаясь на корточки напротив Дани. — Как ты?    — Шаст… Не ходи к реке, — шепчет отрывисто Поперечный, смотря затуманенными от слёз глазами на Антона. — Не ходи сам, не ходи и его не пускай… Скажи мне… Мы вместе его не пустим, привяжем к дереву где-нибудь…    — Правда контузило, — расстроенно говорит Окс. — Но это не самое худшее, что могло случится, он ещё придёт в себя, ему надо отдохнуть.    — Поз, четырнадцатого… Четырнадцатого декабря следующего года… Ты должен быть как можно дальше отсюда, от госпиталя, будет наступление. Нет, это всё уже… Это не изменишь, — шепчет лихорадочно Даня, снова пытаясь встать. — Я давно это пережил, это всё уже не изменишь, блять, выпусти меня отсюда.    — Не надо, Дань, тебе надо полежать, — качает головой Шаст, преграждая собой путь.    — Блять, да не ты! Сранный Диббук, выпусти меня отсюда, мне тут нечего делать, я им ничем не помогу! Я знаю, что они все обречены, как и я, блять, это всё уже не изменишь, это всё уже неважно! Прошлое надо помнить, на прошлом надо учиться! Но его. Не надо. Бояться! — рычит громко Даня.    Фигуры в комнате госпиталя рассеиваются, бинты с головы Дани исчезают, он оглядывается по сторонам, напрягается от повисшей звенящей тишины.    — Ты прав, его не надо бояться, — усмехается голос Диббука, эхо госпиталя звучит жутко, резонируя от голых холодных стен. — Но, тем не менее, вы, люди, очень сильно его боитесь. Оно влияет на вас постоянно. Не только на вас, все боятся прошлого.    — Сука, а слабо выйти из сумрака и пиздеть со мной, глядя в глаза?! — зло вскрикивает Даня. — Наберись чести и смелости и покажись, чтобы я мог набить твоё самодовольное ебало!    — Допустим, — усмехается Диббук в теле Андрея, выходя из тени.    — Блять, что ты сделал с ним? Он выглядит хуже зомби в американских фильмах, — кривится неприязненно Даня. — Только и можешь, что тявкать из тени и ебать мне мозги старыми воспоминаниями. Пиздец ты жалок. Даже смешно, что они все с тебя так обсираются, ты просто обиженная хуйлуша, которая отрицает то, что у неё нет места в этом мире.    — В этом мы похожи, не так ли? — смеётся раскатисто Диббук, кружа вокруг Дани. — Вестник Смерти, лишённый родственной души, вечно хоронящий тех, кто сражается с ним бок о бок. Неспособный никого защитить и спасти, даже самого себя.    — Да-да, пиздец обидно, — закатывает глаза Даня, показывая жестом, чтобы Диббук заткнулся. — Ты закончил? Всю эту херню я и без тебя знаю, вот так удивил. Чё-нить новое расскажешь, покажешь? Или это всё, на что ты способен?    — Надменный идиот, — фыркает раздражённо Диббук.    — Я попрошу, рыжий надменный идиот, — оскаливается Даня, выставляя вперёд указательный палец. — Какой уж есть, если тебя это бесит, то я просто в восторге с себя, — подмигивает весело Даня. — Чё? Идеи кончились? Ираком меня не напугаешь сильнее, чем то было в жизни. Вторая мировая кончилась, да, меня расстреляли, но всякое ж в жизни бывает, — пожимает плечами Даня. — Ну плюнул я в лицо солдату, что меня допрашивал, а хули он выёбывался так много? Неловко вышло, признаю, но если даже Серого пристрелили, то у меня точно шансов не было, не вышел бы я сухим из воды, даже будь пай-мальчиком.    — Ты нас бесишь…    — Проблем и без тебя было дохуя, у Асми вон что-то в счетах по казино не сходится, прикинь? — продолжает болтать Даня, чуть кривляясь. — Главное, мне счет посмотреть не даёт, даже как-то обидно, блять, как будто я, получив документы в руки, могу у него спиздить его казино. Смешно, блять. О, а через Асми ты мне мозги поебать не хочешь? Ну типа там наслать видение, где он говорит, что жалеет, что выкупил мой контракт и связался со мной? А может, подкинешь глюки с тем, как я должен был стать слугой Монту и продолжить войны на земле? Или может просто покажешь, как меня бы грохнули, как я бы сдох от передоза в последней жизни?    — Да заткнись же ты! — рявкает зло Диббук. — Мы тебе другое покажем, — вдруг оскаливается он, щёлкая пальцами.    Даня озирается потерянно по сторонам, но почти сразу понимает, где он находится. Сердце пропускает удар. Узкая улица с частными одинаковыми домами, почти возле каждого дома висит на шесте развевающийся американский флаг. Это его улица. Он здесь вырос, здесь его дом. В этот столб он влетел на велике, когда учился кататься. С мальчиком из соседнего дома они бегали с игрушечными автоматами по улице, не представляя, что в один день будут так же бегать с автоматами настоящими по пескам Ирака с совершенно другими эмоциями. Здесь Даня потерял своего первого питомца, его пёс, Ричард, во время прогулки выбежал на дорогу, попал под машину, истёк кровью и умер у Дани на руках. Это была первая жизнь, которую Даниэль провёл в мир иной в той жизни.    — Неплохо, — усмехается грустно Даня. — Тут и правда дохера воспоминаний, давненько я тут не был, — вздыхает с улыбкой он, разглядывая развевающийся флаг возле его собственного дома. — Then conquer we must when our cause it is just аnd this be our motto: «In God is our Trust», — напевает с улыбкой на губах Даня, даже не дёргается от боли в боку. — And the Star-Spangled Banner in triumph shall wave. O’er the land of the free and the home of the brave!    — Вы и правда гордитесь своей страной настолько, — закатывает глаза Диббук. — Откуда в вас этот патриотизм? Весь ваш гимн — одно сплошное воспевание войны.    — Если бы было так, тебе бы нравилось, — хмыкает Даня. — Но ты либо пытаешься меня поддеть, либо реально нихуя не понимаешь. Это не воспевание войны, это воспевание тех, кто отдал свои жизни за свободу, это отдача чести великим борцам за то, чтобы эта земля смогла независимо процветать, расти и развиваться, свобода и независимость. Хм, тебе не понять, — машет рукой Даня. — Символика США, гимн, флаг, история, это всё охуеть как поражает, ни к одной стране, в которой я был, я не испытывал подобного.    — Любить страну, что торгует в каждой войне оружием и под шумок скидывает ядерные бомбы на города с мирным населением — велика гордость, — кривится Диббук.    — Хиросима и Нагасаки… Всегда будет чёрным пятном позора на истории Штатов, — тихо говорит Даня, смотря на флаг. — В истории каждой страны есть то, что будет её отравлять. У стран Оси: Германии, Италии и Японии — фашизм, геноцид, Гитлер. У бывших стран СССР — трудовые лагеря, ГУЛАГ, репрессии и расстрелы. У Ирака — теракты, Саддам Хусейн, религиозные фанатики. У Афганистана — «Талибан», терроризм. У всех стран будет то, что оставило позор в их истории, но тут ведь как и любовь к людям. Легко любить идеального и праведного человека, а ты попытайся прийти к настоящей любви с тем, у кого за плечами куча ошибок. Принять их, понять, помочь справиться с их последствиями — вот, что такое настоящая любовь. И по отношению к стране так же. Мы все помним каждое тёмное пятно на нашей истории, но мы делаем всё, чтобы дальше такого не было. Потому что, простая истина, не страна определяет людей, а люди — свою страну. Принимаете вы всё как данное или благодарны своим правителям, идёте вы против жёстких диктаторов, осознавая всю опасность этого, или же просто, сжав зубы, терпите. Страна — это люди, и историю творят именно люди.    — Когда речь заходит о Штатах, тебя переполняет таким пафосом, что блевать охота, — закатывает глаза Диббук.    — Что есть, то есть, — усмехается весело Даня. — Во время моей жизни на истории США тоже осталось немало тёмных пятен. Как раз-таки в войне с Ираком… Смерть упоминала это в Суде. Дохера военных преступлений… Хотелось бы сказать: «Будто бы сама по себе война не преступление?», но я знаю, о чём речь. Пытки, издевательства над военнопленными. Американские солдаты, поглощённые жаждой мести, издевались над пленными… Кто мстил за тех, кто погиб в башнях, а кто-то просто выплёскивал своё дерьмо, — тихо говорит Даня. — Но вот опять же, дело в людях. Я и мои ребята, как бы нам херово и тяжело ни было, мы справлялись… Мы не издевались, не пытали никого, мы соблюдали правила войны, хотя нарушение всего парочки, вроде использования горящего фосфора, могло бы спасти нам жизни. Но мы следовали правилам, — мрачно говорит Даня. — А другие не сочли нужным эти правила даже и близко соблюдать. Дело не в стране, в которой ты родился, а в том, что ты за человек. И я убедился в этом однажды весьма неожиданным для себя образом, — улыбается грустно Даня. — Там как раз-таки, в Ираке. В первый год войны всё внутри уже настолько пропиталось яростью, что вид смуглой кожи и вера в Аллаха вызывали моментальную ненависть к человеку перед тобой… Это расизм самой чистой воды, но там, на войне, не особо до этих моральных дилемм. Естественно, ты ненавидишь того, кто, скорее всего, попытается тебя убить при первой встрече. Я ненавидел их всех, — кивает медленно Даня. — Не переносил, желал им смерти, каждому, блять, кроме гражданских в виде женщин и детей. А потом встретил его, — усмехается тепло Даня. — Салих. Так его звали. Мы встретились после защиты одной из деревень, не успели эвакуировать население и пришлось отбиваться прямо там. Когда всё утихло, я начал обходить всю деревню в поисках своих морпехов, надо было понять, кто уцелел, кто… Погиб. И во время обхода всё никак не мог найти двоих своих ребят, начал ходить по домам, и в одном нашёл их. Двоих, истекающих кровью, а над ними что-то, блять, проделывает иракец… Я думал, он их убивает, — кивает медленно Даня. — Хотел ударить затвором по затылку, но замер весь, заметил вовремя, что он им раны прижимает, бормочет что-то на ломаном английском, используя неправильные конструкции и времена. Акцент у него такой смешной был, — посмеивается Даня. — Он спас их. Если бы не зажимал их раны, если бы не держал их в сознании, мы бы их потеряли. Он помог нам добраться до его дома, и там уже смог позаботиться о их ранах нормально, а потом прилетели на вертушках наши и забрали их в госпиталь. Салих спрятался, думал, мы его сдадим, отдадим в плен, но мы никому не сказали о том, что он там… Когда я отправил наших, я пошёл к нему, сказал, мы его не выдали, но что, блять, всё это значит? А он как начнёт: «Я Салих», — коверкая слова и повторяя акцент иракца, цитирует Даня. — «Моё имя значить «хороший, правильный, праведный». Я учиться на доктора. Я давать клятву Гиппократа. Я сбежать из национальная гвардия. Я не стать убивать за монстра, который хотеть нас всех погубить». И, блять, — у Дани голос срывается, глаза обжигает слезами. — Я тогда так охуел, но… У меня в груди потеплело впервые за весь тот ёбаный год. Не от маминых писем, — кивает на дом Даня. — Не от шуток моих придурков морпехов, не от похвал от полковника. Нет. У меня потеплело в груди от разговора с иракцем, который сказал, что не хочет убивать…    Даня кивает несколько раз, утирает большим пальцем уголки глаз и поворачивается к Диббуку. Тот стоит, подперев щёку кулаком, поставив локоть на сложенную на груди вторую руку. Стоит с закрытыми глазами и изображает храп.    — Ну и скотина ты, — фыркает Даня.    — О, ты уже закончил? — деланно удивляется Диббук, имитируя пробуждение. — Прости, кажется, мы задремали на моменте… «Дохера военных преступлений было».    — Ублюдок, блять, — шипит Даня. — Я думал, вот поговорю с тобой, может, чёт почувствую как психолог, вытащим всё-таки тебя, как и Леви, сделаем из монстра обычную сущность. Да хуй там. Даже Монту меня слушал, блять, пошёл ты нахер, сдохни в мучениях.    — Сразу после вас, — склоняется в реверансе, паясничая, Диббук. — Мы не нуждаемся ни в вашем неравнодушии, ни в твоей терапии. Тот, кто нуждался, не был достаточно этим наделён. Лучше бы вы поговорили вовремя со своим пророком, проблем для вас было бы меньше. А сейчас уже неважно, уже поздно. Скоро он сольётся с нами окончательно и все мучения оставят его в покое.    — Ты не есть покой, — морщится в отвращении Даня. — Точно так же, как и смерть, не есть успокоение. Ты сделаешь его частью своего коллективного сознания и мучиться он будет хер знает сколько. А вот почему тебе не нужна терапия — это, конечно, охуенный вопрос. Не нужна терапия, но нужна месть? Жажда мести идёт как раз-таки из травмы, а травма нуждается в лечении через терапию.    — О, когда же это закончится? — вздыхает вымученно Диббук, закатывая глаза. — Признайся, Поперечный, у тебя с новыми клиентами туго, что ты так агрессивно в свою секту всех вербуешь? На кой чёрт ты тянешь всех к себе в кабинет?    — Да я от чистого сердца же, — оскаливается весело Даня. — Хочу помочь вам всем.    — Раньше убивал людей физически своим присутствием, а теперь делаешь то же, но психологически? — подавляет в себе очередной раздражённый вздох сущность. — Отъебись от нас. Мы прекрасно знаем своё лечение. Мы поглотим полностью пророка, его тело станет идеальной оболочкой для нас, а сил в нас уже вновь достаточно, чтобы свести счёты с Муэртой. И каждый, кто попытается её защитить, каждый, кто заслонит собой Смерть, будет нами убит, ясно?    — Конченный мудила, — шипит Даня. — Хер у тебя что получится. Мы тебя трахнем так, что…    — Дэнни? — зовёт сзади женский голос.    Даня замолкает, замирает весь, мелко дрожа, бледнеет. У него нет сил и смелости обернуться.    — Что, говоришь, вы сделаете? — усмехается Диббук. — Что же ты язык проглотил, «Дэнни»?    — Это правда ты? — спрашивает сзади женский голос.    Нет. Нельзя оборачиваться. Нельзя смотреть. Это только игры разума, галлюцинации, наваждения, не больше, не меньше. Нельзя поддаваться на такие бредовые манипуляции с чувствами и эмоциями, нельзя смотреть…    — Боже, мой мальчик, — срываясь на плач, говорит тихо женщина, обойдя Даню сбоку и заглядывая ему в лицо.    Даня поджимает крепко губы, лицо напрягает, пытаясь не поддаться эмоциям и не пустить из глаз слёзы. Горло сдавливает судорожным вздохом.    — Куда же ты пропал? — спрашивает тихо женщина, обнимая своими ладонями щёки Дани.    Он прикрывает глаза, судорожно вздыхая, слёзы всё-таки срываются, текут по щекам от ощущения тёплых нежных прикосновений к лицу и шее.    — Говоришь, не надо бояться прошлого, — хмыкает Диббук. — И это не прошлое. Расскажи мне, как так вышло, что лейтенант Парраллес, прошедший настоящий ад, не смог найти в себе смелости до сих пор вернуться к матери? Что тебя так пугает в этой встрече? То, что ей покажется, что мальчик, которого она вырастила, превратился в монстра, машину для убийств? Боишься, что увидит в твоих глазах всё, что ты сделал, каждую жизнь, которую забрал? Думаешь, прогонит тебя со своего дома, увидев, насколько ты изменился там? И правильно думаешь, Парраллес, правильно боишься, — шепчет на ухо Диббук, усмехается торжествующе от находки чужой открытой раны и слабости. — Что же ты больше не болтаешь без умолку? Поговори же с ней.    — Мам… — тихо зовёт Даня. — Прости, пожалуйста, сейчас… Сейчас не до этого, это не по-настоящему, это… Мне надо закончить дела, прости.    — Ну да, — хмыкает весело Диббук. — Тебе всегда надо закончить какие-то дела, сколько бы она ни писала тебе, ты всё обещаешь приехать, но пока не можешь из-за «дел».    — Заткнись, — шипит Поперечный, отходя от фигуры матери, которая тут же растворяется в воздухе. — Способности тут не работают, но похуй, я привык по-обычному, привык своими голыми руками.    — Ну-ну, — оскаливается Диббук.    Даня ворочает головой испуганно, когда со всех сторон начинает звучать голос мамы, цитирующий те письма, что она писала ему на момент его прибытия в армии США. Даня помнит каждое из них, помнит и то, как больно было читать эти письма, что во время войны, что после неё.    — Прекрати это, — скулит болезненно Даня, пытаясь зажать руками уши. Вот сейчас он бы предпочёл, чтобы ему миной подбило слух, сейчас это было бы очень кстати.    Поперечный слышит, как общий гул маминого голоса разбивает вдруг чей-то вой. Даня озирается испуганно назад, откуда доносился этот звук, напрягается весь, замечая монстра, которого видел до этого, но… Это не тот, что выбежал из леса, они очень похожи, но Даня отчего-то уверен в том, что это разные монстры. А ещё его мысль подтверждает то, что из груди этого не торчит кусок метлы, которую вогнал Даня.    — Блять, вас тут дохуя, да? Ну да, конечно, «мы» ведь, — плюётся ядом Даня, ища глазами, чем будет тут защищаться от монстра.    — Что? Нет, это не мы, — шипит Диббук, порываясь навстречу монстру.    Этот в отличие от предыдущего, не был с поломанным телом, но у его виска сияла рана, из которой капала чёрная жидкость. Он двигался иначе, не становясь на четвереньки по-звериному и не скачками, его бег извилистый, но при этом лёгкий, его тело не пестрит переломанными костями, но так же изуродовано сгоревшей плотью и поднимающимся от тела дымом.    Диббук порывается резко в сторону монстра, который бежит ему навстречу, но не нападет на Диббука. Он резко группируется вниз и проскальзывает меж его ног, оказываясь позади спины, бьёт резко по затылку, но тут же бежит в сторону Дани. Поперечный смотрит испуганно на приближающегося монстра, но отчего-то не бежит… Стоит на месте, потому что неожиданно понимает, чувствует: монстр не опасен для него, он не хочет ему навредить.    — Выблядки, когда же вы уже наконец сдохнете окончательно, — рычит Диббук, порываясь, оправившись от удара, в сторону Дани и монстра.    Чудовище орёт что-то Дане прямо в лицо, вцепливаясь когтистыми лапами в его плечи, стонет болезненно, словно умоляет о чём-то. Даня не понимает ни черта. И тут монстр складывает одну свою лапу, чуть подгибая когтистые пальцы и подносит их к своему лицу.    — Кинг??? — вылупливается Поперечный. — Ёб твою мать, что с вами стало?    Монстр показывает настойчиво один и тот же жест, который показывал Дане уже раньше. Это жест «газ», но что Кинг хочет этим сказать, непонятно от словами совсем.    — Я не понимаю, прости, я не понимаю, — качает быстро головой Даня. — Это «газ», но что ты хочешь мне этим сказать, не понимаю, прости, Адриан.    Монстр воет тихо от разочарования, качает своей израненной головой, он заслоняет собой Даню от напавшего Диббука, вступает с ним в бой. Даня хочет помочь, но его отталкивают в сторону, а затем, снова через жест, монстр приказывает ему бежать в дом. Поперечному ничего не остаётся сейчас, кроме как поверить. Он забегает в дом, тут же оказываясь в новом месте. Это чья-то квартира, Даня влетает туда на всех парах, врезается в кого-то, испуганно вскрикивая. И тут же выдыхает облегчённо, понимая, что это Арс. Настоящий и живой. Слава Бо… Да.    Едва Даня хочет спросить, что случилось за это время с Арсением, как сзади кто-то наваливается на Поперечного, Даня едва успевает словить за руки Леви и спасти его лицо от встречи с полом.    — Все здесь, — облегчённо выдыхает Арсений. — Я видел Диббука.    — Я тоже, — в один голос отвечают Леви и Даня.    — Пытался промыть мозги? — интересуется у всех Поперечный.    — Да, пытался надавить на мой страх перед агрессивной гомофобией, — фыркает пренебрежительно Арс.    — Мне дохера всего показал, — вздыхает прерывисто Даня. — А тебе?    — Я бродил во тьме несколько часов, — бурчит Леви. — И слушал о том, что я не помню. О том, что у меня забрали из памяти. И постоянно капали на мозги, что стёрли мне память не за тем, чтобы помочь мне, а потому что меня боялись.    — Ну, Леви, — сжимает крепко чужое плечо Даня. — Ты правда был опасным и неприятным хером.    — Спасибо за честность, — кисло усмехается Леви.    — Но мы все смогли послать эту мозгомойку нахер, да? — спрашивает воодушевлённо Арсений.    — Так точно, — кивает Даня. — Мне помог… Кажется, тот монстр, которого мы видели, — это…    — Адриан, — кивает Арс. — Я его узнал, почувствовал. Это прошлое воплощение, кажется, это был Стейтфилд.    — А я уверен, что встретился с Кингом, — кивает твёрдо Даня. — Выходит, воплощения ещё не мертвы? Они сильно ранены, изуродованы, ослаблены.    — Да, и кажется, начали поддаваться этой заразе, у них стекает какая-то чёрная жижа из ран, изо рта…    — Я тоже это видел, — кивает Даня.    — Я никого не встречал, кроме тьмы и голоса Диббука, — говорит тихо Леви. — Почему, если это старые воплощения, они пытались напасть на меня, и только мне не помогли?    — Бля, звиняй, Леви, но это даже логично, — нервно ведёт плечом Даня. — Это ведь именно ты ебал Андрея морально. Ты проникал в его сознании и буквально пытал его психологически, чтобы он сорвал последнюю печать, которая держала богов в клетке. Так что понятно, что они воспринимают твой новый визит в сознание как угрозу и стремятся тебя отсюда вытравить.    — И снова. Спасибо за честность, — вздыхает тяжко Леви. — Я единственный, кто не понимает, что делать? Каким образом нам отделить Диббука от Андрея, у нас тут даже наших способностей нет.    — Я тоже не совсем понимаю, что делать, — кивает в подтверждение чужих слов Даня. — Нас перекидывает то в воспоминания Андрея, то в наши собственные, искажая их под наши страхи и переживания. М, кстати, кажется, я его выбесил, я максимально обесценил собственные заёбы, и он на меня взъелся. Считаю, это охуенное достижение.    — Как бы нам не аукнулась твоя ачивка, — усмехается нервно Арс. — Меня назвали смешным идиотом, потому что я начал говорить, что когда мы закончим с этим всем, я попрошу тебя и Асми загипнотизировать Госдуму на исправление закона о запрете «пропаганды» ЛГБТ.    — Бля, реально придурок, — взрывается смехом Даня. — Нам нельзя так вмешиваться, но… Да, похуй, будет весело, я в деле.    — Меня радует ваш оптимизм, — вздыхает Леви. — Но мы не то что победить, мы даже вырваться из сознания не можем. Вам не кажется, что мы здесь закрыты? Не боитесь, что мы просто окажемся объединены с ним, как становится Андрей?    Их разговор прерывает взрыв женского хохота, доносящийся с кухни. Арс переглядывается взволнованно с Даней и Леви, они проходят медленно на кухню и понимают, что смотрят за развитием событий внутри очередного воспоминания Андрея.    Тут, на маленькой квадратной кухне, сидят за столом мама Андрея и какая-то женщина, по диалогу и тому, как Андрей к ней обращается, Арс понимает, что это сестра Светы, Андреева тётя. Арсений и не знал, что у Светы есть сестра. Андрей считал своей семьёй только отца, которого у него забрали ещё в детстве.    Обе женщины не в меру пьяны, Андрей убирает кухню, пока эти две продолжают с чего-то пьяно хохотать. Они время от времени обращаются к Андрею, ввязывают его в свои разговоры. По большей мере инициатива втянуть в диалог Андрея идёт именно со стороны его тёти, которая то и дело вкидывает какие-то шутки, и если честно… Арс не может отделаться от мысли, что каждая из шуток и фраз тёти больно уж похожи на сексуальное домогательство. Арсений старается откинуть эту мысль, оправдывая женщину тем, что у неё просто такая манера общения.    Только вот в определённый момент всё уходит явно не в ту сторону. «Шутки» становятся всё более откровенными и провокационными. Арсений видит, как Андрею некомфортно, как ему неприятно, отвратительно уже, и он его чувства разделяет.    Сизый это не выдерживает, уходит в комнату, оставляя маму с тётей на кухне вдвоём продолжать распивать. Ему тут на вид лет шестнадцать-семнадцать. Арс даже улыбается грустно, осознавая, что может определить возраст Андрея по длине волос. Они тут у него не отросшие, короткие ещё, но при этом у него нет и той странной причёски, что была в девятом классе, а значит ближе к одиннадцатому.    Андрей сидит у себя в комнате, включает на телефоне для фона какое-то прохождение игры на ютубе, а сам усаживается рисовать. Он не включает наушники, чтобы слышать шум в квартире, и это тоже давит болезненно. Всегда на чеку, всегда готов к тому, что начнётся какой-то пиздец, всегда остаётся бдительным. Даже в своём собственном доме, особенно в своём доме, в своей комнате, где должен отдыхать, восстанавливать силы и чувствовать покой и комфорт. Но нет, здесь Андрею тревожнее, чем где бы то ни было ещё.    Арсений с Даней и Леви наблюдают со стороны за тем, что Андрей рисует. Пытаются с ним заговорить, как-то взаимодействовать, но это лишь проекция воспоминания и никакого взаимодействия здесь не получается. То ли это Андрей — привидение, то ли они сами. Словно фильм смотрят, наблюдают за персонажами и событиями, на которые никак не могут повлиять. И это самое страшное.    Через какое-то время в комнату к Андрею заваливается его пьяная тётя, она говорит, что Света уснула за столом, и ей скучно. Она приносит с собой бутылку и пытается заставить выпить Андрея, мол, мальчик уже не маленький и пора бы попробовать «прелести» взрослой жизни. Андрей ожидаемо сопротивляется, от алкоголя нос ворочает с отвращением. И пьяная тётя, конечно, воспринимает это как вызов. Начинает настойчивее и даже агрессивнее подбивать Сизого на выпивку, но тот остаётся непреклонен. Арсу мерзко за этим даже наблюдать, но дальше становится в разы противнее.    Тётя оставляет бутылку в сторону, садится кое-как на стол рядом с Андреем, разглядывает его какое-то время, а потом начинает говорить, мол, вот Андрею уже семнадцать, а он до сих пор не пробовал ни курить, ни пить, ничего из того, что у неё уже было в этом возрасте. Андрей огрызается тихо, что гордиться тут нечем. А вот то, что он сам подальше от этого всего держится — наоборот, причина для гордости. Это лишь защита, Арс знает, что Андрей на самом деле никогда не гордился тем, что держится подальше от алкоголя. Он говорил, что ему не надо прикладывать какое-то волевое усилие, чтобы не набухаться. Ему просто не хочется, ему мерзко от этого, даже мимолётного желания выпить, попробовать выпить у него никогда не возникало.    Что-то явно идёт не в ту сторону, потому что тётя спрашивает у Андрея: может, у него в семнадцать до сих пор и не было ничего ни с кем в кровати. Сизого этот вопрос явно возмущает, и нет, не потому что он какой-то ловелас и у него уже дохера всего было. Нет. Просто это личное. Было или не было, это не её собачьего ума дело. Разговор этот вызывает у Арса настоящее отвращение по факту того, какие формулировки выбирает эта женщина и как в один момент начинает чуть ли не в открытую предлагать Андрею снять кого-то для первого раза.    — Арс, давай отойдём, — шёпотом отчего-то взволнованно просит Даня. — Не надо нам дальше смотреть…    — О чём ты? — хмурится Арсений, не отрывая глаз от Андрея. — Нам же не просто так эти воспоминания показываются. Надо досмотреть.    — Нет, Арс, не надо… — тихо говорит Даня, пытаясь увести Арсения из комнаты, но тот словно врос ногами в землю.    Даня оборачивается и понимает: поздно. Арсений видит, как открыто до Андрея домогается родная тётя, лапает там, где точно не должны быть чужие руки, шепчет что-то развязное, прикасаясь губами к уху. Андрея трясёт, слёзы наворачиваются на глаза, он не в силах вдохнуть. Арс не верит.    — Блять, — шипит Даня, крепко зажмуриваясь. — Арс, пошли, тут уже ничего не изменишь.    — Как… Как это вообще… — лепечет потерянно Арсений пропавшим голосом. — Она же… Они же родственники, она же…    — Арс, пожалуйста, — просит Даня.    — Надо… Надо остановить, надо…    — Арс! Это не по-настоящему сейчас, это давно прошло!    — Но… Это было? — дрожащим голосом спрашивает Арсений, переводя на Даню пустой взгляд. — Ты знал? — неверяще спрашивает Арс, смотря на Поперечного. — Ты знал…    — Мы обсуждали это на сеансе, — глухо отвечает Даня. — Он до сих пор…    Даня не договаривает, они отвлекаются на то, что Андрей отталкивает от себя женщину и вырывается из комнаты, вылетает стрелой из дома, даже не надев куртку, а на улице мороз и снег.    Арсений выбегает вслед за Андреем, бредёт позади него по ледяным улицам, чувствует, что… Андрей настолько напуган и поражён, что холода, мороза адского не чувствует. Слёзы на его ресницах замерзают, превращаясь в иней. Андрей останавливается на детской площадке рядом с домом Арса, садится на качели и пусто смотрит в песок под ногами.    — Как это… Как это возможно вообще? — неверяще спрашивает шёпотом Арс.    — По статистике сексуальные домогательства и изнасилования со стороны родственников — львиная доля случаев и…    — Да плевать мне на статистику! — взрывается Арс. — Как это могло случиться с ним?!    — Арс, пожалуйста, спокойнее, — просит осторожно Даня. — Я…    — Ты знал, тебе он сказал, а мне нет!    — Так, успокойся, — строго говорит Даня. — Ты сейчас сказал очень эгоистичную хуйню.    — Я понимаю, но… Как бы ты себя чувствовал, если бы такое случилось с твоим лучшим другом, и ты не знал про это???    — Я бы отнёсся с пониманием, — успокаивающе говорит Даня. — Сеансы с психологами именно так и работают, Арс. Обязанность специалиста держать всё в тайне и относиться непредвзято ко всем проблемам клиента позволяет им открывать такое, что они не могут рассказать даже самому близкому другу. Это эффект договора о неразглашении и профессиональной этики психологов. Он не рассказывал это тебе не потому что недостаточно тебе доверял, а потому что понимал, как тебе будет херово от этого. Психологи появляются в нашей жизни на час, чтобы выслушать проблемы, а потом исчезают, а ты его друг, ты с ним постоянно. И рассказать кому-то близкому о таком… Они боятся, что они станут отвратительны окружающим, им стыдно об этом рассказывать, им мерзко и страшно об этом рассказывать, Арс. Но когда это родственник, всё в разы хуже. Представь, каково это рассказать своей семье, что один из её представителей до тебя домогался? Страх разрушить семью, страх, что тебе не поверят, страх того, что все от тебя отвернутся, а того, кто посягнул на тебя, будут прикрывать. Это очень сложно, Арс. Но даже это не самое херовое… Он… Не принимает это.    — В каком смысле? — с отчаянием спрашивает Арсений. — Оправдывает её? Думает, что это всё из-за того, что она была и пьяна и типа поэтому вот это можно было?!    — Хуже… Он внушил себе, что ему это приснилось, — глухо говорит Даня. — Он заставил себя думать, что это был сон, кошмар. Он сказал, что в том «сне» всё было настолько ярко, что он до сих пор сомневается, что это был сон, но это всё-таки был он. Я заглянул в его память, Арс… Это был не сон. И я говорил ему об этом, но… Он отрицает, что с ним это случилось. А потом он начал избегать моих звонков и сообщений, на просьбы о новой встрече для терапии писал постоянно, что он занят и у него сейчас нет времени, начал от меня бегать… Видишь ли… Сексуальное насилие — это охуеть насколько непроработанная для меня тема, как для специалиста. Я сам испугался и растерялся, когда нашёл это в нём. У меня была теория, но практики работы с такими случаями у меня не было. Я должен был сказать всё иначе, должен был действовать по-другому, но я проебался. Я… Был не в теме. Сказал не то, не так… Я военный психиатр, Арс. Депрессия, посттравмат, мания, но это… Я так проебался, Арс.    — Мы его вытащим, — с нескрываемым отчаянием, но при этом твёрдо говорит Арсений. — Мы его вытащим, ясно?    — Интересно, как бы вы это сделали, — усмехается горько Диббук, появляясь рядом. — Но сейчас уже слишком поздно.    — Никогда не поздно кого-то спасти! — восклицает эмоционально Арсений.    — Нет, — качает головой Диббук. — Чтобы убить, чтобы отомстить, чтобы возненавидеть — поздно не бывает. А вот спасти, полюбить, принять — у этих решений ограниченное время, и у него оно вышло.    — Заткнись…    — Ты питаешься этим в нём? — морщится Даня. — Его страхом, его отчаянием?    — Его ненавистью, — исправляет Диббук. — Он ненавидел то, что у него забрали отца. Ненавидел мать за её алкоголизм, ненавидел тётю за то, что она с ним сделала. Ненавидел себя за страх перед всем этим. Ненавидел, что не может принять и никому рассказать. Ненавидел тонуть в одиночку, но вытягивать из болота всех, кто был ему дорог. Ненавидел отдавать всего себя за то, чтобы оказаться в очередной раз брошенным, отвергнутым, оставленным позади. Ненавидел всех, но больше всего себя. Сила её ненависти равна энергии тысячи солнц…    — Ты не знал его! — протестует Арсений. Но после всего, что увидел, узнал за последние дни Арсений начинает сомневаться, что сам Андрея знает. — Может, он и боялся, может, и ненавидел, но он с этим сражался! Он боролся, пока не появился ты и… Стой… Что ты сказал? — вдруг хмурится Арсений. — Сила её ненависти равна энергии тысячи солнц? Это же… Это цитата из фильма «Десять причин моей ненависти», это фильм, который мы смотрели с Андреем вместе… Ты не знаешь фильмов…    — Арс, сейчас вообще не до отсылок, — шипит Даня.    — Нет, вы не понимаете, — резко качает головой Арсений. — Мы искали Андрея всё это время, пытались найти его тут, в сознании, но правда ведь в том, что он всё это время был на виду. Так?    — О чём ты? — взволнованно спрашивает Леви.    — Слова паразиты, характерные движения, отсылки, которые он знал, — тараторит Арс. — Я вижу всё это в тебе, — грустно шепчет Арсений, глядя на Диббука. — Ты и есть Андрей. Вы почти слились, мы все это подметили, но почему-то подумали, что в сознании как-то иначе, а всё дело именно в сознании. Ты, — говорит он, указывая на Диббука в образе Андрея. — Ты не только Диббук, ты и он, и Андрей. Я прав?    — Он и правда бесит своей догадливостью, да? — усмехается Диббук. — Мы. Мы теперь вместе, нас уже правда не разделяет в сознании, мы цельны. Лишь душа и старые воплощения нас пока разделяют от полного воссоединения, но умом мы уже едины.    — Отцепись от него, — рычит Арс. — Отстань от него. Отдай его мне. Он мой друг. Я его знаю! Я был рядом!    — Друг? — холодно переспрашивает Диббук. — Друг??? Знаешь нас??? Был рядом?! Где ты был, когда происходило самое страшное? — с рыком спрашивает Диббук, надвигаясь на пятящихся ребят. — Где ты был, когда я прятался по шкафам от пьяной матери? Где ты был, когда забирали папу? Где ты был, когда меня пыталась изнасиловать родная тётя? Где ты был, когда я переехал в Питер и остался совершенно один? Где ты был всё то время, когда был мне нужен?!    — Пожалуйста… Андрей, мне жаль, что я не поддерживал с тобой общение в течение года, но раньше, я был ребёнком, Андрей, я не мог тебе помочь! Не говоря о том, что я не знал о том, что у тебя происходит! Я знаю, как это, когда тебе кажется, что твои близкие должны заметить, что с тобой что-то происходит, но не замечают, я знаю, каково это. Но вместе с этим я узнал и то, что никто не обязан подмечать то, что с тобой что-то происходит, когда ты сам это скрываешь! Я видел то, что ты не прятал и всегда старался тебе помочь! А другое ты скрывал, я не замечал, потому что ты скрывал от меня!    — То есть, это я виноват? — усмехается горько Андрей, закашливается, чёрные капли замирают на губах. — Я виноват, Арс?    — Да, — говорит тихо Арсений. — Виноват, Андрей… В том, что сбегал от всех, кто пытался тебе помочь. Виноват в том, что не прислушивался к советам и избегал попыток тебе помочь. Виноват в том, что скрывал своё херовое состояние, доводя себя до края.    — Поразительно, — смеётся горько Андрей, не переставая кашлять.    — Ты виноват в том, что не пытался себя спасти, себе помочь, попросить о том, чтобы тебе помогли, — продолжает говорить Арс.    — Такая честность, в тебя Поз вселился, или что? Это в его духе.    — Да, именно поэтому он твоя родственная, именно поэтому он, Андрей. Тебе нужна честность. Жёсткая, даже, может быть, жестокая. Безапелляционная, прямая и твёрдая честность. Она спасает тебя. Я не знаю, как это работает, но я это чувствую. Нельзя тонуть в своём дерьме и винить всех вокруг в том, что за тобой никто в омут не кинулся, когда рядом плавают доски, которые тебе бросили, чтобы ты мог спастись! Мы пытались! Мы все пытались тебя спасти, но ты не захотел спасаться. Да, Андрей, ты виноват в том, что довёл себя. Но ты не виноват во всём, что с тобой случилось, и если я правда тебя знаю, если ты тот человек, которого я считаю своим другом, если ты не играл кого-то другого всю жизнь… Ты поймёшь и примешь мои слова, ты примешь помощь сейчас. Как бы тебе ни было тяжело и больно, как бы это ни било по гордости и эго, ты, блять, схватишься за мою руку, которая пытается вытащить тебя из болота! А если нет… Ты утонешь в этом омуте с головой… Но даже так, я прыгну в него с головой, чтобы достать тебя со дна. Но решение ты принял, и если утонешь… Ты утопишь нас всех, Андрей. Каждого, кто сейчас пытается вытащить тебя, ты утянешь с собой на дно. Диббук уничтожит нас всех, если ты решишь не бороться. Я пойму любое твоё решение, но… Если ты не начнёшь бороться, я… Я… Я не знаю, что буду делать без тебя, но точно знаю, что возненавижу тебя всей душой! — выкрикивает Арсений, пока на глазах злые слёзы дрожат.    Андрей смотрит на него удивлённо. До этого все слова казались пустыми. «Мы тебя вытащим, мы тебя поддержим, мы тебя спасём. Любой ценой тебе поможем. Ты наш друг, ты нам дорог, ты нам нужен». Всё это какое-то блеклое, пустое, словно бы для какой-то пафосной речи, которую даже слушать особо не будут. А тут… «Если ты не начнёшь бороться, я возненавижу тебя всей душой». Словно бы в этой плаксивой угрозе искренности больше, чем в «ты мой лучший друг», намного больше.    — Ворвусь в твою комнату и испорчу все твои вещи! Сопьюсь к уровню заядлого алкоголика! Сожгу все твои сушеные цветы и рисунки! Порву, порежу все клетчатые рубашки, полью их бензином и сожгу к чертям собачьим!    — Арс, — зовёт испуганно сбоку Даня.    — Разобью каждую бутылку с мёдом! Смою в унитаз все пакетики с ромашковым чаем! А каждое украшение из эпоксидной смолы выброшу на дорогу, чтобы их попередавливали машины! Над Позом буду издеваться!!! Ясно?! Только подумай сдаться, и я сделаю всё это!    Андрей сверлит Арсения взглядом глаз по пять копеек, таращится на него ни то испуганно, ни то удивлённо.    — Вы с этой хернёй уже в одном теле даже в сознании, она влияет на тебя, но так и ты можешь повлиять на него! — рычит Арсений. — Кинг, Стейтфилд, Альварес, остальные, они эту жертву сделали, наверно, для того, чтобы ты всё слил, да?! Тебе страшно?! Тебе больно?! А остальным легко думаешь?!    — Так, это уже совсем херовая тактика, — бормочет сбоку Поперечный.    — Шаст прожил дохера дерьма за свои жизни, у Дани было только две, но он переплюнул за них нас всех! Леся! Над ней издевались санитары, она была подростком, и мы ведь до сих пор не знаем, в чём именно заключались их издевательства, может, у вас похожая травма? Но Леся… Точно! Поэтому Диббук забрал её, потому что он почувствовал в ней такую же боль и ненависть, какую чувствовал в тебе! Нам всем тяжело, Андрей, и мне-то, конечно, на фоне вашего пиздеца как будто бы охуенно живётся, но дерьма тоже хватает. То, что я терпел в школе, то, что в моей памяти открыл недавно Даня… Я вспомнил дедушку и как его потерял, Андрей! У всех нас проблем, заёбов и боли достаточно, но мы что-то не отдаём свою тушку древней херне в свободное пользование! Ты обещал, что объяснишь, зачем это сделал, а сейчас решил слиться под шумок??? Да хер у тебя получится!    — Вот теперь я наконец вижу тебя настоящего, — грустно смеётся Андрей. Арсений теряется, смотрит непонимающе. — Все эти мягкие и витиеватые фразы, Арс, это же совсем не твоё, а вот это… Твоя фирменная агрессивная поддержка, когда ты со слезами на глазах начинаешь орать на человека, чтобы он взял себя в руки, когда голос срываешь, пытаясь достучаться, — это настоящий ты, это твоё искреннее проявление любви и неравнодушия, а не все эти «мы обязательно тебе поможем, мы тебя вытащим, ты мой друг»… Вот он настоящий ты, кричи… Кричи во весь голос, доказывая что-то человеку, это ты настоящий.    — Не понимаю, он засирает тебя или хвалит, — нервно шепчет Даня.    — Кажется, хвалит, — пожимает плечами Арсений.    — Мне так не хватало тебя… Настоящего тебя, — шепчет на грани слышимости Андрей. — Я не переношу шум, крики… Они заставляли меня потерять себя, но твой… Лишь твой приводил всегда в чувства… Спасибо, — улыбается грустно Андрей, смотря мутными от слёз глазами на Арсения.    Арс рвётся к нему, но Андрей прикрывает веки и для них всех гаснет свет. Вокруг темнота. Откуда-то доносятся взволнованные голоса, Арс чувствует будто медленно всплывает на поверхность из-под толщи тяжёлой и холодной воды, что давит на всё тело непомерным грузом. Но поддаться этой тяжести нельзя, с ней надо бороться, в воде нельзя захлебнуться и замерзнуть, надо рваться на поверхность. Там становится различимым взволнованный голос Шаста. Арсений видит свет сквозь толщу воды. Вырывается из-под неё, открывая глаза, приходя в себя в реальном мире.    — Арс! — облегченно и при этом испуганно восклицает Антон, хватаясь за плечи. — Ты в себе? Боже, ай! — Шаст хватается за бок, но тут же возвращает всё своё внимание к Арсу. — Ты в порядке? Это кошмар какой-то был! Вас трясло, вы были холодными как мертвецы, дышали через раз! Виктор с Бельфи уже столько раз порывались разорвать связь, вытянуть вас силой, но мы с Позом настаивали на том, чтобы дать вам ещё время. Скажи, что получилось, пожалуйста, Арс, скажи, что получилось…    — Я не знаю, — качает головой Арсений, поднимаясь резво с дивана. Обнимает успокаивающе Шаста. — Сейчас увидим.    — Так себе приключение, я был абсолютно бесполезен, — бормочет пришедший в себя Левиафан, успокаивающе хлопая Бельфи по плечам. — Но я в порядке.    — А у меня ощущение, будто по мне проехался бульдозер, — стонет болезненно Даня. — Эта тварь пыталась напасть на меня во тьме.    — В смысле? — хмурится непонимающе Арсений.    — Когда стало темно… Вы же чувствовали, словно под водой глубоко? — Арс кивает на Данины слова. — Вот… Я начал, как будто выплывать оттуда, но эта тварь схватила меня, начала душить, пыталась затянуть на дно. Отвечаю, я конкретно его выбесил, — усмехается Поперечный, вставая с дивана и вяло разминая спину. — Силы как будто высосал, уёбок…    — Но вы справились? — спрашивает обеспокоенно Дима. — Вы смогли их отделить?    — Разговор был с открытой концовкой, — нервно усмехается Арсений. — Но мне кажется, он принял правильное решение. Я надеюсь на это…    Они смотрят в тревожном ожидании на Андрея, который до сих пор полулёжа располагается на диване, всё ещё не пришёл в себя. Арсений предлагает его немного треснуть, расшатать, чтобы знать наверняка, получилось ли у них. Но его вовремя останавливают Дима с Шастом, оттаскивая за руки назад, подальше от Андрея. Не проходит и минуты с этого момента, как у Андрея распахиваются резко глаза, он заходится жутким кашлем, чёрная вязкая жидкость капает с губ, а вместе с ней толчками, словно Андрей выдавливает из себя что-то, выходят густые клубы серо-синего дыма.    Арсений рвётся подойти, но Андрей выставляет резко руку в сторону, приказывая всем быть сейчас подальше от него. Выкашливает что-то довольно долго. А как только кашель стихает, а субстанция из синего дыма и чёрной жидкости вьётся у пола, в комнате появляется несколько чудовищ.    — Это ещё что за херня?! — восклицает Бельфи, выставляя вперёд свой материализовавшийся клинок.    — Нет! — Арсений с Даней заслоняют собой чудовищ, зная, кто они на самом деле.    Бывшие воплощения, превратившиеся в монстров, окружают Андрея с вышедшим из тела Диббуком, замыкают в неразрывное кольцо, не давая никому из них и шага в сторону сделать, двинуться на сантиметр.    — Что это? — испуганно спрашивает Салазар.    — Это прошлые воплощения, они слегка… В херовой форме, — ведёт нервозно плечом Поперечный. Он снова видит, как Кинг, оборачиваясь к нему, показывает жест «газ». — Я не понимаю, что ты хочешь мне этим сказать! — с отчаянием говорит Даня.    — А что он говорит? — спрашивает громко Виктор.    — Газ, этот жест значит «газ», но я не понимаю, в каком значении он его использует и что мне это должно дать! — всплёскивает руками Даня.    — Почему они не дают выйти Андрею? — испуганно спрашивает Антон, отводя Арса за свою спину. — Они же должны защищать его от этой херни.    — Отдай, — сипит Андрей, смотря на бесформенную кучу. — Отдай то, что забрал у меня!    — О чём речь? — спрашивает Поз, подходя медленно к кольцу.    — У него осталась огромная часть света моей души и он поглотил Альвареса и Иллер, — быстро отвечает Андрей. — Верни их, — шипит Андрей, — иначе мы начнём отрывать по куску от тебя! Верни, и мы дадим тебе шанс уйти.    Стоит Андрею сказать эту угрозу, как субстанция сущности начинает быстро испуганно ворочаться, кольцо становится ещё уже, и он сдаётся.    — Справлюсь и без этого, — шипит злобно множественный голос Диббука, возвращая Андрею его свет и старые воплощения, которые успел слить с собой. — Эти идиоты снаружи подпитали нас достаточно, справимся и без твоих кусков, они только мешают нам!    — Спасибо за сотрудничество, — вдыхает полной грудью Андрей, прикрывая глаза.    Свет возвращается к душе, монстры на глазах восстанавливаются, очищаются от чёрной грязи Скверны, становятся привычными. Иллер и Альварес облокачиваются обессиленно на Поза за пределами кольца.    — А теперь, — усмехается Стейтфилд, разминая шею. — Пока у нас есть связь с тобой, мы закончим.    — Вы сказали, что дадите нам уйти! — взвывает Диббук, поднимаясь резко облаком дыма и сгустками тёмной жидкости с пола.    — Обманули? — с притворной жалостью спрашивает Андрей, смотря на рядом стоящего Стейтфилда.    — Так не похоже на нас, — улыбается Сизому Стейтфилд.    — Совсем не похоже, лорд, — оскаливается Андрей. — Я видел это в пророчествах. И ты видел это всё в моей голове, ты думал, пойдёшь другой дорогой и изменишь то, что предначертано… Но пытаясь изменить будущее, привёл всё именно к нему.    — Не посмеете, вы не посмеете. Вы можете уничтожить кого угодно, но нас?! Нам тысячи лет! — шипит Диббук. — Я впитал их ненависть, их ярость, я сильнее вас!    — Тогда почему ты так напуган, малыш? — с ядовитым смешком спрашивает Бирен. — Я сыграю твою любимую песню, чтобы умирать было не так больно.    — Мы не виноваты! — рычит Диббук. — Мы не виноваты в том, какими они нас сделали! Мы не виноваты в том, какие они! Эта ненависть, злость, что породили нас, это всё в них! Это они виноваты в том, какие мы! Мы лишь пытались вобрать в себя то, что их переполняло, и это отравило нас! Если бы мы только могли родиться из другого, если бы мы знали что-то, кроме их ненависти и желания друг друга уничтожить, если бы мы только знали любовь! — взвывает обречённо Диббук. — Мы не хотели быть такими, мы не выбирали это. Мы лишь пытались выжить, а потом хотели мести. Мы хотим мести, но разве вы не хотите её для тех, кто сделал с вами что-то ужасное? Разве не хотите расплаты? Чем вы лучше нас?!    — Мне жаль, Диббук, — тихо говорит Андрей, опуская глаза.    — Жаль?! Тебе нас жаль?! Если бы это было так, ты бы не хотел нас уничтожить!    — Нет, именно из жалости к тебе я и хочу это сделать, — отвечает понуро Андрей. — Вы как поражённое бешенством животное. Агрессивны, больны… Но лекарства для вас у нас нет. И за это мне тоже жаль. Я бы хотел тебе помочь, я бы хотел тебя спасти, но когда с тобой пытаются поделиться светом, ты не греешься об него, а пытаешься поглотить, украсть, сделав своим. В тебе есть зачатки чего-то светлого, но оно настолько поражено тёмным, что уже невозможно ничем тебе помочь. Твоя привязанность и заинтересованность в ком-то сводится к жажде завладеть им, а так быть не должно. Если тебе кто-то интересен, если он понравился, если даже ты его любишь, он не должен принадлежать тебе. Ты не в силах понять это, потому что… Такова твоя природа, мне правда жаль, Диббук. Ты сказал там… Никогда не поздно возненавидеть, отомстить, убить, а вот для спасения время ограничено. И время для твоего спасения давно истекло, давно иссякло, Диббук. Уже слишком поздно… Мне правда очень жаль.    — Но вы ведь… Вы ведь… Он говорил, что никогда не поздно кого-то спасти, — осиплым от страха голосом говорит Диббук про Арсения. — Почему я не заслуживаю этого? Почему я был рождён таким? Почему у меня не было и шанса остаться в стороне? Почему мы с самого начала были обречены?    — Потому что вы не хотели себя спасать, — тихо отвечает Андрей. — Мы с тобой были в одном теле, в одном сознании… Я знаю, что ты чувствуешь. И я знаю, как тебе страшно и больно. Ты находил подобных мне людей не для того, чтобы подпитаться от них. У тебя и без нас было достаточно пищи, ты искал нас, потому что видел в нас таких же страдальцев, как ты сам. И ты спасал их так, как умел. Лишал их страданий и боли, погружал их в вечный покой под толщей холодной воды… Но… Так не может продолжаться. Ты поглощаешь души, лишая их возможного будущего, в котором они могут узнать и о счастье. Там, куда ты погрузил меня, когда взял контроль над телом… Там было очень спокойно, и я действительно отдохнул. Спасибо… Но ты на самом деле не разграничиваешь простейшие понятия, как ребёнок, только наделённый ужасающей силой. Я видел твои воспоминания, видел, что с тобой было, что они с тобой сделали, я видел всё, Диббук. Мне жаль бесконечно, но спасти тебя не в наших силах, а сам спастись ты не хочешь. Есть только один выход. Ты убивал страдающих, потому что конец существования в твоём понимании и есть покой для них. Позволь нам обеспечить такой покой и тебе.    — Но они ведь, они не исчезли, — отрывисто говорит Диббук. — Они продолжали существовать как части нас. Они не исчезли! А что будет с нами? — Андрей молчит. — У душ есть реинкарнация, а потом обновление или становление гончими Дикой охоты, а что есть у нас? Что станет с нами, когда мы исчезнем? Куда мы попадём? Где мы окажемся, Андрей?    Андрей не знает, но говорит то, что чувствует нужным сказать:    — Вы окажетесь там, где не надо будет прятаться под толщей воды, чтобы не чувствовать боли и вечной злости. Окажетесь там, где все не будут ненавидеть друг друга и страдать от собственных сомнений и злости. Вы окажетесь там, где узнаете, как чувствуется что-то, кроме ужасной боли, ненависти и презрения к себе.    — Правда? — тихо спрашивает Диббук, а его облако принимает более спокойные формы.    — Да… — тихо говорит Андрей, опуская глаза. — Я… Верю в это, — добавляет он, грустно улыбаясь, снова поднимая глаза к облаку синего дыма, из которого становится различим свет красно-оранжевых глаз. — Тебе нужен покой… Столько лет страдать, тебе нужен покой, Диббук. Мне жаль, что мы можем дать его тебе только так.    — Кажется, у людей это называется «собаке — собачья смерть»? — усмехается горько голос Диббука.    — Ненавижу это выражение…    — Мы знаем, — Диббук молчит какое-то время, раздумывает. — Мы не можем уничтожить себя сами, — наконец говорит он. — И мы не позволим снова прикоснуться к себе Муэрте. Она не уничтожила нас до конца, и это была настоящая агония.    — Представляю себе, — кивает тяжело Андрей. — Жить с половиной тела. Насколько это вообще можно назвать жизнью?    — Мы не подпустим к себе снова Смерть или кого-то из них. Нас тошнит от того, что они не могут справиться с собственными чувствами, не смогут и уничтожить нас полностью. Снова. И ещё больше нас бесит то, что наше уничтожение они возведут себе в подвиги. Сделают себя героями за то, что убили монстра, которого сами создали.    — Я понимаю, — вздыхает Андрей.    — Ты, — шепчет Диббук. — Мы хотим, чтобы это был ты. Мы хотим быть убиты твоей рукой. Это… Называется последним желанием, верно?    — Да, верно, — отрывисто отвечает Андрей, крепко зажмурваясь.    — Ты смог нас увидеть, почувствовать, понять. Мы не можем почувствовать светлое, но точно чувствуем, что в тебе, несмотря на всё, нет ненависти к нам. Хотим умереть от руки человека, преисполненного покоем, может, тогда мы точно попадём туда, где узнаем покой и сами?    — Мне так жаль, — снова повторяет Андрей, зажмуриваясь сильнее, чтобы не пустить слёзы.    — Мы знаем, зачем ты согласился, мы всё видели, — шепчет Диббук, приближаясь облаком дыма чуть ближе. — Мы надеемся, что у тебя всё получилось, ты спас того, кого хотел. Но ведь в этом твой главный камень преткновения, ты вечно всех спасаешь. Сейчас… Ты убьёшь нас, признав, что есть те, кому помочь ты не в силах, ты начнёшь новую эру покоя не только для нас, но и для себя. Пожалуйста… Если я должен заслужить тот мир, о которым ты рассказал, там, где нет ненависти и злости, что подпитывают тьму внутри нас без конца, если надо спасти кого-то, чтобы туда попасть, то мы выбираем тебя. Наше не спасение — спасение для тебя.    — Ты изменился, — улыбается грустно Андрей. — И от кого самопожертвенности набрался, даже не знаю, — смеётся тихо он, шмыгая носом.    — Надеюсь, что от того, кто впитал от нас немного здравого эгоизма, — усмехается тихо Диббук. — Спасибо…    Андрей ничего не отвечает, только прикасается вместе со своими прошлыми воплощениями к дыму Диббука. У них ещё сохранилась связь, она не ослабла, они всё ещё довольно крепко переплетены, пусть и не влияют больше психологически друг на друга. Хотя вопрос спорный с учётом разговора, что между ними только что состоялся…    Дым рассеивается в лучах жёлтого света под пальцами Андрея и его прошлых воплощений, рассеивается постепенно, тает горящей бумагой, чуть искрясь. Диббук шепчет что-то, и Андрею кажется, что он молится, с глаз срываются слёзы, но останавливаться нельзя. Не только для уничтожения Диббука ради них, но и для его уничтожения ради него самого. Андрей не хочет, чтобы эта сущность снова была лишь пошинкована, не уничтожена полностью, обречённая на ужасные страдания и агонию от боли.    Дым стремительно рассеивается в свете под пальцами.    Отомстить, убить, возненавидеть — для этого никогда не поздно.    Полюбить, спасти, принять — у этих понятий есть ограниченное время. И время Диббука давно было утрачено.    Со стороны последних отростков тьмы, что ещё не были рассеяны светом, доносится глубокий облегчённый выдох, в котором Андрей слышит, чувствует полную умиротворения улыбку.    А может, Диббук всё-таки обрёл своё спасение? Жаль, что именно так…