Демоны не лишены души

Откуда такая нежность? Не первые — эти кудри Разглаживаю, и губы Знавала темней твоих. Всходили и гасли звёзды, — Откуда такая нежность? — Всходили и гасли очи У самых моих очей. Ещё не такие гимны Я слушала ночью тёмной, Венчаемая — о нежность! — На самой груди певца. Откуда такая нежность, И что с нею делать, отрок Лукавый, певец захожий, С ресницами — нет длинней? Марина Цветаева "Откуда такая нежность..."

***

— Знаешь, как я справлялся в школе с херовым режимом? — спрашивает тихо Арсений, не переставая пропускать сквозь пальцы кудрявую Шастову чёлку.    — Говоря «режим», ты же не про власть в стране…    — Про режим сна, Шаст, — посмеивается тихо Арс. — Я не спал сутками, чтобы потом лечь вовремя. Как солнышко на качелях, только со сном.    — Херовый план, — качает протестующе головой Антон.    На улице уже давно стемнело, время перевалило за полночь, сериал был выключен, душ принят. В идеале им бы заснуть сейчас, чтобы проснуться завтра с утра, а не в обед, но, что уж поделать: они проснулись буквально несколько часов назад. Вот сон и не идёт теперь.    Арсений с Шастом лежат в кровати, переплелись накрепко всеми конечностями. В комнате было слишком жарко, да и от Антона вечно жаром веет из-за повышенной температуры тела, одеяло было благополучно скинуто на пол в первые минуты лежания в кровати.    Свет в комнате выключен, на улице ни фонари, ни подсветка у дома Антона не горели. Тьма абсолютная, луна начала убывать, да и облачно сегодня, её на небе не видать совсем. Абсолютная темнота.    Но даже так заснуть никак не получалось. Только лежали, прижавшись друг к другу, говорили между собой в ожидании, когда сон соизволит на них снизойти.    — Может, потрахаемся?    — Как романтично, Арс, — фырчит со смеху Шаст. — Мы уже дошли до вот этого? Как женатая пара спустя десять лет брака? Ни страсти, ни сюрприза, ни прелюдий?    — Это всё у нас и в процессе появляется в достаточной мере, — пожимает плечами Арс. — А вот обговорить заранее было бы не плохо, потому что я настроен на следующий раз со сменой ролей, Шаст.    — То есть… Ты сейчас предложил не потрахаться, как это было раньше, а именно… Блять, не буду говорить так, это грубо… Хочешь договориться на конкретное время, чтобы быть готовым морально и физически?    — Морально, — выделяет красноречиво интонацией Арсений, — я давно готов, Шаст. Буквально с первого нашего раза я был готов, но не был готов ты, и… Готов ли ты сейчас?    — Меня напрягает, что мы секс обсуждаем так, словно планируем захват мира, — нервно смеётся Антон.    — Снова отшутиться пытаешься? — хмурится в темноте комнаты Арсений. — Так давно этого не было, я прям соскучился, — саркастично тянет он.    — Прости… Наверно, я просто… Мне проще понимать всё в действии, чем на разговорах, — вздыхает тяжело Антон. — Типа вот ты спросил, и понятно, что спросил ты из-за того, что в моей голове было, из-за того, что нам… Мне мешало. И из памяти о своих мыслях на тот момент начинаешь сомневаться, точно ли эти мысли уже ушли? Точно ли ты теперь только помнишь о них, а не всё ещё им подчиняешься? И я уже говорил, ты буквально за эти пару месяцев проделал немаленький путь, Арс. Как личность, я имею в виду. Стал больше прислушиваться, помогать, чаще ставить себя на место других. Это наглядно можно увидеть на смене цвета твоей души, но это мы ведь заметили буквально недавно. А вот твои поступки, твои решения я наблюдал регулярно, и в тебе стало меньше, только не злись, но в тебе действительно стало меньше эгоизма, Арс. Раньше для тебя удовлетворить любопытство было приоритетной целью. Рассмотреть, разузнать, расспросить — и плевать, как себя будет при этом чувствовать объект этого твоего интереса. И даже… Не про то, что ты забивал на некую неловкость, а скорее про то, что ты в принципе не замечал, ну, или не придавал значения. Даже вспомни наш первый разговор: как ты полез рисунки рассматривать? Ты готов был меня вообще без одежды оставить, лишь бы все узоры увидеть. Давил на меня, когда я не хотел про осколок рассказывать, а тебе ж так надо было узнать. Ты действовал напролом и настолько уж напористо, что доверие, которое и так очень медленно к тебе поначалу формировалось, под этим натиском снова разбивалось в щепки. Потому что… Ну нельзя доверять человеку, который постоянно на тебя давит, который плюёт на твоё самочувствие и эмоции, лишь бы узнать то, что его заинтересовало. Но ты становился спокойнее со временем, буквально у меня на глазах, Арс. И нет, ты не стал меньше любопытной Варварой, но подход у тебя изменился. Сейчас какие-то вопросы ты позволяешь оставить без ответов, что-то разрешаешь умолчать, лишь бы спокойнее было. Сейчас ты не давишь, чтобы тебе всё открыли в ту же секунду. И… Да, Арс, у нас был договор, точнее, даже правильнее будет сказать, ты сам поставил себе условие, тогда, в первый день нашего нормального общения: ты сказал, что не будешь у меня за раз всё узнавать, потому что это как-то по-ублюдски получается, словно бы ты мной пользуешься. Год молчал, а теперь всё тебе расскажи. Ты сам сказал, что не будешь давить, сказал, всё будет постепенно, но… Нельзя нам давать обещаний, Арс, мы их не выполняем от слова совсем. Ты давил, ты был бестактным, ты был слишком резким и порывистым, импульсивным в плохом смысле этого слова… Звучит так, словно совсем уж я тебя засрал? — зажмуриваясь, спрашивает боязливо Антон, словно только сейчас осознал всю сказанную собой речь.    — Не могу сказать, что засрал, — качает головой Арс. — И мне очень нравится то, что ты говоришь об этом в прошедшем времени. Это значит: я изменился?    — Смягчился, — кивает Шаст. — Поумнел, повзрослел. Стал более осторожным, понимающим. У тебя всегда был высокий уровень эмпатии, но, чтобы ты сочувствовал, ты должен был знать всё. А вот понимания того, что кому-то надо дохера времени и сил, чтобы хоть часть о себе раскрыть, — понимания в тебе не было, Арс.    — Почему ты думаешь, что оно есть сейчас? — шёпотом нерешительно спрашивает Арсений.    — Есть, с чем сравнить, — отвечает Антон, пожимая легкомысленно плечами. — Когда я не хотел раскрываться, тебя брала самая настоящая злость, раздражение. Я же… Чувствовал это всё. А вот недавно тебе не захотел раскрываться Виктор, чувства были другие. Не было больше злости, не было желания встрясти за грудки и выбить все ответы. Была только досада, грусть от того, что не можешь уже сейчас помочь человеку, ведь он не готов пока раскрыть тебе то, что его мучает. Чувствуешь разницу? Быть в ярости с того, что тебе что-то не рассказали, не ответили на твои вопросы — и грустить от незнания по причине своей беспомощности на этой почве. И это лишь одно.    — Мы можем поговорить про всё? — с тихой улыбкой спрашивает Арс. — Мне нравится разбор полётов.    — Тебе нравится слушать про то, что ты стал лучше, — фыркает со смешком Шаст.    — Не без этого, — улыбается Арсений. — А кому не нравится слушать и понимать, что он растёт, становится лучше? Ты вообще-то с начала нашего общения тоже охеренно вырос, Шаст.    — Это в чём же? — удивляется Антон.    — Во всём, кроме умения признавать свои заслуги, видимо, — вздыхает измождённо Арсений, бодая лбом Шаста в плечо. — Мы росли вместе, может, и не в том смысле, не в смысле взросления, хотя почему нет? Становиться лучше и прорабатывать то, что тебя отравляет, чем тебе не психологический рост?    — Ты споришь сам с собой, — посмеивается тихо Шаст, находя в темноте своими губами лоб Арсения, оставляет там несколько поцелуев, а потом так и замирает, прижавшись губами к коже.    — Не спорю, а дискутирую, — поправляет учтиво Арс. — Ты охереть как вырос вместе со мной, Шаст. Да, тебе… Сколько? До сих пор спорный вопрос, с последнего рождения — больше ста лет, с момента становления демоном — почти восемьдесят, но… Блять, получится у нас какая-то ночь грубиянства друг другу.    — Ты сказал, это разбор полётов, — смеётся тихо Шаст. — Я не обижусь, говори уже, как есть.    — Ты топтался на месте, Шаст, — едва слышным шёпотом говорит Арс. — Тебя словно замкнуло, закрыло в одном уровне игры. Ты ведь… Шаст, скажи мне сейчас честно, пожалуйста, первое время нашего общения, да и до общения, промежуток времени с нашей переписки по первый месяц нашего реального общения включительно. Только честно, Шаст. Ты же в это время пытался найти во мне его? Того Арсения? Потому что и ты сам тогда ещё был… Словно бы тем Антоном, партизаном из Воронежских лесов. Ты ведь не видел ни меня, да даже себя не видел. Перед глазами стояла картинка, будто они снова вместе? Те, кого больше нет…    — Я не пытался найти в тебе его, — вяло качает головой Антон. — Ты правильно подметил, тогда это был и не я. Это был тот Шаст, что так и остался на войне, вот он и пытался найти своего Арса. Звучит как оправдание?    — Нет, — не соглашается Арсений. — Или мне хочется, чтобы это не звучало как оправдание, ведь это подтверждает мои мысли о том, что… Ты, именно ты, Шаст, какой есть сейчас, каким я тебя знаю, только мой. Как бы херово это ни звучало, — вздыхает Арс. — Я ревновал тебя к нему, Шаст, жутко ревновал.    — Да, я знаю, — усмехается горько Антон. — Я же чувствую запах, и я понимал из-за чего ты ревнуешь, но пытался как-то соскользнуть с темы, что ли. Я правда твой, Арс, не в том плане… Мы не принадлежим друг другу как вещи или что-то в таком духе. Меня этот оборот всегда смущал вот этим, словно бы ты человека своей собственностью делаешь.    — Это не в том смысле, Шаст, — хмурится Арс.    — Да. Да, я знаю, я понял это, — успокаивающе шепчет Антон, покрывая в темноте щёку Арсения короткими поцелуями. — И я понял разницу, стоило бы понять её ещё раньше. Я помню, как оно было, когда мы относились друг к другу как к собственности.    — Дай угадаю, это опять же та жизнь, где мы друг друга поубивали? — хмыкает с иронией Арс.    — Там, кстати, тоже, но я думал о другой жизни.    — О какой? — искренне удивляется Арс.    — О Древней Греции.    — Я так мало знаю о прошлых нас по сравнению с тобой, — вздыхает разочарованно Арсений, потирая пальцами брови. — О той жизни ты рассказывал то, что был спартанским полководцем, а меня, афинского философа, занесло в Спарту во время войны, и… Ты говорил, что меня сразу схватили, я был пленным, я стал фактически рабом на спартанских виноградниках, но хоть живой, да?    — Да, но в том-то и дело, что рабом, — Шаст ведёт нервно плечом, глаза прикрывает, а под закрытыми веками так и рисуются картинки с тех времён.    Антон видит обширные поля и горы, а точнее гору Тайгет, у подножия и на склоне которой тренировали спартанских воинов. Вспоминает, как играло закатное солнце бликами на бронзовом нагруднике и колюче ощущался красный гребень шлема под пальцами. Шаст может вспомнить тяжесть своего копья и щита, чувствует их так отчётливо, будто в эту самую секунду держит их в своих руках.    Вспоминаются и высокие белые колонны храмов, сюжеты с богами Олимпа, изображённые на фронтонах. Красные маки, посаженные у дворца спартанского предводителя. Тяжёлая рука Брасида на плече и его громкий раскатистый смех по окончании сражения. Мраморные статуи у амфитеатра…    Но лучше всего в памяти Шаста запечатлелись они. Алкивиад, бежавший из Афин, где его приговорили к смертной казни. Он же Андрей. Андрей, который вечно влазил в политику и умирал из-за этого, вот и в той жизни так же, сначала на стороне Афин, затем на стороне Спарты, в итоге всеми отвергнут и казнён.    Остаться не вовлечённым в политические игры Андрею в той жизни даже шанса не выпало, он родился в роду Саламиниев, племянник самого Перикла. А с Димой его в то время, в той жизни познакомил Сократ. Послушать — так охуеть можно, но тогда они все были просто людьми, что Сократ, что Геродот, они были обычными (или отнюдь нет) людьми, которые их окружали. Это теперь все эти люди исторические деятели, о которых только в книгах и в интернете почитать можно.    Шаст дружил с Брасидом, одним из выдающихся спартанских полководцев, знал Геродота, великого историка.    Поз с Арсом в то время, кроме Сократа, знали из выдающихся ещё и Гиппократа, точнее, его знал Дима (чем, конечно же «не» хвастался теперь при любой возможности, когда речь заходила об истоках медицины).    Об Андрее и говорить нечего, он сам по себе был исторической личностью, дружил близко с Сократом (пытался его склеить, но безуспешно, у Сократа была Ксантиппа, контролировавшая каждый шаг мужа). Андрей знал лично Перикла, который был его дядей, знал всю правленческую верхушку что Афин, что Спарты.    Меньше всего связей было у Серёжи. Наверно, поэтому у него было больше всего проблем. Хотя связи у Серого на самом деле были что надо, проблема была в том, что связи-то у него были с теми, кто совсе-е-ем чуть-чуть был не в законе и разыскивался на всех островах Греции. Впрочем, как и сам Сергиус. Самый опасный охотник за головами родом с Кесоса.    — Шаст? Ты заснул там?    — Нет, я просто вспомнил всё, — улыбается Антон. — Какими мы были там. Серёжу, Диму, тебя, Андрея. Себя. Так вот, возвращаясь к теме, я чувствовал, будто ты принадлежишь мне по двум причинам. Первая: ты пленник, раб, а рабы в то время — это ничто иное как вещь, инструмент, и ты принадлежал мне… Вторая: именно я велел сделать тебя пленником, а не казнить или убить на месте. Я думал, что ты обязан мне жизнью и принадлежишь мне теперь. Эту жизнь я вспомнил, Арс.    — И там совсем всё херово было? — хмурится Арсений. — Я имею в виду, у нас с тобой. Мы там пришли к каким-то романтическим отношениям или… Логично было бы, что не пришли, если уж я был прямо-таки рабом.    — Ну, Арс, неужто ты сам себя не знаешь? — посмеивается тихо Шаст. — Ты и смиренное тихое рабство, ну-ну. Ты за первую неделю трижды пытался сбежать. Вместе с Димой, разумеется. Первый раз вас поймала стража возле моего дома. Второй раз — вы заплутали в лесу, сделали крюк и вернулись обратно к моему дому, где вас схватили. Третий раз — вы неудачно спустились… Правильнее будет сказать, вы скатились со скал, ты сломал себе ногу, тебя принесли обратно на носилках. Короче говоря, не повезло вам от слова совсем.    — А мы прям так тебе нужны были, что отпустить не мог? — фырчит недовольно Арс.    — Да меня ту неделю вообще дома не было! — всплёскивает руками Шаст. — Я был на границе с Беотией, подавлял наступление. После сражения было затишье, разрешили пару недель передохнуть, другой полководец сменил на месте, я приезжаю домой, и что я первое слышу? Как покрывает всех трёхэтажным матом Димитрий, которого зачем-то привязывают к дереву. Спрашиваю, что происходит, а мне начинают ваши подвиги рассказывать. Все попытки побега, про твою сломанную ногу, про то, что ты вопил как ненормальный и тебя повезли за город добить, толку на рабов врачей звать, да? Вот Дима и орал, орал, что он вообще-то мог бы попытаться помочь, но кто ж его слушал? Я едва нагнал на лошади тех, кто тебя добивать повёз, — хмыкает тихо Шаст. — Привёз тебя обратно, к Диме, он и правда тебя подлечил. Поставил на ноги к моему следующему приезду после обороны Дельф. После того, как я тогда не дал тебя добить, вы не пытались сбежать… А когда я вернулся в следующий раз, ты… У тебя сросся перелом и вместо того, чтобы болезненно скулить, ты начал разговаривать. Вот тогда я начал жалеть, что остановил тех ребят.    — Козёл! — восклицает Арс, расталкивая смеющегося Шаста в бока.    — А что? Зато честно! Как же ты мне мозги затрахал, ты бы только знал. «Чего стоит воля человека? Дешевле ли она совести?», «Если кто-то совершает кражу, но ему нужна эта вещь больше, чем его владельцу, что есть зло: преступление в виде кражи или факт того, что у нуждающегося нет того, что ему нужно?». Сколько раз моя рука тянулась к копью, когда уже глаз начинал дёргаться, — посмеивается Шаст. — Но… Я бы не убил тебя, точно бы не убил. Это, скорее, было манипуляцией. Несмотря на всё, ты меня боялся, и когда видел, что я тянулся к оружию — замолкал… Это может в отдельных моментах звучать забавно, но на самом деле тогда всё было херово, Арс.    — И времена тогда были херовые, Шаст. Мы же во многом, если не во всём, зависимы от времени и среды, в которых жили. Тогда было такое время, Пелопоннесская война. Но ты помогал нам, оставил нас в живых, следил за тем, чтобы нам не навредили. У тебя даже под чёрствостью войны осталось сердце. Это о многом говорит.    — Я бы хотел быть с вами лучшим человеком, — вздыхает тяжело Шаст.    — И в этом ключ, рядом друг с другом мы все хотели становиться лучше и становились, понимаешь, м? — Арсений улыбается мягко, гладит Антона по лопаткам успокаивающе. — Я понимаю, насколько это было херово. Рабство романтизировать — не в моём духе, знаешь ли. Не знаю, что и сказать, но думаю, что тот Арсений, несмотря на всё, в глубине души был рад, что оказался именно у тебя.    — Да уж, всяко лучше, чем у кого-то другого, — снова вздыхает Шаст. — Я помню, был большой перерыв в сражениях, мы отвоевали немалую часть земель и получили отдых почти в месяц, это был мой самый большой отдых тогда. И на второй неделе этого «отпуска» я взял тебя с собой на охоту. Разумеется, ты ничем не помогал, только трындел под руку, — фырчит Антон. — Помню, как поставил на тетиву стрелу, выровнял дыхание, надо было попасть выслеженному оленю ровно в глаз или в шею, тогда я не отличался теперешней жалостью и любовью к животным… Я прицелился идеально, но в последний момент ты дёрнул меня за руку, стрела попало в дерево рядом с оленем, который тут же, конечно, сорвался с места и скрылся, убежал. Я был готов пустить вторую стрелу тебе в глаз. Но… Именно что глаза меня и остановили, ты выглядел таким перепуганным, — едва слышно говорит Шаст. — Начал что-то бормотать про то, что это дикость, что хватает же еды: хлеб, вино, фрукты — зачем убивать за кусок мяса? Побледнел весь, дрожал передо мной, а у меня, не знаю, как это прозвучит, но у меня сложилось впечатление, что ты видел в животных людей, может, даже самого себя. Словно бы сравнивал с тем, что вот так и в тебя может прилететь из кустов стрела, и вся твоя жизнь в момент оборвётся. Мне бы накричать на тебя — только голос от удивления пропал, не мог язык повернуть, на тебя глядя. Всю жизнь, с детства был окружён лучшими охотниками, воинами, солдатами… А тут… Я впервые увидел человека, который выглядел, будто вот-вот заплачет от охоты. Мы возвращались домой, а ты всю дорогу молчал — это было так непривычно. И вроде как, это ты мне охоту сорвал, но я чувствовал, что виноват именно я, чувствовал стыд, позор. Убивая людей, теряя своих солдат — не чувствовал этого, а напугав тебя сорванным убийством оленя… Дошли до моей головы все твои тирады и промывания мозгов, все философские вопросы и демагогии. Снова отправился на войну, а не думать о том, о чём ты заставил задуматься, не мог. И, оказывается, лучше не думать о лишнем во время сражения, это приводит к невнимательности, ну, меня и ранили, так и ушёл на покой лев из Спарты.    — Ты… Умер?    — Что? Да нет же. Не смертельное было ранение, херовое, но не смертельное, — резко качает головой Шаст. — Я вернулся домой. Стал больше с тобой говорить, не знаю уж, на пользу ли мне это пошло, — фыркает тихо Антон. — Но… Блять, мне так нравилось тебя слушать. Помню в один день тебя разнесло вечером на тему предопределённости человеческой судьбы, я не мог от тебя глаз оторвать, слушал каждое слово, разделяя их на звуки. Слушал я, а сбоку Поз в ухо шепчет: «Прикройте рот, Антонос, а то туда муха залетит». Так, блять, язвительно! — восклицает Шаст. — И правда ведь с открытым ртом тебя слушал, глаз не отрывал, моргать забывал, блять. А потом заметил: а у нас не только голова на Арсениоса так реагирует, а у нас с сердцем пиздец полный происходит, когда мы его видим!    — Тише-тише, — посмеивается сбоку Арс, когда Шаст принимается лихорадочно размахивать руками при своём рассказе. — Так ты влюбился в меня за то, что я ебал тебе мозги? — усмехается Арсений.    — Очень смешно, — бурчит Антон в ответ. — Много проблем было. Связь с рабом — это низость, связь с афинянином — предательство. Это было пиздец как сложно. Но мы справились… Я так чах над тобой… Если бы ты только знал, — шепчет Шаст. — Я думал, что ты мне принадлежишь и сделать я с тобой мог всё, что в голову взбредёт, но я так не мог. Я хотел, чтобы ты сделал что-то, что показало бы мне, что ты чувствуешь то же самое, чтобы уже можно было попытаться, но ты ничего не делал. Мы начали всё чаще разговаривать с Димой, сблизились канонично, вот ему я и рассказал в один вечер. Нахряпался вина, вот и ляпнул. А Поз, оказывается, выслушал буквально то же самое пару дней назад от тебя.    — Дима нас свёл? — улыбается неверяще Арс.    — Это очень утрировано, упрощённо, — тянет Шаст. — Но в каком-то смысле — да. Он дал мне некий алгоритм… Сказал: «Приглядись к нему. Как он смотрит, расцветает ли румянец на щеках, вздрагивают ли пальцы, тянутся ли к тебе его руки, есть ли интерес к тому, что рассказываешь, проследи за тем, как он реагирует на твои прикосновения».    — Поз, оказывается, романтик в глубине души, — удивлённо говорит Арс. — Никогда бы не сказал.    — Да уж…    — И ты присмотрелся? Увидел то, о чём он говорил?    — Блять, да нихуя, — смеётся тихо Шаст. — Я стал вести себя, как идиот. Пытался следить за твоим взглядом, но едва мы глазами пересекались, я уводил глаза в сторону и чувствовал, как у меня полыхает адски лицо. Пытался дотронуться, но едва ты это замечал, как я убирал тут же руки в сторону, пальцы дрожали, ладони потели. Это так рвало моё видение мира: вот он суровый лев из Спарты, который дрожит весь перед одним голубоглазым афинянином. Позор какой-то…    — Подожди-ка, — тянет задумчиво Арсений. — Ты краснел, отводил взгляд, у тебя вздрагивали пальцы, ты пытался дотронуться — это ведь буквально то, что должен был заметить ты сам по словам Поза с моей стороны.    — Ну да, — хмурится озадаченно Шаст. — Знаю, что провалился я…    — Нет же, Шаст, подумай, — у Арсения улыбка расплывается на лице широкая. — Он сфокусировал твоё внимание именно на этих вещах, и ты на нервах стал уделять большее внимание этому и в себе, а из-за волнения в тебе это стало заметнее. Ты не понимаешь? Поз же не дурак, он буквально заставил тебя вести себя вот так, а из-за этого ты буквально стал открытой книгой передо мной.    — Ты думаешь, Поз осознанно… Твою мать, ну конечно, — стонет Шаст, зажмуриваясь.    — Тот я заметил, и зная себя, пусть тогда это был и не я, а другой я, но зная себя, я ведь после открытия для себя твоих чувств не открылся в ответ сразу же. Я же наверняка стал тебя изводить, провоцировать, чтобы ты сделал первый шаг?    — А я смотрю, ты хорошо себя знаешь, — тянет с иронией Антон, вызывая у Арса весёлый смех. — Теперь мне всё ясно, — бурчит Шаст. — Теперь всё понятно.    — Расскажи и мне, чтобы понятно было, — усмехается Арс, чуть привставая на постели, включает торшер у кровати, чтобы видеть лицо Шаста. — Божечки, это же было две тысячи четыреста лет назад, Шаст, что же ты сейчас так краснеешь?    — Потому что у меня хорошая память, — бурчит Антон, пытаясь спрятать лицо в подушку.    — Посмотри мне в глаза, Шаст, я хочу видеть, насколько тебе тогда было неловко, — злорадно смеётся Арсений, переворачивая Антона на спину и залазя на него, усаживаясь на живот.    — Да мне и сейчас неловко пиздец! Не буду я говорить то, что ты говорил мне тогда, то, что делал!    — Но ведь то был я, почему неловко тебе? — не унимается Арс, продолжая веселится, чуть пощипывая Шаста в бока.    — Потому что тебе неловко от того, что ты делал и говорил, не было, а мне вот — пиздец как!    — Как же ты дразнишь моё любопытство, рассказывай уже, интригант, — урчит довольно Арс, принимаясь осыпать щекотными поцелуями шею.    — Вот я же похвалил тебя за то, что ты стал более понимающим, а ты…    — Тут не в боли или сомнениях дело, — качает головой Арс, широко улыбаясь. — Дело в том, что ты был дико смущён мной, а что же такого я сказал и сделал… Тебе жалко со мной поделиться этим, что ли? — Арсений сводит жалобно брови, у него даже влага в глазах блестеть начинает, словно он на Шаста всерьёз обиделся. Только вот запаха обиды Антон не чувствует.    — Манипулятор, — категорично заявляет Шаст. — Ты же знаешь…    — Что ты чувствуешь запах и бла-бла-бла, — фырчит Арсений. — Но какая разница, буду плакать я искренне или нет, ты всё равно расколешься.    — Я ничего не вижу, — Шаст зажмуривает глаза. — Так что ничего не знаю.    — Ша-а-аст, ну, пожалуйста, расскажи, — тянет шёпотом Арс, наклоняясь к уху, опаляет его горячим дыханием отнюдь не провокационно, конечно же. — У меня получается тебя засмущать, но это так редко и ненадолго, а тот Арсений, то есть, обладал более высоким искусством слова? Лучше меня был в этом, да?    — Я ничего не вижу, я ничего не слышу! — вопит в подушку, прижатую к лицу, Шаст. — Как те три обезьянки!    — Их четыре, — поправляет учтиво Арс. — Обезьянок.    — Нет же, — хмурится Антон, убирая подушку от лица, чтобы заглянуть Арсу в глаза. — Три. Не слышу, не говорю, не смотрю.    — А ещё не делаю, — кивает Арс. — Это символы, связанные со злом, мол, если не говорить, не слышать о зле, не видеть его и не делать, то его рядом с тобой и не будет. Очень сомнительно, но как есть, — пожимает плечами Арсений. — В любом случае это просто поверье. А про четвёртую обезьяну, по факту самую важную, не говорят, потому что у японцев четыре — это несчастливое число.    — Я бы поспорил, нас большую часть времени в разных жизнях было четверо и именно поэтому мы были все счастливы, — расплывается в улыбке Шаст, глядя на сидящего на нём Арса, который отчего-то глаза щурит, разглядывает его внимательно. — Ты чего?    — Так что тебе сказал тот я?    — Да когда ж это закончится! — возмущается Шаст. — Я уже не помню.    — Какая бездарная ложь! — возмущается Арсений. — Краснеешь так сильно от того, чего не помнишь??? Колись уже, Шаст. Скажи честно, там были параллели размера копья с размером члена?    — Дайте мне сил, — пыхтит Антон, ярко краснея, снова пытается в подушке спрятаться, но Арсений не даёт, перехватывает её, отбрасывает в сторону.    — Это значит «да»???    — Это значит, я не хочу не то что вслух говорить, а даже вспоминать о том, как ты меня изводил тогда! Маньяк и кокетка, блять, в одном флаконе!    — Это как?    — Это как-то вроде…    Шаст хлопает ресницами, смотря из-под полуопущенных век томно, изображая Арсениоса, а потом подтягивает Арса к себе за плечи, наклоняет его к себе и шепчет на ухо, касаясь губами мочки:    — Давно хотел сказать, что отрастить тебе бороду — было прекрасным решением, — цитирует томным голосом Антон, — тебе идёт. Думаю, моей коже на щеках она бы тоже понравилась по ощущению.    — Блять! — Арс отстраняется от Шаста резко, прикрывает ладонями лицо, закрыв глаза. — Какой кошмар, это он так сказал???    — А что уже «он», а не «я»? — смеётся в голос Антон, краснея ничуть не меньше Арса.    — Иди ты! Чёрт… А я вот никогда не видел тебя с бородой, да даже с щетиной. У тебя не растут волосы? Демонам не надо бриться?    — Не надо, — кивает Шаст, — но я могу менять своё тело, как оно мне нужно. Типа я мог бы сделать себя качком, но, хер знает, что меня остановило, наверно, желание быть собой. Пусть и не охуительно красивым и привлекательным…    — Заткнись, — перебивает Арс, шепча эти слова Шасту в губы, тут же приникает долгим поцелуем, зарываясь пальцами в волосы, поглаживая чувствительные места за ушами. — Ты охуительно красивый и, даже не представляешь, какой привлекательный, — шепчет Арсений в перерывах между поцелуями. — И я не удивлён, что одна из первых жизней у тебя была на территории Древней Греции, потому что надо же было Афродите с кем-то в красоте потягаться.    — На то у неё был ты, — улыбается мягко Шаст, на секунду отстраняясь от поцелуя, но как только Арс хочет что-то возразить, тут же притягивает его обратно к себе, прижимается крепко губами к губам Арсения, затягивая в тягучий и глубокий поцелуй.    Арс все свои слова несогласия теряет. Ему не нравится, что любой комплимент, который он посвящает Антону, тот переводит в его сторону, зеркалит. Вроде как, и приятно, но Арсению не нравится, что Шаст не может просто взять и принять комплимент от него, не зеркаля в сторону Арса. Но об этом не сейчас. Точно не сейчас.    В данный момент у Арсения в голове распадается каждая мысль, растворяется в голове полупрозрачным дымом, тает под тёплыми касаниями к лопаткам.    Арс то ли урчит, то ли стонет, то ли, у Шаста понабравшись, полноценно мурчит в этот поцелуй, сжимает неосознанно крепче пальцы в русых кудрях, чего пугается тут же, отстраняется, чтобы на Антона взглянуть, понять, что не сделал больно. Только вот у Шаста в глазах ничего кроме желания и зарождающегося возбуждения не видно, у Антона в глазах огонёк горит слишком знакомый уже, и от этого огонь внутри собственной грудной клетки, жар в животе усиливается в стократ.    — Что ты скажешь, если я признаюсь, что немного слукавил? — тяжело дыша после поцелуя, спрашивает Арс.    Снова пальцы непроизвольно в кудрях сжимаются. Арсений видит, как у Шаста в удовольствии закатываются глаза — последняя капля в чаше терпения.    — Слукавил? Ты о чём? — едва разборчиво бормочет Антон, зарываясь руками Арсу под майку, проводя подушечками пальцев вдоль впадинки позвоночника.    — Я сказал, надо заранее обсудить следующий раз, чтобы подготовиться, но я хотел только убедиться, что именно ты готов, а сам… В общем, я только почву с твоей стороны прощупать, а сам я уже сейчас готов, Шаст.    — Бля-я-ять, — взывает тихо Антон, сжимая крепко в своих ладонях талию Арса.    Арсений от этого ощущения теряется, слишком необычное, никто так раньше не делал, и стоит взглянуть вниз, увидеть под отвёрнутой майкой, как выглядят на его теле руки Шаста, как они располагаются на талии почти кольцом — солнечное сплетение и низ живота током пробивает. Арс ещё ни в чьих руках не чувствовал, не видел себя таким миниатюрным. Это… Неожиданно слишком сильно возбуждает.    — Ты, вроде как, дал понять, что уже готов, так что, Шаст, блять… Пожалуйста, — бормочет Арсений, стягивая через голову с себя майку, а бёдрами чуть елозит, ни то в провокации, ни то инстинктивно — не разобраться. — Без морали и разбора своих эмоций. Без тысячи проверок меня, мол, точно ли я этого хочу, точно ли я на эти картинки вечность дрочу, — тянет в рифму Арсений.    — Арс!    — Я хочу, и я, блять, дрочу, а хотелось бы по-настоящему, а не в воображении это всё и в руку спускать.    — Э-это что на тебя нашло такое? Это от нервов? Переживаешь всё-таки, да?    — Блять, я же сказал, без разборов, — шипит Арс, обхватывая лицо Шаста ладонями и вжимая крепко его губы в свои. — Разбор полётов уже прошёл, Шаст, а теперь я хочу просто трахаться с тобой. Понимаешь? Скидывай на что хочешь, на мой темперамент, возраст и так далее, но я хочу трахаться с тобой так, как хочется, так, чтобы ни одной мысли в голове не оставалось, чтобы своё тело не контролировать и свой голос не замечать. И я бы сказал сейчас что-то вроде «демоны должны исполнять человеческие желания, вот и исполняй», но нет, нахер. Скажу другое: я вот этого пиздец как хочу, а ты — нет?    — Это провокация или манипуляция? — осиплым голосом решает уточнить Антон, не перставая туманным взглядом по лицу и телу Арса бегать.    — Даня плохо на тебя влияет, — фыркает Арсений, прижимаясь горячими губами к уголку челюсти.    — О нет, мы снова вспоминаем его в кровати…    Арс только посмеивается на это в ответ, его дыхание приятно опаляет влажную после поцелуев кожу, щекочет шею под уголком челюсти.    У Арсения уже нет сил смотреть на такого Шаста: тёплого, доверившегося, по-нежному и лениво разморенного. Его целовать хочется до одури, причём не только в губы, а в целом зацеловать его с пят до макушки, обнимать хочется до ломоты в костях, а ещё Арсу до бесконечности хочется смотреть… Разглядывать, если уж быть точнее. Хочется отметить каждую деталь, разглядеть малейшие отличительные черты. Раньше Арсений всё своё внимание уделял рисункам у Антона на коже, не получалось на них не смотреть, они и красивые, и интересные. Они несут в себе целую историю Шаста. Истории из многих жизней. И, конечно, Арс обращал внимание и на тело Антона без созерцания рисунков, разглядывал его руки, пальцы в кольцах, длинную красивую шею, блеск зелёных глаз, русые кудряшки… Боже, как Арс любит Шастовы волосы, это что-то отдельное в Антоне, что-то… Невероятное. Как и его глаза, как и его руки, как и его улыбка с поджатыми по-кошачьи губами, как и… Как и всё в нём. Арс без ума от Шаста в целом.    И сейчас, когда Арсений в состоянии видеть что-то, кроме рисунков, он находит всё больше деталей на теле Антона. Деталей, которые заставляют сердце сладко ныть, волны нежности — накатывать на всё его существо.    У Шаста очаровательная россыпь мелких родинок, дорожка от шеи к ключицам. Тонкая белая кожа у плеч, Арс только сейчас замечает, как же сильно рисунки контрастируют с оттенком кожи.    — Перестань так пялиться, — буркает смущённо Шаст, пытаясь нащупать сбоку от себя одеяло, чтобы прикрыться, но только вздыхает тяжко, вспоминая, что Арс скинул его на пол.    — Не могу, — улыбается умиленно Арсений. — Ты слишком красивый, Шаст, — воркует Арс, вжимаясь щекой в ключицы. — М… Как же охуенно ты пахнешь, я ща сожру тебя.    Шаст ничего на это не отвечает. Он привстаёт на локтях медленно, аккуратно уж слишком, а потому следующее движение Антона — резкое и порывистое — застаёт Арса врасплох. Шаст опрокидывает его на кровать, подминает под себя, цепко пальцами бока сжимая. Усмехается уголками губ, видя немного потерянное и удивленно лицо Арсения.    — Я буду медленным, — словно бы предупреждает Антон.    — В смысле? — Арс хлопает ресницами, зачарованно Шаста над собой рассматривая. — Я сказал, Шаст, я готов, что морально, что физически…    Договорить Арсу не дают, затыкают мокрым поцелуем. Язык Антона давит на нижнюю губу, призывая открыть шире рот, в воздух вздох прерывистый срывается, Арс слушается. Он буквально чувствует, как дрожат ресницы на его прикрытых веках, когда Шаст принимается горячо исследовать своим языком его рот, оглаживать им дёсны и кромку зубов, дотрагивается больно уж дразняще кончиком своего языка к языку Арса.    Арсения надолго не хватает, он отвечает на поцелуй охотно, обвиваясь руками вокруг Шастовой шеи. Чуть подтягивает Антона ближе к себе, чтобы прижался грудной клеткой к груди Арса, чтобы ближе и теснее, чтобы чувствовать единение и близость ещё отчётливее.    — Я буду медленным, — шепчет Антон в самое ухо, гуляя пальцами по животу и бедренным косточкам Арса. — Потому что так хочу. Хочу не торопиться и извести тебя до потери всех мыслей. Если уж совсем честно, помучить тебя хочу, Арс.    — Кажется, я тоже хочу, чтобы ты меня помучил, — едва разборчиво выдаёт Арсений, ярко краснея.    Антон подавляет в себе шутку про зелёные души, только усмехается тепло, глядя на обнажённого по пояс Арса под собой.    Больше ничего не говорит. Никто из них.    Арсений обхватывает ногами таз Шаста, прижимает его ближе к себе, надавливая пятками на поясницу, буквально вжимает пахом в свои ягодицы. Они оба успели возбудиться, но это действие подбивает самообладание их обоих в одинаковой мере сильно и неожиданно.    Шаст вздыхает прерывисто, делает глубокий вдох-выдох, прикрыв глаза. Он убирает медленно с себя ноги Арса, поднимает немного правую, принимаясь покрывать горячими мокрыми поцелуями щиколотку, обводит языком медленно косточку, смотря при этом ровно Арсу в глаза. О, Арсений, судя по его виду, точно хочет, чтобы Шаст его сегодня помучил.    Антон одной рукой продолжает удерживать ногу Арсения, держа крепко кольцом из пальцев щиколотку, выводит там языком какие-то узоры. Вторая рука оглаживает медленно живот, приближается к резинке трусов, но тут же поднимается вверх, оглаживает ключицы, чуть сжимает шею.    Шаст о том, что хочет помучить, явно не шутил. Он изводит Арсения неторопливо, сладко, осыпает поцелуями грудь, оставляя в покое щиколотку, пальцами не перестаёт кружить возле бедренных косточек, выступающих остро. Насколько Антон сейчас издевается и над собой? Нисколько, он получает удовольствие от каждой растянутой минуты, от каждого вздоха с немой просьбой со стороны Арса.    Шаст вылизывает долго шею, не позволяя Арсению толкнуться вверх бёдрами, пригвождает своими руками его к кровати, вызывая этим тихое разочарованное скуление.    Антон спускается поцелуями от шеи к ключицам, повторяет их форму языком, мучает тонкую кожу несколько минут и только после очередного рваного вздоха Арсения спускается поцелуями ниже, к груди. Прихватывает губами сосок, вбирает его жарко в рот, перекатывает на языке, изводя своим медленным темпом и томностью, что пропитала каждое движение.    Арсений пытается снова поддаться бёдрами вверх, потереться хоть через ткань о живот Шаста — торопится, суетится. Антон с него только посмеивается тепло, не даёт с места сдвинуться. Нет уж, сейчас всё управление будет у него и только у него, какого бы мнения Арс ни был по этому поводу.    Шаст чувствует, как Арсения мелко потряхивает в его руках, видит отчётливо в тёплом свете торшера, как раскраснелась кожа в местах, где он задержался особенно долго. Арс под ним горит жаром самым настоящим, даже для Антона это ощутимо. Останавливаться нельзя — Арсений скулит тихо, когда прикосновения сводятся к нулю: сейчас лучше хоть что-то в любом темпе ощущать, чем быть лишённым всего этого вовсе.    Шаст переворачивает аккуратно Арса на живот, принимается осыпать поцелуями, вырисовывать языком дорожки уже на спине, повторять линии лопаток, скользит языком по впадинке позвоночника от шеи к резинке трусов, едва в себе восхищённый вздох сдерживает, когда Арсений бёдра приподнимает, пытаясь задницей ближе поддаться. А нет, не сдерживает, вздыхает до того благоговейно, словно тут самое красивое, что он в жизни видел, а не нетерпеливый Арс, который не может своё тело контролировать. Хотя для Шаста это именно что самое красивое.    Антон стягивает с них остатки одежды, смотрит завороженно на Арсения, смотрящего на него мутными глазами, обернувшись через плечо. У него щёки горят, глаза блестят лихорадочно, Шаст начинает сомневаться, что в их паре демон именно он. Потому что Арсений — суккуб самый настоящий, или правильнее инкуб? Или нахер об этом сейчас думать, когда можно продолжить Арсения сладко мучить.    Шаст устраивает обратно Арсения на постель, укладывает на грудь, заставляя приподнять бёдра. Даже так Арс пытается вывернуться, хочет Антона видеть, смотреть, и от этого как-то уж слишком приятно и горячо становится одновременно.    Шаст целует успокаивающе в поясницу, гладит широко своими ладонями горячими бёдра, сжимает их в своих пальцах. Жалеет только о том, что эта поза не позволяет к коленям прикоснуться, Арсений на них стоит. А сжимать коленки Арса, обводить их круговыми движениями больших пальцев — это, пожалуй, отдельный фетиш Антона. Но это всегда успеется…    Арсений чувствует на себе взгляд Шаста, чувствует, как он скользит по спине, как замирает на пояснице, Арс знает, что Антон глазами буквально соединяет родинки в созвездия — Арс это чувствует. А ещё он чувствует, как взгляд скользит ниже и замирает на ягодицах, от этого вспыхивает сильнее лицо, но убежать, скрыться от взгляда не хочется. Наоборот, как раз-таки, у Арсения голова кружится и в животе опасно стягивается узел возбуждения от картинок, которые рисует воображение на основе этого чувства.    Хочется уже сказать Антону, чтобы продолжил что-то делать, чтобы не мучил его своим взглядом, который ощущается, как оказалось, ничуть не менее горячо, чем его ладони при прикосновениях. Хотя Арс всё-таки бы предпочёл прикосновения, наверно, поэтому и поддаётся назад бёдрами, прогибается в спине, утыкается задницей в пах Шаста, чувствует его мокрый твёрдый член, упирающийся меж ягодиц. Уже от этого глаза закатываются в удовольствии. Что дальше-то будет?..    — Ещё одна провокация, Арс, — сквозь зубы шипит Антон, наклоняясь к Арсению. Только хуже становится, член вжимается крепче в ягодицы, дыхание Шаста опаляет лопатки. — Ещё один раз, и я буду мучить тебя вообще всю ночь, только на рассвете войду, ясно?    Арс стонет тихо, вжимается горящим лицом в подушку, пытается охладить его.    — Если ты будешь говорить такое, я кончу прямо сейчас, — доносится со стороны Арсения сквозь тяжёлое пыхтение и бубнёж в подушку.    — Нет уж, в этот раз ты точно не от разговоров кончишь, — усмехается Шаст, отстраняясь, тут же возвращая свои руки на поясницу Арсения.    Арс хочет что-то возразить на тему того, что может получиться и иначе, если Антон прямо сейчас не начнёт контролировать свою речь. Только вот задыхается, глотая собственные возмущения, когда пальцы Шаста сжимают крепко ягодицы.    — Могу я уточнить один вопрос…    — Если это не связано с тем, что мы сейчас трахаемся, то уточнишь позже, — шипит нетерпеливо Арс, ёрзая коленями по простыням.    — Ну, не знаю, насколько оно относится к именно «сейчас», но к «трахаемся» — да, — тянет Шаст, оглаживая пальцами внутреннюю часть бёдер. — Как ты относишься к секс-игрушкам?    — Блять, Шаст, ты совсем сдурел??? — взвизгивает Арсений, пытаясь от рук Антона отстраниться. — Я же сказал, что уже на грани, попросил помолчать!    — Это значит «хорошо»? — усмехается Антон. — Просто у меня сейчас такая картинка в голове нарисовалась… И от этой картинки… — Шаст не договаривает, Арсений только чувствует, как к его бедру прижимается до неприличия мокрый твёрдый член Антона.    Арсений стонет уже не тихо, вот от слова совсем, пытается отодвинуться, ему надо остыть, он точно кончит за ближайшие пять минут, если не отодвинется прямо сейчас от Антона!    — Нет-нет, куда же ты? — усмехается язвительно Шаст, ловит за таз, подтягивает обратно. — Ты же хотел так, сам толкнулся ближе. Не хочешь узнать о картинке, которая нарисовалась?    — Точно не сейчас, — Арсений дышит тяжело, глаза зажмуривает смущённо, пытается придумать в голове какую-то задачку по физике, которую надо решить, чтобы остыть. Только вот физика в голове превращается в какую-то безнадёжную порнографию из разряда «сколько ампер должно быть расходовано батарейкой вибратора, чтобы довести гиперактивного медиума до оргазма?» или «сколько поступательных движений должно быть...». Пиздец.    — Никакого БДСМ, Арс, так, невинные шалости, — говорит Антон, то ли вправду подумав, что Арс испугался каких-то садо-мазо наклонностей у Шаста, то ли издеваясь лишь. — Хотел бы я посмотреть на тебя в моих руках, когда…    Антон не договаривает, только смеётся тихо, головой качает, отказываясь продолжать, видя, как Арсений лишь от начала фразы весь сжался, потянулся к члену, чтобы пережать себя у основания.    — Я бы попросил не трогать себя, но… Правильно, держи себя в руках, — улыбается Шаст, смехом заходится, когда Арсений начинает бурчать что-то в край недовольно на этот глупый каламбур.    Шаст нажимает на поясницу, призывая прогнуться сильнее в спине, а сам спускается-таки поцелуями от поясницы к ягодицам, целует выступающую косточку копчика, кусает, не сдержавшись, ягодицу, тут же извиняясь перед начавшим ойкать и шипеть Арсом, целует потревоженную кожу несколько раз.    То ли Антон решает, что помучил Арса достаточно, то ли это просто новый уровень этих мучений, но он разводит пальцами ягодицы и приникает языком к колечку мышц, выбивая этим действием из груди Арсения последний воздух.    Там Шаст задерживается надолго. Не переставая с упоением запоминать каждую Арсову реакцию, каждый звук, сорвавшийся с губ, он обводит языком вход, не торопится ввинчиваться языком внутрь, ласкает чувствительную кожу сфинктера, спускается к яичкам, дразня этими ласками. Его руки держат крепко на месте, не дают уйти от прикосновений языка, не дают и резко поддаться навстречу. Арсению кажется, у него мутнеет рассудок.    Вот так озвучил желание — последняя мысль, которая проскальзывает в голове у Арса, а затем наступает приятная звенящая пустота в сознании, ощущается только тело, которому охеренно хорошо.    — Ты там жив вообще? — с улыбкой спрашивает Антон, отстраняясь, тут же слышит шипение и стон, тихий и разочарованный.    — Верни…    — Значит, живой, — усмехается Шаст. — Просто затих что-то, вот я и…    — А я должен тебе сейчас что-то рассказывать? — сучит Арсений. — Хочешь расскажу тебе процесс распада урана?    — Может, позже, — улыбается тихо Шаст, вжимаясь лицом в Арсовы лопатки. — Арс… У меня нет презиков.    — Ты стебёшься? — возмущённо спрашивает Арс, переворачиваясь резво под Антоном, тут же оплетается ногами вокруг его пояса. — Нахера они нам?    — Действительно, — фырчит Шаст, закатывая глаза.    — Я серьёзно. Зачем? Я чист, ты нечист, но в другом смысле, — расплывается в довольной от своего каламбура улыбке Арсений.    — Шутник, блять, — прыскает со смеху Антон. — Точно без них нормально?    — Твои вопросы меня в ступор ставят, — хмурится Арс. — Я чего-то не знаю? По какой причине нам вдруг понадобились презики, что тебя это так взволновало? Типа это мой первый раз с тобой снизу, и на кой-то хер…    — Ладно-ладно, тише, я понял, — посмеивается тихо Шаст, приникает к губам Арса поцелуем.    Антон задаёт поцелую совсем уж неторопливый ритм, Арсений возмутиться хочет, кажется, что Шаст снова его своей нерасторопностью мучить начинает. Но возмутиться Арс не успевает, чувствует, как скользит вниз рука Антона, чувствует его пальцы у ягодиц и разводит ноги шире.    Стараясь максимально расслабить своё тело, Арс продолжает с Шастом целоваться, оплетается руками вокруг его шеи и плеч, шкрябает несильно короткими ногтями по спине, выражая неосознанно так своё нетерпение. Антон-то целовать его продолжает неторопливо, но в его действиях снизу тоже начинает проклёвываться заметная суетливость, не у одного Арса тут терпение на пределе.    Шаст кое-как, не глядя, смазывает лубрикантом пальцы, принимается Арса растягивать, поначалу одним пальцем, но быстро чувствует, что Арс действительно не врал о подготовке, он растянут… Только вот Антон всё равно остаётся аккуратным, пусть в его движениях и начинает проскальзывать суетливость, он всё-таки до бесконечности нежный и внимательный. От этого у Арса всё тело только сильнее гореть начинает.    Он толкается навстречу уже двум пальцам в себе, ощущение заполненности и предвкушение накручивают почти до крайности, Арсу снова приходится пережать себя у основания, из-за чего и чувствует расплывшуюся на губах Антона улыбку своими губами. Кусает его немного мстительно по причине этого веселья за нижнюю губу. Совсем слабенько, почти неощутимо, но всё же обозначает укус. Он тут от нетерпения сгорает, балансирует на грани пропасти, а Антон смеётся, весело ему — ни совести, ни сострадания у этих демонов.    — Как бы ты хотел? — спрашивает тихо Шаст, шепча эти слова куда-то в шею, пока уже три пальца растягивают, двигаются фактически свободно. — Я имею в виду позу.    — Как угодно, лишь бы ты уже был внутри, — едва разборчиво бормочет Арсений, поддаваясь навстречу пальцам, которые то разводят внутри него, то оглаживают ими простату, пуская по всему телу электрические разряды (и это далеко не про способность Шаста).    — В первый раз лучше…    — Шаст, — прерывает Арсений. — Ни у тебя, ни у меня это не первый раз в жизни. Как бы ревностно или обидно это ни было. Но плюсы в этом тоже есть, это не первый раз, а значит, можем, как хотим, понимаешь? У меня есть опыт, у тебя — даже подумать страшно.    — Молчи уж лучше, — фырчит Антон, с дрожащим в животе удовольствием скользя языком по мокрой от жара Арсовой шее. — Тогда давай, как было до этого?    — Коленно-локтевая? — смущается Арс так открыто, что у Антона внутри что-то мечется между тем, чтобы укутать это чудо в плед и сварить кофе с карамельным сиропом, и тем, чтобы отыметь без тормозов на подоконнике. Почему на подоконнике? Шаст понятия не имеет, просто очередная картинка, которая нарисовалась в голове. Арсений точно дурно влияет на его фантазию.    — Да, она, — кивает Шаст. — Только чуть разведёшь колени, чтобы таз был чуть ниже и…    — Я знаю, — фыркает Арс, переворачиваясь и чуть отодвигая от себя Антона ногами, чтобы освободить место для принятия позы.    Всё-таки, отыметь на подоконнике, думает Шаст.    — Ты там живой? — усмехается Арс, повторяя Антону его же фразу, когда тот замирает, не делает и не говорит ничего, когда Арсений становится в коленно-локтевую. Вот и дали попробовать Шасту его собственную похлёбку.    Арсений оборачивается через плечо, чтобы взглянуть на Антона, но тут же начинает что-то смущённо бурчать и прячет лицо, уткнувшись лбом в собственные руки.    — Не смотри так, — единственное, что удаётся различить из этого бубнежа.    — Ты, вроде, говорил, что тебе нравится этот взгляд, мол, чувствуешь себя желанным, — Шаст возвращает себе самообладание и контроль над ситуацией, устраивается осторожно позади Арса, мнёт пальцами ладные бёдра.    Арсений на это ничего не отвечает. Он чуть вытягивает вперёд руки, старается выпрямить спину, чтобы она не прогибалась слишком сильно, отчего потом будет болеть. Арсений поддаётся назад бёдрами, утыкается задницей в пах и замирает, прикрывая глаза, долго выдыхая носом.    Шаст в последний раз убеждается в том, что растяжка была достаточной, а потом уже не мучает ни себя, ни Арса.    Арсений чувствует, как приникает к колечку мышц влажная головка члена, чувствует, как она давит на мышцы входа, Шаст подаётся вперёд очень медленно, боязливо почти что. И у Арса соблазн махнуть бёдрами назад, насадиться чуть ли не в одно движение до конца — велик, но он прекрасно понимает, что спустя такое время, как у него ничего не было, это вряд ли благоприятно отразится на здоровье его задницы. Шаст словит какой-нибудь новый загон, Арсений будет лечиться, и кому от этого будет лучше? Нет уж, Арсу их нормальные отношения без обид и загонов дороже, чем ежесекундное выполнение моментного желания.    Шаст сейчас действует медленно не просто так. Несмотря на то, что растяжка была довольно долгой и качественной, три пальца всё-таки не совсем сравнимы с толщиной члена. Мышцы входа его не выталкивают, а может, Арсений просто контролирует себя, чтобы не выталкивали, но даже так, даже с тем, количеством смазки, что Антон не пожалел, входить надо очень аккуратно.    Это сложно. Держать себя в руках — сложно. Шаст чувствует уже сейчас, как тесно и горячо обхватывают кончик головки упругие мышцы, как сжимают крепко собой, когда головка оказывается внутри… У Антона никогда не было проблем с контролем своего тела и его желаний, но вот в этой жизни ему это даётся отчего-то с трудом. И для того, чтобы не толкнуться уже сейчас во всю длину (а входить на всю длину не стоит в этот раз, в принципе) — это действительно стоит Шасту огромных усилий воли.    Арсений на него всегда действовал одуряюще. Причём, в самых разных смыслах, подтекстах и значениях этого слова. Арс из Древней Греции задурил ему голову своей философией так, что Антонос иногда заснуть не мог от новой загадки или сомнения, что вселил в него Арсениос. Арсений из той жизни, что была у них в Древней Руси, при первой их встрече (да и не только) обвёл Антона из того времени вокруг пальца, обворовал фактически, да так, что Шаст из того времени даже и не понял, что его обокрали, думал ещё, что ему повезло, что Арсений в его доме тогда оказался (долгая история)…    Арсения из Средневековья Шаст вообще на регулярной основе называл ведьмой. И это было даже не про Испанскую инквизицию, не про то, что Арсений был учёным и лекарем в «набожной» Барселоне, нет… Арсений был самой настоящей ведьмой, потому что магии, Антона очаровывающей, в нём было уж с невероятным избытком. Хм. Вот называл его тогда ведьмой, а тот придурок называл его демоном, шутили про то, что демоны ведьмам служат и помогают в колдовстве. Мг. Дошутились, блять.    Что в Средневековье, что сейчас — вообще ничего не меняется. Арсений очаровывает, одуряет собой не меньше, чем тогда. И пусть сейчас у него действительно колдовские способности есть — он и без них Антона очаровывает, и без этого Шаст горазд в него влюбляться, любить, вожделеть.    — Мх… Перестань так делать, — шипит Антон, когда Арсений сжимает его внутренними мышцами уже второй раз. — Я же так кончу, буквально до половины не войдя. И не то, чтобы, блять, я не в том смысле, что мне так важно…    — Шаст, заткнись, ты слишком много думаешь, пожалуйста, просто делай и просто чувствуй.    — Как скажете, босс, — фыркает со смеху Антон, покрывая поцелуями лопатки. — Я не буду входить полностью, чтобы…    — Я знаю. Понимаю. Хорошо, — шепчет Арсений, прикрывая глаза. — Дай мне минуту, — просит тихо, пытаясь успокоить дыхание. — Можешь двигаться…    — Это приказ? — усмехается Шаст, оставляя россыпь поцелуев на плечах.    — Ага, за невыполнение откушу тебе член.    — Сурово, — деланно пугается Антон. — А можно выбрать другое наказание? Или, может…    Антон давится окончанием фразы, снова Арсений проделывает эти до безумия возбуждающие махинации, снова сжимает крепко внутренними мышцами, чуть назад поддаваясь и тут уже возвращаясь в исходное положение.    Первые три толчка выбивают остаток мыслей из головы, превращают реальность в смазанное пятно, из которого вычленить можно только звуки и ощущения тела.    У Арсения начинают болезненно дрожать плечи, сил опираться на локти больше не было, Шаст замечает это почти сразу же, выходит плавно, тут же переворачивает Арса на спину, снова входить не торопится. Он хочет увериться, что с Арсением — порядок полный, но у Арса в голове ни одной мысли и, видимо, он хочет, чтобы так же было у Антона. Потому и обхватывает пальцами член Шаста, направляет в себя, пятками на поясницу давя. У Антона нет ни причин, ни желания сопротивляться.    Трахаться лицом к лицу ощущается ими обоими всё-таки приятнее. Несмотря на кайф, который был в прошлой позе, несмотря на всю страсть и ощущение желанности только на уровне чувства, а не зрения. Несмотря на это, видеть друг друга им жизненно необходимо, это добавляет и интимности момента, и, несомненно, это подогревает в разы возбуждение, потому что видеть друг друга вот так…    Шаст видит, как у Арса искрятся в тёплом свете спальни капельки пота на шее, видит, как слиплась тёмная чёлка и как горят голубые глаза, искрятся сквозь поволоку полной неосознанности происходящего по причине слишком сильного физического удовольствия.    Арсений в это время видит, как у Антона при толчках подпрыгивают сильнее завившиеся кудряшки. Видит, как приоткрываются в рваных вдохах, подрагивают припухшие после поцелуев губы…    Ощущения становятся более острыми с каждой секундой. Тело превращается в один сплошной оголённый нерв, каждое прикосновение отдаёт током — теперь никто из них не уверен, что дело не в способности Шаста, потому что воздух точно электризуется между ними. Время до срыва в пропасть пошло на секунды.    Арсений притягивает за шею Антона ближе к себе, ловит своими губами настойчивые поцелуи, вжимается крепче пальцами в плечи. От лёгкой смены положения угол проникновения меняется, и теперь член Шаста не просто проходится краем головки по простате, а фактически толкается в неё. Арсений стонет громко в губы, прижимает крепче Антона к себе, чувствуя, как он хочет отстраниться, шепчет сбитое «не вздумай», и Шаст более чем просто понимает, что это значит.    Антон тянется рукой вниз, обхватывает член Арса, проводит крепким кольцом из пальцев по стволу несколько раз и чувствует, как Арсений сжимается весь, дрожит крупно в его руках, с губ срывается долгий охриплый стон. В руке становится влажно и горячо из-за спермы, Арсений сжимает до безумия тесно внутренними мышцами, у Антона все силы уходят на то, чтобы заставить своё тело замереть на месте и, кончая, не поддаться вперёд до самого конца.    Арсений притягивает его обратно к себе, впивается в губы каким-то нереально сладким и тягучим поцелуем, у Шаста пляшут солнечные зайчики перед глазами, по всему телу бегают электрические заряды, он едва дышит в мягкие и горячие губы, терзающие сладко его в отпущенном остром возбуждении.    — Вот так должно быть всегда, — шепчет в губы Арсений, отстраняется немного, чтобы в глаза Шаста заглянуть. — У тебя глаза горят, в смысле, светятся, — смеётся хрипло Арсений.    — У тебя тоже, — завороженно лепечет Антон, не в силах глаз от Арсения отвести.    — Кажется, я расцарапал тебе плечи…    — Кажется, я в тебя кончил, — прыскает со смеху Шаст. — Вообще не помню, что и как делал…    — Но как было охеренно, запомнил? — усмехается хитро Арсений.    — И охеренно до сих пор, — шепчет Антон, обхватывая трепетно ладонью щёку Арса и целуя его долго в губы. — Что насчёт душа?    — Дай отдышаться, — смеётся охрипло Арсений, откидываясь всем телом назад на подушки, распластав руки в стороны.    — А раньше и минуты не проходило, как уже в душ нёсся, — подмечает язвительно Шаст, выходя медленно из Арсения и укладываясь рядом с ним на кровать.    — Это о чём-то да говорит, не так ли? — язвит в ответ Арс. — Побудешь джентльменом?    — М, даже в то время, когда это было в моде, у меня с этим были проблемы, — посмеивается тихо Шаст. — Но для вас — что угодно, — ехидничает, не сдержавшись.    — Принеси мне какое-то полотенце или салфетки, ну…    — Блять, да, конечно, сейчас, — тут же начинает суетиться Шаст, подпрыгивая с кровати.    — Только поспокойнее, сперма никуда не убегает. Пока что, — добавляет со смешком Арс.    — Ну и придурок же ты, — посмеивается Антон, ища чистое полотенце в шкафу.    Арс вдыхает полной грудью, прикрывает глаза. Всё тело наконец удовлетворено, расслаблено и чувствует себя прекрасно. Ни боли в спине, ни в плечах, ни в голове — и казалось бы, вряд ли секс — достойное лекарство для этих болей, но по большей части эти боли у Арса в повседневной жизни шли от внутреннего напряжения, от стресса. А сейчас он всё это отпустил. И как бы странно это ни было, но именно этот секс с Шастом заставил наконец успокоиться, успокоить нехорошие мысли. Антон перестал видеть в нём ребёнка. Антон перестал быть тем, кто когда-то продал душу для спасения своего Арса. Антон перестал видеть и искать в нём того, кого больше нет. Его больше не мучает вина, он не разрывается от внутренних противоречий, он не пытается угодить в первую очередь Арсению, абсолютно забивая на собственные желания, перестал сдерживаться, боясь собственной страсти.    — От тебя сейчас так пахнет…    Арсений распахивает глаза, смотрит на Шаста удивлённо. Нет, от него точно сейчас не должно пахнуть ничем плохим, он наконец счастлив на полную катушку.    — Как? — взволнованно спрашивает Арсений, принимая от Шаста протянутое полотенце.    — Не знаю. Никогда не чувствовал этого запаха, — пожимает плечами Антон, выглядит озадаченным.    — А на что похоже? — с неверящей улыбкой спрашивает Арс. У него уже есть теория, которая ему очень нравится.    — Даже не знаю, будто бы кучу приятных запахов смешали во что-то странное, но всё равно приятное, — хмурится непонимающе Антон. — В плане, приятных не для меня, как демона, а в принципе, — бормочет сбитый с толку Антон, провожая Арсения до душа. — М… Вот, блин, как в Средневековье приходится сейчас принюхиваться и разбирать запахи на составляющие, — бурчит Шаст. — Запах… Чернил. Новой техники. Книжных страниц, бумаги. Запах воды, кажется, озёрной, не морской — точно.    — И что, совсем никаких предположений о том, что это за запах, у тебя нет? — доносится сквозь шум воды вопрос Арсения за дверью ванной.    Шаст хмурится, потому что, судя по улыбке, слышной в голосе Арса, у него-то предположение как раз-таки есть. А если таковое есть у Арса, то и Шасту ответ должен быть доступен. Но Антон категорически не понимает, что это может быть за запах.    Эмоции, чувства — они так не пахнут. Да, их можно сравнить с запахом каких-то продуктов, но это больше ассоциативно, чем на самом деле. Типа не пахнет взаправду отвращение как уха — это уже ассоциации и фантазия Шаста так дорисовали. Скорее, запахи эмоций и чувств можно разделить только на группы а-ля солёный, сладкий, горький, пресный и так далее. Но при этом Антон может чувствовать запахи только негативных эмоций и чувств, ну и плюс к этому запах неудовлетворённого желания, которое рождает негативные эмоции по факту своей неудовлетворённости. Но ничего подобного, что чувствует сейчас, Антон не ощущал раньше.    Потому что запахи, которые Шаст чувствует, это на самом деле запахи, которые он описал, это не ассоциации и не фантазии, это действительно мешанина вот этих ароматов. И Арсу, конечно, это всё подходит, но почему Антон чувствует от него это сейчас? От Арсения так чётко веет ароматом книг, чернил и бумаги, будто он только что вылез из двенадцатичасовой смены в типографии, а Шаст знает уж точно, что за последние несколько суток в типографии Арсений не был, да он даже книг не держал в руках ни разу за последние дни. От Арса так ярко пахнет озёрной водой, мокрой почвой у берега и листвой плакучей ивы, словно он только что вернулся с купания на озере, но Шаст знает точно, что Арс и в озёрах не купался последние сутки. И новой техникой от Арса пахнуть не должно. Что за чертовщина вообще?    — Думай, голова, шапку получишь, — посмеивается мягко Арсений, выходя из душа, пропуская туда Шаста, получается, передавая ему эстафету.    Пока Антон, будучи хмурнее тучи (у него всегда такое лицо, когда он пытается додуматься до чего-то, Арса это веселит безумно), уходит в ванную, Арсений чапает на кухню, чтобы заварить им с Шастом чая. Из ванной не доносится ни звука, кроме шума воды, а значит, Антон всё ещё в раздумьях. Не хочется вспоминать Олесино "Меркурий в Овне" (только если для шутки), но Арса правда смешит, как до Антона не доходит простейшая мысль. Причём что то, что подтверждает Арсову теорию, рассказал ему именно Антон.    — Я сдаюсь, — хнычет Шаст, возвращаясь с душа и повисая у помешивающего сахар в чае Арсения на плечах. — Скажи отгадку. Это как-то связано с тем, что у тебя глаза горели?    — М, в целом — да, но конкретно в отгадке это не связано, — уклончиво отвечает Арсений, улыбаясь. Смеётся в голос, когда Антон начинает чуть ли не хныкать, прихватывая губами кожу на шее, словно кусается. — Ты же сам мне об этом рассказывал. Вспоминай.    — Чтобы вспомнить что-то, надо понимать, о чём ты должен вспомнить, — бурчит Шаст куда-то в шею. — Я не понимаю.    — Когда мы делали мне справку, точнее, когда ты подкидывал меня в психдиспансер, ты не остался там со мной, а потом рассказывал мне про то, что чувствуешь запахи. Эмоции, чувства, безумие, помнишь это? — с улыбкой спрашивает Арс, разворачиваясь в руках Антона.    Арсений опирается бёдрами на столешницу, смотрит на Шаста с весёлым хитрым прищуром, не может перестать улыбаться.    — Помню, — кивает Антон.    — А вспомнишь всю свою речь в тот день? Всё, что ты мне рассказывал про запахи?    — У меня прекрасная память, — ворчит Антон, но в момент словно бы обмякает весь, когда руки Арсения обхватывают мягко его щёки, большие пальцы гладят нежно скулы. — Я говорил, что у многого для нас есть запах. Демоны не могут чувствовать запах хороших эмоций и чувств. Запахи бывают разные, ощущаются по-разному… Но все эти запахи, как правило, временные. То есть, эмоция отпускает человека и запах растворяется. Либо же, если со временем какая-то эмоция крепнет, запах тоже может меняться, он становится более резким, концентрированным. А есть запахи, которые более постоянные, но для демонов в большей части закрыты, ведь…    Шаст осекается, замолкает резко, смотрит на Арса ни то удивлённо, ни то напугано. А Арсений ему только и улыбается мягко в ответ, не перестаёт подушечками пальцев лицо гладить, очерчивает брови, линию челюсти, скулы.    — Да? — тихо улыбается Арс, смотря на Антона до того тепло и нежно, что все слова на языке путаются, в голове всё смешивается, превращаясь в розовую сахарную вату.    — У людей есть более постоянный запах… Как запах кожи, — медленно, словно зачарованный какой, говорит Шаст, не моргая, в голубые глаза смотря. — Он может чем-то пропитываться или отравляться, но он постоянен… Мы не можем чувствовать этот запах, как и видеть его источник, пока человек нам этого не позволит, пока не доверится, не откроется полностью… Арс, это… Это правда оно?    — Я, конечно, надеялся, что моя душа пахнет чем-то поромантичнее, чем чернила с бумагой и тина в озере, — посмеивается тихо Арсений, продолжая любящим взглядом лицо Антона оглаживать. — Да. Я уверен, что оно. Это запах души, Шаст. Моей души, — Арсений прикрывает глаза умиротворённо, вдыхает свободно полной грудью, оплетаясь руками вокруг пояса Антона. — Выходит, я только сейчас смог до конца тебе её доверить и открыть, да? Когда-то мне казалось, что я слишком быстро прикипаю к людям и открываюсь им. А со своей родственной, выходит, пришлось пройти через целую серию масштабных пиздецов, чтобы открыться и довериться окончательно…    Арсений выдыхает, он сейчас преисполнен удовлетворением и умиротворением. Открывает глаза, чтобы на Антона взглянуть, потому что он замер весь в его руках, кажется, дышать перестал. Смотрит на него и замирает.    — Шаст, — поражённо выдыхает Арс, видя, как у Антона слёзы по щекам текут. — Ты чего? Эй, всё же хорошо, Шаст, всё хорошо, чего ты?    — Спасибо, — всхлипывает громко Антон, а слёзы уже безостановочно текут. — Спасибо. Спасибо. Спасибо, — лепечет он, срываясь уже окончательно, осыпает поцелуями всё лицо Арсения. Щёки Арса его слёзы впитывают. — Спасибо, Арс, спасибо…    — Шаст…    — Я так тебя люблю, — всхлипывает громко Антон, вжимаясь лицом в шею, обнимает Арсения так, что дыхание перехватывает. — Я так тебя люблю, Арс. Спасибо.    — Всё хорошо, — улыбается нежно Арс, целуя в висок. — Я тоже, Шаст.    Арсений гладит успокаивающе Шаста по лопаткам, продолжает касаться трепетно губами лба и виска. Антона так сильно это тронуло… У Арса сердце трепещет самой настоящей птицей, но на душе спокойно…    — Мой же ты хороший, — смеётся тихо Арс, когда чуть успокоившийся Шаст, начинает тереться своим лицом об изгиб шеи, целовать в плечи, где получается коснуться кожи за халатом. — Всё будет хорошо… Теперь даже не сомневайся в этом.    — Обещаешь? — улыбается с прикрытыми глазами Антон, зарываясь пальцами в тёмные волосы Арса на затылке.    — А-а. Нахер обещания, — фыркает Арсений. — Зачем трындеть, когда я могу просто сделать всё так, чтобы это было правдой?    — Идеально, — выдыхает умиротворённо Шаст.    Антон прикрывает глаза, падает в ощущения теплоты и нежности от тела Арса, проникается запахом озера и свежо напечатанных книг.    Арс прикрывает веки, вслушивается во внутренние ощущения. Улыбается умиротворённо, видя как ярко и счастливо сияет зелёный осколок рядом с его душой.    Наконец-то всё хорошо.