Демоны не лишены души

"Только это неважно уже, — отрезает Димитрий. — И вина с ответственностью тоже не важны. Важно то, что ты делаешь, чтобы исправить старые ошибки. Я исправляю. А ты?" "У моего инквизиционного костра зелёные глаза"

***

   Всё становится на круги своя.    Антон с Арсением славно проводят последние две с половиной недели своего отдыха в Испании. Шаст показывает Арсению оставшиеся в его туристической программе места и города. Они посещают Аликанте, Мурсию и Овьедо. Гуляют ночами по Мадриду. Конечно, показать всю Испанию, всё, что Антону в ней нравится, за месяц невозможно, но он утешает себя и Арса тем, что они проведут здесь вместе ещё не одно лето. И это правда.    Одновременно с этим Арсений не забывает и о том, что учится у Виктора. Когда они все окончательно приходят в себя морально, Вик сам пишет Арсу с вопросом, когда тот сможет с Антоном переместится к нему и устроить наконец обещанный Арсению зачёт.    Зачёт Арс сдаёт на отлично. Мало того, что рассказывает всё, что дал ему на изучение Виктор, добавляет ещё и кучу информации, которую нашёл самостоятельно, осыпает Виктора уточняющими вопросами и интересными фактами, которые нашёл в интернете касательно заданной темы.    Виктор хвалит с улыбкой Арсения за его инициативность и желание учиться, хвалит и за то, как он, словно орешки, щёлкает все задачки, которые Вик ему подкидывает для закрепления темы. Хваля Арса, сам светится уж до того гордо, что хочется надеть солнечные очки. Впрочем, Шаст, который наблюдает за этим со стороны, выглядит гордым не меньше.    В один визит к Виктору Арс с Антоном неожиданно застают его дома с Асмодеем. Эта картина ставит в ступор. Они таращатся то на Асми, который скомкано прощается с Виком, то на Виктора непосредственно, а тот только вздыхает на такую реакцию.    Арсений не хочет давить, но у него получается выпытать у Виктора всё и без давления, он лишь интересуется после урока, что тут делал Асми, когда они с Антоном только появились здесь. Виктор не горит желанием отвечать, отходит к камину, принимаясь подкидывать в него деревянные щепки, молчит пару минут задумчиво.    Арс уже думает, что отвечать ему не собираются, думает уже попрощаться с Виктором и пойти дальше с Антоном рассматривать Эльче, который был у них в планах со вчерашнего вечера. Но Вик останавливает, просит их сесть за стол. Выглядит он при этом до того мрачным, что кажется этот разговор должен кончиться зачисткой свидетелей. Мало ли, о чём они с Асмодеем тут говорили, может, Арс с Шастом не должны были это видеть.    — Я бы хотел сказать, что не должен этого вам говорить, — вздыхает тихо Виктор, ставя перед Арсением и Антоном чашки клюквенного чая. Арс уверяется, что больше никто их не увидит. Чай наверняка отравлен. — Но за свою жизнь я, наверно, пришёл к выводу, что любые тайны, даже если это тайны, которые разумно оставить тайными, всё же нас норовят уничтожить. От недоговорок, от сокрытия чего-то одни только проблемы. Либо они сгрызут тебя заживо в один день, либо убьют твою совесть, либо ты в один день ляпнешь не при тех людях то, что не должен был знать — вот тогда проблем вообще не оберёшься, — вздыхает тяжело Виктор, усаживаясь за стол рядом с Арсом и Антоном, отпивает глоток чая из своей кружки. Значит, не отравлен. — Вы почему такие напуганные? — удивляется Вик, замечая отчего-то побледневших Шаста с Арсением.    — Да ты так начал, Вик, что начинаем за свои жизни опасаться, — нервно усмехается Антон, передёргивая плечами.    — Что? Почему? — озадаченно хлопает ресницами Виктор. — Я могу вас успокоить, если хотите, — тянет он, намекая на свои способности. Поток очистился, и Вик снова начал разбрасываться светом души направо и налево.    — Не надо, — качает головой Арс. — Лучше расскажите, что вас встревожило? Что тут делал Асми? Это связано?    — Меня не встревожило, — фыркает Виктор. — Я лишь пытаюсь… Перебороть себя. Мне сложно с ним общаться, я всю жизнь его ненавидел, знаете ли.    — Меня радует прошедшее время, — улыбается успокаивающе Арсений, ямочки свои показывает, а это — он знает — всегда заставляет людей расслабиться, расплыться в улыбке. И Виктор в этом не исключение.    — Вся эта история с Диббуком… Вы знаете, — качает вяло головой Виктор. — Задумываешься о том, что все наши проблемы идут не от того, что происходит, а из нашего отношения к тому, что вокруг нас, к тем, кто вокруг нас. Ну, это лично моя мораль этой истории, — пожимает плечами Вик, кутаясь поглубже в своё пальто. — Я видел вас там, слышал, как вы говорили про покой, который чувствуете, и пусть я был тогда без способностей, но я тоже видел и чувствовал покой в вас. В вас. Но не в себе. Я долго думал об этом. Связался с Серёжей, вашим нефилимом, попросил перенести меня к Андрею, поговорить с ним, потому что сам я не находил ответа. Почему я не в силах почувствовать покой, который чувствуете вы? Кажется… Ангел был не рад меня видеть в палате, — бурчит в шарф Вик. — Если честно, я совсем не понимаю, что за отношения у них с пророком.    — Спроси чего попроще, — усмехается Шаст, отпивая первый глоток чая. — Я задаюсь этим вопросом уже… Сколько? Десять жизней? Но, кажется, в этот раз они наконец сдвинулись с мёртвой точки. Браво.    — Не язви, Шаст, — журит Арсений, с усмешкой толкая Антона плечом. — И что сказал вам Андрей? Навёл на какой-то ответ?    — Да, — кивает медленно Виктор. — Мы долго говорили, с ним, с его прошлыми воплощениями. И всё это время, — снова начинает ворчать в шарф Вик, сведя брови к переносице, — я чувствовал, как ангел прожигает в моём затылке дыру, это было невыносимо.    — Отвлекаешься, Вик, — посмеивается тихо Шаст, чуть булькая чаем.    — Да… Мы говорили, и пусть прямым текстом он мне не ответил…    — Это каноничное событие, — прыскает со смеху Антон.    — Но он навёл на нужную мысль, я так думаю, — заканчивает Виктор. — Он рассказывал мне о своей матери. О всём, что было, как он чувствовал себя с ней рядом, какая злоба и ненависть была к ней, и вот сейчас она пытается исправить свои ошибки. Пусть её отказ от алкоголя и был вмешательством в её сознание Диббука, но это сейчас не так важно. Можно ведь херовым родителем и без бутылки быть, так? А она пытается исправить ошибки. Пытается… Искупить вину. Андрей сказал, не знает, сможет ли когда-то стать с ней хоть чем-то похожим на семью, простить её, сказал, забыть, что она сделала, он не сможет точно, но поверить в то, что она хочет искупиться — он должен хоть постараться. Потому что, если она увидит, что он в неё не верит, сказал Андрей, она может опустить руки и сдаться, не совершать даже попыток исправиться.    — Я так понимаю, это в твоей голове плотно переплелось ассоциацией с Асми? — улыбается грустно Антон. — Ты не знаешь, сможешь ли его простить, но если даже шанса не дашь, то он может махнуть на всё рукой?    — Ну, я не тот человек, от которого он бы так зависел, — качает головой Виктор. — Я не настолько нарцисс. Но я подумал о том, что если бы я смог дать ему шанс, если бы только я хоть попытался простить его, не пытаться убить при каждой нашей встрече, я бы… Я бы смог приблизиться к тому покою, о котором говорили вы. Наверно, я несколько меркантилен в этой теме.    — В каком смысле? — хмурится непонимающе Шаст.    — Скажем так. У меня есть интересы личного характера в том, чтобы разобраться с этим и привести себя в состояние того полного покоя…    — Конечно, — зажмуривается резко Арсений. — Поэтому вы мёрзнете, поэтому у вас так плохо восстанавливается свет. Дело не в возрасте, а в том, что ваша медитация не отличается качеством из-за того дерьма, что вы в себе волочите.    — В очередной раз подтверждаешь, что прекрасно изучил материал, и то, что ты прекрасный ученик, — улыбается грустно Виктор. — Да… Не знаю, насколько это правильно, словно бы все мои причины сводятся к тому, что я пытаюсь спасти себя, а не действительно вырасти в этом плане.    — Это не так, Виктор, — качает головой Арс, сводя жалобно брови. — Это не эгоизм. Думать о том, как и что ты должен делать, чтобы выжить, остаться собой, получить ещё один шанс — это не эгоизм. Вы рациональны, и вы, что меня радует, хотите жить. Нет ничего дурного в том, что в вашем рвении дать Асми второй шанс, может быть не одна причина.    — Вспоминается мне кое-что, — вздыхает тяжко Шаст, прикрывая глаза. — «Главное: причина, по которой мы что-то делаем, или же непосредственно сам поступок? Если ты жертвуешь огромную сумму бродяге, но думаешь не о его благополучии, а о том, что это тебе зачтётся, что в этом случае важнее: то, что ты помог бедному и неважно с какими мотивами, или то, что на самом деле даже это ты делаешь из мыслей о себе?».    — Это снова был я из Древней Греции? — усмехается весело Арсений, переводя взгляд на Шаста.    — Не. Из моей королевской жизни.    — А, там я тоже тебе мозги ебать горазд был, помню, ты рассказывал, — смеётся тихо Арсений. — Виктор, — снова возвращается к теме Арс, — делайте, главное делайте. С какими мыслями — не так важно, главное поступать правильно. По совести, что ли. Приняли вы это решение для себя или нет, это неважно, если при этом кто-то может стать счастливее. Ну, это конкретно в нашей ситуации, если речь о политике…    — Его надо уметь вовремя заткнуть, да? — спрашивает Виктор, высоко поднимая брови, переводя взгляд на Антона.    — Это целое искусство, — фырчит со смеху Шаст. — Вик… Что произошло у вас с Асми? Я понимаю, что ты не хочешь говорить об этом Арсу, мне уж тем более, но, кто знает, может, узнай мы то, что у вас там случилось, мы бы смогли как-то помочь, привести варианты действий, помогли бы принять решение. У меня в памяти… Охуеть какое количество прожитых историй за плечами, а каждая из них — это жизненный опыт. Я не знаю, случалось ли у кого-то из нас нечто подобное, нечто такое, как случилось у тебя с Асми, но… Да даже если не посоветуем нихера, иногда лишь раскрыть кому-то свою боль, это… Нет, от этого ничего не решится само собой, и не особо легче станет, понимание того, что ты не один не всегда успокаивает сердце, иногда оно делает всё только хуже.    — Шаст, это меня надо уметь вовремя остановить? — шипит сбоку Арсений, пиная под столом ногу.    — Ты привык тащить всё на своём горбу, — продолжает как ни в чём не бывало Антон. — И горб у тебя, видать, охуенно сильный. Но и он однажды не выдержит. Помоги нам помочь тебе, — шёпотом с нескрываемой надеждой говорит Антон, вглядываясь обеспокоенно в голубые глаза Виктора.    — Две зелёные души, одна ещё и Рыбы, во что я вляпался? — бубнит тихо Виктор.    Вик вздыхает тяжело, прикрывает глаза на пару мгновений, кажется, и вправду раздумывает о том, чтобы рассказать всё Шасту с Арсом. Наверно, в этом есть смысл. А может, и нет. А может, смысла нет ни в чём, каждый человек находит его сам для себя, у каждого он свой. И Виктору нужен его смысл, потому что без этого жизнь теряет ценность, теряет важность.    — Если бы я вам рассказал, вы бы не стали обсуждать это ни с кем, кроме меня, ну, и между собой? — спрашивает нерешительно Вик. — Я ненавижу, когда у меня говорят за спиной, обсуждают или проворачивают что-то, что меня касается, без моего ведома.    — Обещаем не сплетничать и не идти бить Асми морду, — говорит серьёзно Арс, кладя руку на сердце. — Хотя нет, — тут же хмурится он, — не обещаем. У нас табу на обещания. Просто уверяем вас в том, что вы можете на нас в этом положиться.    — Ладно, — улыбается Виктор, смотря то на хмурящегося Арсения, то на усмехающегося задорно Антона. — Это долгая история…    — Ну, значит, перенесём поход в оперу на завтра, — усмехается Шаст, показательно огорчаясь, а сам, к Виктору склоняясь, шепчет: — И слава Аду, а то я не могу это слушать, растяни рассказ настолько, насколько можешь.    — Ты же понимаешь, что я всё слышу? — расплывается в раздражённой улыбке Арс, снова пиная Антона под столом.    — Я ничего не говорил!    Виктор не знает, с чем это связано: с цветом душ, с характером и темпераментом, со знаками зодиака — но рядом с этими двумя придурками он чувствует себя по-настоящему согретым и успокоившимся. Они склоняют к доверию им самых страшных тайн, не дают причин в себе усомниться. И в жизни — отшельнической и параноидальной — так быстро проникнуться к людям — это самое настоящее чудо. Эти два придурка — самое настоящее чудо.    Виктор рассказывает.    История даётся ему очень тяжело, большую часть он рассказывает, прикрыв веки, то ли пытается влажные глаза спрятать, то ли не хочет сейчас видеть лица с реакцией на его слова.    Виктор рассказывает с самого детства. Какая у них была семья, как они жили в этом самом доме с мамой и папой, с кошкой и псом — чуть позже. Рассказывает об уроках, семейных вечерах и праздниках, на которые приезжала вся орава Брагинских — это было самым настоящим испытанием для них всех, потому что большая часть семьи была бунтовщиками и дебоширами. Один кого-то заведёт, второй с радостью поддастся, и вот они уже бьют друг другу морды под новогодней ёлкой. Такое было у них развлечение. Ника с Савиной с детства не переносили всё женственное и голосили на весь дом, когда их мамы пытались одеть их в праздничные платья. Тётя Ульяна бегала с мамой, с Майей, от столовой к кухне, готовя самые разные блюда на праздничный стол. Виктор тогда всё свободное время посвящал папе, а потому не отлипал от него, отрывая тем самым от разговоров со старшими родственниками. Тогда ещё было тепло…    И так продержалось в жизни Виктора почти до двадцати. Он тогда заканчивал третий курс, приехал домой после сессии, а дома слишком тихо. Не бурлит ничего на кухне, не гавкает пёс, играясь с кошкой. Папа не играет на скрипке наверху, а играл он каждый вечер… Тишина. И тишина эта была не уютная, какая стояла в осенние вечера, пока за окном шумел дождь, не тёплая, как зимой, когда за окном завывала вьюга, а в камине трещал огонь, нет… Эта тишина была колючая, холодная, настораживающая.    Виктор взлетел тогда по лестнице куда резвее и тише, чем у него выходит это сделать сейчас — сам он не ощущает прежней лёгкости в теле, да и третья снизу ступенька постоянно скрипит теперь. Тогда его шаги никак не развеяли пугающей тишины, а словно бы утонули в ней.    Наверху сидел папа, смотрел пустым взглядом в окно, даже увидев Виктора, который вернулся домой с института, приехал впервые за полгода, даже при взгляде на него не улыбнулся. Во взгляде ничего не сменилось, не проскочило привычной искры. Виктор начал думать о самом плохом, думал, мама не справилась с каким-то поручением, не совладала с очередным Проклятым или Осквернённым, не смогла справиться с Прокажённым демоном. Но мама была жива. В тот день, когда папа всё рассказал, Вик думал, что лучше бы она умерла, так было бы проще — сейчас он ненавидит себя за эту мысль.    Мама всегда была до безумия красивой женщиной, страстной во всём, чем бы не занималась, но с этой страстью было, конечно, и своенравие, гордость, неуступчивость и даже временами нахальство. На своей работе, которая не пересекалась с паранормальным миром, в офисе к ней давно пытался притереться один мужчина, флиртовал с ней, пытался обратить на себя внимание, закрывая глаза на то, что она замужем и с ребёнком. Ему было плевать на их семью, сказать, что он любил Майю — тоже не сказать, хороша любовь, если ты вырываешь женщину из дома, рушишь её семью и счастье, лишь бы она твоей стала. Нет. Он не любил её, только вожделел.    Майя всегда смотрела на него с неприязнью, давала отворот-поворот каждый раз, говорила прямым текстом, что кому-то надо просто потрахаться, и вся «любовь» пройдёт. Наверно, не стоило говорить так спесиво и высокомерно с таким прогнившим и злым человеком. Бесчестным и жадным.    Одновременно с этой работой мама промышляла и их семейным делом. И перешла не раз дорогу одному Высшему, приложила аж трёх его демонов. Словно у неё был выбор? Она была виновата в том, что этот Высший не следит за своими демонами, не в силах уберечь их от Прокажённости? Она виновата в том, что они слетали с катушек и убивали людей, не разбирая? Она лишь выполняла свою работу, долг Брагинских. Как и они все. Как отец, как Виктор немалую часть своей жизни… Но Высший обозлился на неё и начал наблюдать за ней, как за человеком. И в один день заметил того мужчину, который всё пытался добиться внимания Майи.    Разумеется, план быстро созрел в его голове. Он пришёл к этому человеку, предложил ему сделку, контракт: он должен продать душу за то, что эта женщина его «полюбит». И этот идиот, явно не осознавая всей серьёзности своего поступка как для себя, так и для Майи, заключил контракт, немедля.    Она ушла из семьи. Одурманенная. Лишённая воли. Искусственно влюбленная в индюка, который не мог отличить любви от похоти.    Не прошло и двух часов с тех пор, как Виктор узнал об этом, как он уже стоял на пороге у дома этого мужчины. Вик сам не знал, что собирается делать. Ему было двадцать. Злость кипела в нём, руки дрожали. Ему стоило прежде изучить вопрос, чем действовать, но голова была горячей, он был эмоциональным и импульсивным, был порывистым… Кровь кипела. Он хотел хоть попытаться обговорить всё мирно, но как только открылась дверь, как только он увидел лицо этой мрази со следом маминой помады на щеке — тормоза были сорваны.    Вик ударил почти сразу же, лбом в нос. Что-то дрожало удовлетворённо от вида потёкшей к губам, на которых только что померкла улыбка, крови. Он ударил его не раз и не два, избивал, получая наслаждение от каждого удара в чужой череп. Только в момент, когда болезненные вскрики превратились в кровавый кашель и хрипы, остановился.    Он помнит, как перешагнул презрительно через лежащего в своей крови мужчину, помнит, как пошёл искать маму в его доме. И нашёл. Она была в спальне, лежала голая, прикрываясь испуганно одеялом. Виктору стало мерзко. До позеленевшего лица и поджавшихся от подступившей тошноты губ. И взгляд, преисполненный этим отвращением, мама, пусть и одурманенная, запомнила отчётливо. Он её ранил, до сих пор вспоминает этот взгляд, думая, что Виктору мерзко от неё. Но взгляд этот, как и отвращение было направлено как в тот день, так и по сей момент, не на неё. Это было отвращение к тем, кто заставляет людей полюбить себя, заключив контракт, отвращение к тем, кто не в состояние отличить похоть от любви.    Виктору стоило изучать тему, прежде чем действовать, ему стоило всего-то позвонить Асмодею, который числился информатором их семьи не одно поколение. К тому же, контракты, что заключаются для соблазнения, относятся именно к нему. Асмодеус знает о них куда больше кого бы то ни было. Но в тот день у Виктора и мысли позвонить ему не проскочило. Почему-то он был уверен, что убийство этого человека, уже и не человека — уже демона, он ведь душу продал за это — поможет маме прийти в себя. И он сделал это. Убил демона, который не был пропитан Прокажённостью. Единственный чистый демон, которого Виктор сжёг своей душой дотла. И душа его, всю жизнь бывшая синей, окрасилась в фиолетовый.    Он убил его, но контракт не перестал действовать. Мама осталась жива, и она любила этого человека. Пусть и искусственно, пусть из-за чар, но любила. И когда она увидела, что Виктор сделал, у неё была самая настоящая истерика. Она не вернулась домой. Она возненавидела и Виктора, и Харитона, отца Вика, возненавидела их всех за убийство того, кому принадлежало теперь её сердце.    Вик вернулся домой ни с чем. Он не смог вернуть маму, освободить её, помочь ей не смог. Только на более сильные страдания обрёк, ведь убил того, кому теперь принадлежало её сердце.    Отец по его глазам сразу понял, что он наделал. Увидел это даже без созерцания души и эмоций, ему хватило одного лишь взгляда на померкшего Виктора и его руки в крови. Их дом окончательно погрузился в темноту.    Не играла больше скрипка и фортепиано. Осталась только работа. Всё лето они с отцом занимались семейными делами, охотились на Проклятых и Прокажённых, помогали Осквернённым. Оба пытались забыться, зарыться в работе с головой, лишь бы не оставаться наедине с помутневшей головой и растерзанным сердцем.    Так прошёл год. Виктор доучился. Весь последний курс выслушивал от преподавателей и когда-то друзей о том, что он изменился, что-то в нём померкло, что-то умерло. Вик никому не рассказывал о том, что именно в нём погибло. Да и как он мог этим с кем-то поделиться?    После получения диплома и трудоустройства на дистанционную работу в издательстве Виктор снова вернулся домой. Отец угасал на глазах, но всеми силами пытался уделить последние свои крупицы внимания именно Виктору, не пытался помочь себе — зелёные души… А потом, в лавке у Павла Юрьевича, Вик встретил впервые её…    Её звали Марта. Она была самой настоящей сумасшедшей, буйной не по годам, всё пыталась с Виктором сначала задружиться, потом вытянуть его на совместную охоту (она была тоже медиумом), потом незаметно въелась Вику в самую душу. Они были родственными… И, говорит Виктор, Арсений с Антоном уж точно знают, как оно бывает у родственных, там всё происходит довольно быстро и будто само собой разумеющееся. Не прошло и полугода их отношений, как они начали планировать свадьбу, собирались купить квартиру, даже… Даже думали о ребёнке.    А потом с ними связался Асмодей. Дал наводку, что в одном городе в Мексике, всё никак не получается усмирить двух Прокажённых. Это было странно, в новинку, Прокажённые не работают в команде, они же как поражённые бешенством животные, скорее, вгрызутся друг в друга, чем договорятся и будут действовать сообща. Разгадка оказалась простой: два Прокажённых демона оказались бывшими родственными, не могли даже под поволокой заразы друг другу навредить. А потому и прикрывали один другого, помогали, даже с Прокажённостью словно бы заботились друг о друге.    Это посеяло в Марте сомнение. Точно ли Прокажённых, полностью пропитавшихся заразой, нельзя спасти? Точно ли они безнадёжны? Точно ли они не могут как-то помочь им, вылечить, вернуть им себя? Ведь если связь душ, которых у них уже даже нет, останавливает их от вреда друг другу, это значит, что остаётся в их рассудке что-то светлое и чистое. Эта надежда Марту погубила.    Вместо того, чтобы атаковать или защищаться при появлении Прокажённых, она пыталась их успокоить, через способность пыталась внушить им покой, действуя на ту связь, что осталась между этими демонами из-за родственности. Но ничего не вышло. Пока она пыталась их успокоить, они разорвали её голыми руками. У Виктора на глазах. Он ничего не успел сделать…    Он убил тех демонов. Похоронил свою родственную. Стал ещё холоднее, теперь он был острее и твёрже, в нём не осталось ничего от живого человека. И Асмодеуса Виктор напрочно заделал виноватым во всём. Хотя в смерти Марты на самом деле его вины не было. Это была работа. Им всегда кто-то давал поручения, просил о помощи или услуге. Это было обычно, и они все знали, что рано или поздно могут остаться там, куда приходят «оказать услугу». И Марта осталась там…    Виктор понимает, сейчас понимает, что конкретно в этом обвинять Асмодея глупо. Только вот бесконечные «а если бы...» заставляли сгорать заживо от злости и обиды на несправедливость. Если бы Асмодей пришёл с этой просьбой не к ним. Если бы Асмодей разобрался со всем сам. Если бы Асмодей…    Прах Марты был развеян по ветру в месте, которое она обожала всей душой. Она так хотела… Она просила Виктора об этом. А сам Вик вернулся домой к отцу, и снова ничего ему говорить не нужно было, по глазам всё понял. Обнимал тогда Виктора весь вечер, прижимая его голову к своему плечу, успокаивал своим светом бурю, что разрывала внутренности болезненно. Через неделю они возвращаются к работе.    Проходит два года. Виктору двадцать четыре. Они узнают о том, что мама не выдержала. Не смогла дальше жить с убитым любимым, она вскрыла себе вены. С одной стороны, она наконец была свободна от уз чужого контракта, была свободна от одурманивших её чар. Но с другой… Стала узницей новой клетки, стала демоном.    Как бы они с папой ни волновались за Майю, на самом деле радость в них была больше. Она снова дома. Она с семьёй, она в себе, она помогает им. Ей повезло с Высшим, Сазерленд довольно мягкий, пусть и рационалист до мозга костей, но не грубиян, не жестокий и не лицемерный. Бывший ангел, который, как оказывается, поддерживал старину Лазаря в том, что люди и ангелы не должны быть ограждены друг от друга колючей проволокой, а должны знать о существовании друг друга и помогать.    Поскольку Сазерленд придерживался такой точки зрения, он очень быстро проникся к маме симпатией, когда узнал о том, что она была медиумом, помогала справляться с Прокажёнными и Проклятыми. То есть, фактически помогала выполнять работу ангелов. Вот так и должно было работать сотрудничество меж людьми и ангелами, говорил Сазерленд в один вечер, когда Виктор и Харитон пригласили его на ужин для знакомства после маминого возвращения.    Сазерленд был хорошим, немного раздражал, когда речь заходила о цифровых технологиях, потому что начинал бурчать на то, что к этому-то веку люди могли и побольше постараться, больше открытий сделать. Но это лишь ворчание. В целом он был и есть очень приятный Высший. И, как говорит Виктор, нередко упоминает Лазаря, то есть, Зара, Высшего Шаста. Вик усмехается, говоря, что ему иногда кажется даже, что Сазерленд в Зара тайно влюблён, но видит сконфуженную моську Шаста, и тут же добавляет, что это, скорее, влюблённость творца в свою музу, а не… Не важно.    После возвращения домой мамы всё постепенно налаживается. Только Майя держалась в стороне от сына, всё не могла забыть тот взгляд, пропитанный отвращением и неприязнью. Не могла она не принимать это близко к сердцу, не могла не принимать на свой счёт…    Время шло, свет отца плавно истощался. Людей, пропитавшихся Скверной стало больно уж много. Но оно и понятно, со всем, что происходит в мире, со всеми страхами и болью, переживаниями и мерзостью, было бы удивительно, если бы Скверна не росла в геометрической прогрессии.    Папа тратил столько света, а восстанавливать его не поспевал. И вот, Асмодей в очередной раз обращается к ним за помощью. Харитон не мог отказаться, несмотря на недостаток света души. Таков их уговор. Услуга за услугу, помощь за помощь, действие за информацию. Такова их ноша, таковы правила их семьи.    Виктор пытался достучаться до Асмодея, пытался указать на то, как мало в папе света осталось. Кто знает, сколько ему осталось до опустошения, пусть лучше Вик выполнит это поручение… Асмодеус его не послушал, закрыл глаза на все слова Виктора. А вернулся домой без Харитона, оставил молча на столе серебряный кинжал, украшенный сапфирами и лунным камнем… И ушёл.    — И что вы можете сказать со своим жизненным опытом? — хмыкает грустно Виктор, закончив свой рассказ.    Он поднимает глаза на Антона и Арсения, разглядывает их поникшие лица, видит отчётливо, что сказать им нечего.    — Мне жаль, — всё, что выдавливает из себя Арс.    — Спасибо, — усмехается горько Виктор.    Антон был прав. Ни черта ему легче после этого рассказа не стало, только сильнее сердце растревожил. Но Вик был к этому готов, разговоры ему никогда не помогали, не вытягивали из него боль, а лишь обостряли. Но это сейчас и не важно, важно то, что Виктор делает, как пытается простить Асмодея, несмотря на всё. Как бы для него это ни было странно, но рыжий и вправду на Асмодеуса влияет в хорошем ключе. В нём не видно больше зависти, не чувствуется вины и тех сомнений, которыми его суть была пропитана раньше. Асмодей правда старается исправить ошибки, измениться к лучшему. И если Виктор останется со всем дерьмом внутри, выходит, он единственный, кто остался топтаться на месте. Устраивает ли Вик какие-то гонки в духовном росте с Асмодеусом? Возможно. Не может он ему уступить. Если этот индюк смог найти мотивацию, начал становиться лучше, то Виктор уж точно не хуже. У него причин перерасти это, перешагнуть себя хватает.    — Спасибо, что выслушали, — улыбается ломано Вик. — Но мне не стало лучше… И не станет, даже если вы придумаете, что на это всё сказать. Мне от слов никогда лучше не становилось, уж такой я, наверно, человек. Но я справлюсь. Я уже начал. А я всё-таки перфекционист, ничего не оставляю незаконченным. Так что лучшее, что вы можете мне дать, это вера в то, что у меня получится и это до конца довести.    — Главное, чтобы вы верили, — вздыхает тяжело Арсений. — А мы уж верим, не сомневайтесь… Я не знаю, что было в голове у Асми тогда. Но я знаю, как порой он эгоистичен, повёрнут исключительно на своих интересах. Думает в первую очередь о своей выгоде в чём бы то ни было. Но… Он ведь раньше был другим. Думал только о других, а все в итоге от него отвернулись, бросили одного, обозлились на него, несмотря на всё, что было в прошлом. Он чувствует себя преданным, как он может доверять и заботиться о ком-то из нас, когда те, кого он растил и знал с начала существования постоянно норовят всадить ему нож в спину? Но… Вы правы. Он становится лучше. Как и вы. И всё, что нам остаётся, это помочь вам с этим. Помочь доверять — не предавать, помочь простить — показать как.    — Я со всем согласен, — поддакивает сбоку Антон, активно кивая.    Виктор со смеху прыскает, на них глядя.    — Спасибо, — снова благодарит он. — Давайте сменим тему. С Асмодеем мы отношения пытаемся наладить, а лишний раз говорить об этом скорости этого процесса не способствует, так что и не надо. Лучше расскажи, как там твоя книга?    — Ох… Ну, — Арсений вздыхает тяжело, потирает измученно брови. — Я понял, что не переношу редактуру. Мутный процесс. Перечитываешь пять раз один и тот же абзац, и всё равно что-то пропускаешь. Не знаю, как это получается. То ли я невнимательный, то ли меня так засасывает именно в сюжетную составляющую, что я этих опечаток и ошибок не замечаю.    — Хм. Так давай я отредактирую, — предлагает Виктор. — Обещаю не менять ничего в сюжете, не менять ничего, кроме того, что необходимо с точки зрения грамматики и пунктуации. Короче говоря, только редактура, без вмешательства в текст. Я знаю, как страшно свой текст доверить кому-то ещё, можем заключить какой-нибудь письменный договор, если боишься за… О нет, он снова смотрит на меня этими глазами, — стонет Вик, пряча лицо по брови в шарф. — Я не буду твоим отцом, малой.    — Я и не предлагал сейчас, — расплывается в широкой улыбке Арс. — Вы правда бы за это взялись? Сколько я буду вам должен за…    — Ой, угомонись, прошу тебя, — фыркает Виктор. — Я хочу помочь тебе. Деньги я получаю за редактуру энциклопедий. А твою книгу мне самому интересно почитать. Да и, я уже сказал, я правда хочу помочь тебе с этим.    — Я перешлю вам файл сегодня же вечером, — обещает Арсений, радостно светясь.    — Хорошо, — кивает сдержанно Виктор, смотря то на искрящегося от восторга Арса, то на посмеивающегося с него Антона. — Как называется?    — М? — Арсений хлопает глазами как дурачок. Кажется, только делает вид, что этот вопрос не понял или не расслышал.    — Книга, — хмурится Виктор. — Как ты её назвал?    — А… Да, — кивает Арс. — Хороший вопрос, хороший вопрос, — цитирует он Эндрю Гарфилда.    — У тебя до сих пор нет названия книги? — с лицом-кирпичом спрашивает Вик. — А как давно она написана?    — В одинадцатом классе, — шипит сквозь зубы Арс, уводя глаза в сторону.    — То есть, уже больше года как. И до сих пор без названия, — кивает Виктор, продолжая Арсения глазами прожигать.    — Ну не моё это! — всплёскивает руками Арс. — Как вообще это делается?    — Возьми что-то символичное, какой-то предмет, жест, не знаю, — пытается спасти ситуацию Виктор. — При этом, чтобы было понятно, о чём будет книга, хоть примерно было ясно её время действия, например. У тебя же Вторая мировая. Что-то символичное, чтобы интересно и идейно звучало.    — Букет маков? — нерешительно предлагает Арс.    — Это книга про Вторую мировую или ботанический справочник? — дёргает бровью Виктор, не меняясь в лице.    — Проволока из одуванчиков?    — Это альбом Алёны Швец! — взмахивает ладонью Вик.    — Ты слушаешь такое? — удивляется Антон, отчего Виктор тут же краской заливается.    — Это просто… Уровень эрудиции, — начинает юлить Вик. — Если я знаю о чём-то, это не значит, что я фанат этого и…    — Ага. На лице всё написано, — фырчит со смеху Арсений.    — Побольше совести, я просил, — говорит холодно Виктор, расширяя загоревшиеся фиолетовым глаза, резко к лицу Арсения через стол наклоняясь.    — Не делайте так, я просил! — выставляет вперёд ладони Арс, отодвигаясь от Виктора подальше. — Мне надо подумать… Дайте мне пару дней и…    — За год не придумал, а тут придумаешь, — закатывает глаза Вик. — Без давления вообще об этом думать забудешь. Давай соображай, малой. Я пока заварю Антону ещё одну кружку чая.    — А какой у тебя ещё есть? А то клюква кислая пиздец, — тут же вскакивает со стула Шаст, убегая за Виктором на кухню.    — Трава и небо? — громко спрашивает Арсений.    — Очень оригинально, — доносится с кухни. — Сразу аж почитать захотелось. А нет, не захотелось. Даже аннотацию посмотреть желания не возникло!    Арсений поджимает обиженно губы, пыхтит раздосадованно, пересаживаясь на диван, где на его ноги сразу же заползают кошка и пёс. Кажется, они к нему привыкли…    История, которую Арс написал по отрывкам из своих снов... Это ведь была история не только про них с Шастом, это была история про них всех. Про Даню, Серёжу, Диму и Оксану. Про Зохана, которого Арс не узнал в этой жизни и вряд ли узнает уже…    У Арса в его историях было три типа названий. Первый называется «Хоть что-то, лишь бы отъебались». Это название, придуманное на отвали, чтобы быстрее закончить. Оно всегда было максимально простым, и Арс даже не будет отрицать, тупо банальным.    Второй тип названия был «Захуячу отсылку на какой-то типа важный диалог персонажей». Это какое-то словосочетание или целая фраза, которые стали для главных персонажей знаковыми. Это может быть символ их отношений и чувств, метафора к их взгляду на главный конфликт истории, а может быть и просто теми кличками, какие персонажи дали друг другу. Если взять такое, то что это будет за название? «Пёс, Жаворонок, Ласточка и Лебедь»? И что это? Бременские музыканты, блять, или что? Только вместо Трубадура у них старший сержант. Нет. Бред полный.    Третья группа названий для историй у Арсения была «Что-то непонятное, чтобы читатель сам голову ломал даже после прочтения, к чему, блять, это название в истории относится». Была у него история — максимально простая и лёгкая — только вот называлась она «Сингулярность и общепринятый». Это была обычная романтическая история, в которой Арсений не стал раскрывать прямым текстом то, что вкладывал в название. А вложил он в это опять же характеристики двух главных героев. Один из которых был «сингулярным», то есть, единичным, особенным, уникальным, а потому и не вписывающимся в рамки общественности. А второй был «общепринятым», громким и весёлым, умеющим находить общий язык со всеми, казалось бы, таким простым, но за счёт этого притягивал к себе людей сотнями, имел кучу связей и умел найти общий язык со всеми. И встретились они, узнали друг друга и влюбились, всё по классике. Противоположности притягиваются: «Сингулярность и общепринятый».    Все названия, которые приходят Арсению в голову, звучат либо пустыми, либо слишком слащавыми. А это максимально не соответствует атмосфере работы, где Арс пишет о ужасах Второй мировой и не самом романтичном знакомстве прошлых их с Антоном воплощений в той жизни. Может, дело всё именно в этом? В том, что Арс пытается сгладить углы? Он смог себя заставить не бояться того, что там происходило, относиться к этому спокойно, радуясь, что то время прошло и война закончилась. Но людям, которые будут читать его книгу, не нужно показывать даже через название, словно эта книга пропитана какой-то нежностью и заботой. То время, та жизнь, они были не про это. Они были про их сражение, про их боль и попытки выжить. И да, даже на войне жизнь людей не заканчивается, они не перестают скучать, плакать, влюбляться и находить что-то светлое… Светлое внутри них, несмотря на мрак и ужас, происходящие снаружи… Там, за пределами военного госпиталя...    — "За дверью госпиталя", — едва слышно говорит Арсений, но произнесённое им название резонирует отчётливо в тишине дома.    — Другое дело, — улыбается Виктор, выходя с кухни с заинтересованным Шастом, у которого в руках уже дымится кружка чая. — Это рабочее название или оставишь его итоговым?    — Итоговым, — кивает уверенно Арсений.    — Хорошо, — улыбается Виктор, всовывая в руки Арса кружку чая. — Сегодня вечером жду от тебя файл. У глав есть названия или только нумерация?    — И нумерация, и названия, — говорит Арсений. — Там разбито на части, части — на главы.    — Славно, — кивает Вик. — Я постараюсь справится с редактурой в кратчайшие сроки. Если найду какие-то несостыковки, если надо будет что-то у тебя уточнить, если будут возникать какие-то вопросы по сюжету и персонажам, я буду держать с тобой связь, так что следи за телефоном.    — Обязательно, — кивает серьёзно Арсений. — Ещё раз спасибо, Виктор, вы правда очень выручаете.    — Мне в радость, — качает головой Виктор, мягко улыбаясь. — Какие у вас планы на остаток дня?    — Оперу мы уже пропустили. Так жа-а-аль, — тянет саркастично Антон, тут же давясь чаем из-за смешка при взгляде на надутого Арса. — Остался вечер… Я хотел сходить к Позу.    — А я к Андрею, — тут же оживает Арс, вставая с дивана, аккуратно отодвинув от себя питомцев Виктора. — Спасибо ещё ра…    — Завязывай, — строго говорит Вик, пронзая Арсения глазами.    — Да, простите. Мы пойдём, — бормочет Арс, отставляя кружку с чаем нетронутой на стол. — Хорошего вам вечера. У вас всё получится.    — Спасибо вам обоим, что выслушали, — улыбается грустно Вик. — Передайте Андрею мои пожелания скорейшего выздоровления и… Спросите у него как-нибудь ненавязчиво, сможем ли мы с ним снова встретиться, я всё ещё слишком мало изучил его как пророка, ну и…    — Мы поговорим, — усмехается Шаст. — А сейчас нам пора. Не скучайте, — сюсюкается с кошкой и псом Антон, гладя их одновременно по макушкам.    — Шаст, пошли уже, — посмеивается Арс, уволакивая Антона за локоть подальше от животных.    Остаток дня они проводят в больнице с Позом и Андреем. Сизый почти восстановил свой свет, а значит, скоро побочное действие от пребывания в его теле Диббука окончательно пройдёт, и Поз сможет излечить его до конца с помощью способностей ангела. Оставалось только дождаться этого момента, а Андрею дожить до этого. Несмотря на всю помощь медицины, Сизый всё-таки физически угасает. Ткани внутренних органов разрушаются, тело медленно сдаётся. Надо дотянуть…    Андрей рассказывает Арсу о том, что его уволили аж с двух работ. Арсений смотрит на него с неподдельным ужасом, спрашивает, как это вышло вообще. Оказывается, на одной работе Андрей должен был выйти три дня назад с отпуска, но его не было. И его буквально уволили по статье, даже не попытавшись связаться и узнать, куда он делся. Не сильно его ценили на рабочем месте, видать. На второй работе ситуация несколько иная: начальство просто нашло более подходящего на место Андрея сотрудника. Тот, которому не нужен был плавающий свободный график из-за учёбы и отгулы на время сессии. Более «надёжный», как говорит Андрей, выделяя это слово с горечью.    Арсений начинает не на шутку злиться, но Шаст с Позом его быстро успокаивают. Это работа. Ничего личного. Каждый начальник должен заботиться в первую очередь о благосостоянии всей конторы в целом, а не трястись над каждым отдельным человеком. Нет ничего удивительного в том, что они хотели взять человека с постоянным графиком вместо студента… Как бы обидно это ни было. И важно то, что Андрей сам всё это прекрасно понимает.    — А как же деньги, Андрей? — совсем уж грустно спрашивает Арсений, сидя на койке рядом с Сизым.    — Что деньги? — улыбается ломано тот. — Деньги у меня будут. Папа работает, мама тоже устроилась… Будут присылать, сказали, будут помогать…    — И ты не откажешься от этого? — удивлённо спрашивает Арс.    — Я едва окончил первый курс, работая на двух местах. Сутками иногда не спал, Арс. А потом просыпал пары, если не дома, то прямо в аудитории. У меня были проблемы с посещаемостью и материалом с лекций из-за этого. Конечно, деканат проникся ко мне пониманием, и несмотря на пропуски или сон посреди пары, я всё вовремя сдавал, репутация хорошая, но… Так же нельзя, я так не потяну, дальше будет тяжелее. Надо будет делать больше, работа станет объёмнее. Со второго курса мы начнём работать уже непосредственно с материалами, с тканями… Одно дело нарисовать за ночь эскиз костюма, но нормально сшить его за десять часов до экзамена вряд ли выйдет. Мне надо доучиться, Арс, а деньги будут… Пора перешагнуть через себя, да? Нет же ничего такого, что сын получает деньги от своих родителей?    — Ничего такого, — кивает уверенно Арс. — К тому же, — вздыхает тяжело Арсений. — Это мне надо начинать переходить на самообеспечение, мне надо искать работу и переставать быть зависимым от мамы с бабушкой, а вот тебе — наоборот…    — Мне двадцать, — хмурится Андрей. — Я родился раньше, а мать проебала год, когда меня надо было отдавать в школу, не подала документы, и вот я самый старый в своём классе, — бурчит Сизый. — Мы не ровесники, Арс...    — Да я не про возраст, Андрюх, — смеётся тихо Арс. — Я про то, что я всё своё детство, как и полагается, был дитём. Я был ребёнком, когда им надо было быть. А ты был этого лишён. Ты был взрослым… Мама хочет помочь тебе деньгами? Конечно, соглашайся, конечно, это правильно. После всего, что ты сделал для неё, после всего, что было, она должна хоть попытаться быть твоим родителем. Это шанс для вас обоих, Андрюх. Для тебя это шанс отпустить всё это дерьмо, для неё шанс стать нормальным родителем и заслужить твоё прощение. Ты всю жизнь больше был её родителем, чем она твоим. Пришло время и тебе побыть ребёнком, пришло время и ей побыть по-настоящему твоим родителем.    — Да, — выдыхает умиротворённо Андрей, прикрывая глаза. — Побыть ребёнком, — шёпотом повторяет Сизый. — Звучит так заманчиво…    — Вот и заманись, — фыркает Арс, закатывая глаза. — С первой зарплаты куплю тебе комп.    — Сдурел??? — тут же возмущается Андрей, распахивая глаза.    — Ты всю нашу жизнь не позволял мне дарить тебе подарки ни на какие праздники! — всплёскивает руками Арсений. — Считай, это будет за все те года праздников, что ты был гордым упрямым козлом, который не давал мне дарить подарки!    — Если ты правда это сделаешь, я тебя тресну, — предупреждает хмуро Андрей. — У меня есть ноут, не надо мне ничего, — бурчит он.    — Хм, а что если скинуться на плейстейшн? — предлагает Шаст.    — А я бы купил телек, — пожимает плечами Дима.    — Вы совсем с катушек слетели??? — шипит на них Андрей.    — Будем заваливаться все к нему, чтобы смотреть фильмы на огромной плазме, — подначивает сильнее Дима, с усмешкой глядя то на возмущённого Андрея, то на веселящегося Антона.    — И в «мортал комбат» рубиться, — поддакивает Шаст. — Вот и решили.    — Отключите мне ИВЛ, — бубнит Андрей, пытаясь дотянуться до провода, подключающего аппарат искуственной вентиляции лёгких.    — Я тебе отключу! — подпрыгивает на месте Поз, тут же шлёпая Андрея по ладони. — А ну пригвоздите его к кровати, а то у него ещё мозг не восстановился, — командует Дима, глядя на прошлые воплощения Андрея, которые разбрелись по углам комнаты.    — Стейтфилд, — останавливает за локоть лорда Антон.    Стейтфилд останавливается испуганно на месте, замирает под тяжёлым взглядом Шаста, как оленёнок в сфере фар.    — Я хотел поговорить, отойдём немного.    Шаст оттаскивает Стейтфилда за руку в угол палаты, тот выглядит напуганным, пусть и пытается это спрятать. Но Антон успел этого Адриана узнать, знает он, что отведённый в сторону взгляд — это не про высокомерие, а про испуг и сильное волнение.    — Арсений рассказал мне о том, что было, когда они проникли в сознание Андрея. Сказал… Ты спас его от Диббука там, — говорит как можно тише Антон. — В последнее время всё сводится к тому, что судить тех, кто рядом, надо не по старым поступкам, а по последним. Да, ты заложил Сеню тогда, ты предал нас, обрёк её на смерть… Но я не знал, до сих пор не знаю мотивов твоего поступка, не знаю, что… Почему всё обернулось именно так. Ты был нашим другом, мы тебе доверяли, — эти слова режут Стейтфилду раскалённым ножом по сердцу. — И… Ты знаешь, теперь знаешь, что в моём доме, в моей коллекции есть твой револьвер. Я хранил его не из памяти о том, кто предал, не для того, чтобы держать в голове жажду мести и расплаты. Я помню, как пуля этого самого револьвера спасла от верной смерти меня и Диму. Я помню, как ты вытащил нас из настоящего ада, помог сбежать. И… Наверно, у тебя были причины поступить так, как ты поступил, я не знаю, действовал ты под чьим-то давлением, угрожал тебе кто-то, поверить в то, что ты просто продал нас — не могу. У лорда Стейтфилда никогда не было проблем с деньгами… Я не хочу сейчас слушать твои оправдания, наверно, боюсь, что они мне не понравятся, я лишь хотел сказать… Оставим это в прошлом, там, где это и произошло. Там этому и место. Ты спас Арса, ты его защитил, ты ему помог. Вот, что сейчас важно. Кто знает, был бы он здесь, если бы ты там не напал на Диббука, — Шаст вздыхает тяжело, глядя за плечо Стейтфилда, где Андрей и Арс с чего-то громко смеются. — Он здесь… С ним всё в порядке, и за это я тебе благодарен. А остальное уже неважно. В целом, — улыбается грустно Антон, прикрывая глаза. — Я хотел сказать, что прощаю тебя.    Шаст смотрит на Стейтфилда, который выглядит до того уязвлённым и ошарашенным, что в груди больно становится.    — Теперь, пожалуйста, прости себя и ты, — говорит тихо Антон, сжимая плечо. — Перестань ссориться с Андреем, с другими вашими версиями, презирать самого себя, ты вредишь этим не только себе, но и им. Помоги ему выкарабкаться, научи его денежным штучкам, — посмеивается Шаст. — Только законным, — серьёзно добавляет он. — Ваше существование, ваша связь между собой должна стать вашей силой, а не отравой. Мы друг друга поняли?    — Да, — кивает шокировано Стейтфилд, не в силах от мягко улыбающегося Шаста отвести взгляд. — Я постараюсь сделать всё, что в моих силах.    — Именно у тебя это значит, что сделано всё будет в лучшем свете, — усмехается одобрительно Антон, в последний раз сжимая чужое плечо, а после уходит говорить с Позом.    — Ты выглядишь, будто сейчас расплачешься, — с ухмылкой подмечает сбоку Бирен, поправляя на ремешке висящую на плече лютню.    — Я и правда сейчас расплачусь, — неожиданно отвечает лорд.    — Твою мать. Вот и поговорил с Плаксой, вот и поговорил, — лепечет ошарашенно Андрэ. — Альварес, у нас повышенный уровень тревоги, а ну иди сюда, старый хер!    — Мне всего-то восемьдесят три!    Буквально через неделю Андрей наконец полностью восстанавливает свой свет. Его душа полностью очищается от пагубных последствий влияния Диббука. Дима, как только это замечает, ощущает, не медлит больше ни секунды, исцеляет Андрея, приводя абсолютно каждую систему его организма в норму.    Смотреть на Сизого становится намного легче, не вырывается тяжёлый вздох из груди при взгляде на его побелевшее лицо и круги под глазами. Больше нет кашля и тяжести в теле, нет боли от каждого прикосновения. Он наконец может вдохнуть свободной грудью.    Поз выписывает его из больницы, сам возвращается в отпуск, а Андрея возвращает домой и остаток лета проводит с ним в Омске.    Шаст с Арсом по окончании своего отпуска в Испании возвращаются к делам насущным. Виктор отредактировал книгу, Арс бы, конечно, назвал это иначе: Вик вылизал её до блеска. Шаст подкидывает Арсения в Омск, где у него есть незаконченные дела, а сам возвращается к работе, буквально сразу утопает в выставках Пушкинского музея и Эрмитажа.    Дома у Арсения оставалось два незаконченных на его взгляд дела. Первое: попрощаться и почтить память дедушки. Они долго говорят с бабушкой на кухне, у Арсения сердце срывается в пропасть, когда он видит, как впервые за много лет бабушка плачет. Когда на кухню приходит мама, вернувшаяся с рабочей смены, она начинает плакать тоже. Арс успокаивает их, не используя при этом и части своих способностей, только объятиями и словами пытается их утешить. Гладит их по плечам, заваривает чай. Впервые он чувствует, что это именно им сейчас нужна его помощь и забота, а не наоборот. И это ощущается, как никогда, правильно.    Они посещают могилу дедушки, приводят её в порядок, даже садят какие-то суккуленты, на чем настояла мама. Бабушка рассказывает о том, как дедушка ухаживал за ней в молодости. Как, вернувшись с Испании, он всё чаще оказывался у них дома в гостях, но всегда только как друг, боялся сделать первый шаг, а когда сделал, бабушка ему отказала. Она боялась, что ничего не выйдет и это только разрушит дружбу между ними. И лучше уж так, разбить сердце, но оставить в памяти последними воспоминания о том, как славно они дружили. Только вот дедушка с таким развитием событий был не согласен, продолжал пытаться, настаивать, год буквально к бабушке с цветами ходил, лишь бы та сходила с ним в кино и на вечерние танцы.    Она рассказывает это с такой умиротворённой улыбкой на лице, пока мама вовсю корпит над посадкой у могилы цветов, а Арсений помогает ей, не забывая при этом расспрашивать что-то новое о том времени у бабушки.    Когда заканчивают с работой и просто сидят у надгробия, бабушка начинает говорить с дедушкой, рассказывает о том, какой Арсений молодец и какой он теперь большой… Тут уже не хватает Арса, он пытался не заплакать так долго, как только мог, но в итоге слёзы брызнули из его глаз на словах «Если бы ты только мог увидеть, как он стал на тебя похож...».    После кладбища они сидят дома на кухне до самой полуночи. Выпивают даже немного, рассказывая весёлые истории с тех времён, когда Арс был ещё совсем ребёнком. Арсений чувствует себя максимально комфортно, чувствует тепло и счастье. Он дома.    С небольшим отклонением от запланированного времени Арс возвращается в Питер. Он хотел начать работать с самого первого числа августа, но возвращается в город только четвёртого, несмотря на всю скорость перемещений по тени Антона.    Дома Арс в первую очередь прибирается, вытирает накопившуюся за это время пыль, пылесосит и моет полы, Шаста он отправляет за продуктами — бабушка поделилась с ним одним рецептом, и Арсу не терпится испытать свои возможности. Не знает он, насколько выйдет у него приготовить борщ так вкусно, как это получается у бабушки, но попытаться стоит.    Они с Шастом оба пытаются. И получается даже что-то съестное. Не так вкусно, как у бабушки, но для первого супа, сваренного Арсом, более чем хорошо. В целом, Арсений с Антоном итогом своей кулинарии довольны.    Уже завтра с утра Арсений должен быть в издательстве, у него собеседование в одиннадцать с тамошним боссом. Арс, когда узнаёт, что собеседовать будет глава издательства, хмурится озадаченно, спрашивает у Антона, который понимает в этих вопросах точно побольше него, спрашивает, не должны ли собеседованиями заниматься другие люди? Те, что в отделе кадров или что-то в таком роде.    Антон кивает с улыбкой, говорит, что в большинстве мест оно, конечно, так. Но этот человек, с которым Шаст лично знаком, «немного» повёрнут на качестве сотрудников, на их способностях. И оценить это качество, как он считает, по-настоящему может только он. Другими словами, этот парень живёт по принципу «хочешь сделать хорошо — сделай это сам». Так что пусть Арсений не удивляется и не пугается, особенно не пугается, если тот будет давить. Шаст не знает, как лучше сделать, стоит ли сразу спросить про публикацию книги, а может, пока попридержать коней и поработать хоть до конца лета в редакции, заработать репутацию, так сказать. Арсений обещает, что не будет с порога кричать, что у него своя книга, которую обязаны распечатать, будет действовать по ситуации. Шаста такой ответ более чем устраивает.    Антон окончательно успокаивает Арса, заверяет, что завтрашний день пройдёт как надо, Арсению вообще не стоит переживать. Во время этого разговора они пьют чай, а затем по очереди наносят визит в ванну (да, так официально).    Несмотря на все рациональные убеждения Антона в том, что Арсу завтра нужно рано встать, тот уламывает его на секс. Хотя «уламывает» очень громко сказано, потому что Шасту самому хочется до безумия. Они трахаются полночи, не раз меняясь ролями и сменяя позы. Ощущается это наконец правильно, а оттого приятно настолько, что удовольствие в первые их разы не идёт ни в какое сравнение с той эйфорией, какая есть сейчас. Наконец всё встало на свои места.    С утра Арсений чуть не просыпает из-за бурной ночи будильник, выключает его, собираясь продолжить спать, но Шасту удаётся Арса растолкать, разбудить и чуть ли не на руках донести до издательства, в котором Арсений будет собеседоваться.    Уже возле кабинета, в который Арс должен зайти, он начинает давать заднюю. Он слышит, как орёт на кого-то за дверью мужской голос, ругая с насмешкой банальность и непродуманность какой-то идеи, тупость персонажей и их шаблонность. Арсения начинает мутить, он говорит Антону, что лучше это всё отложить в долгий ящик и вообще… Шаст не даёт уйти. Заталкивает Арсения в кабинет, из которого выходит побледневшая девушка. Арс чувствует себя так, словно его впервые привела на прививку мама.    — Привет, Энтони, — посмеивается Шаст, держа крепко за плечо Арсения, который выглядит так, словно вот-вот сорвётся с места и убежит. — Зачем людей пугаешь?    — Шаст, — кивает приветственно Энтони. — А что мне сделать, если она переписывает уже в пятый раз, оставляя при этом образ героини а-ля Белла из «Сумерек»??? Мышь слепая, крыса тупая.    — Это про Беллу, я надеюсь, а не про ту бедолажку? — усмехается Антон.    — Ничего личного. Я просто хочу качественную историю, а не слизанную аналогию с изменёнными именами главных героев. Неужто я так много прошу?    — У тебя… Ладно, неважно, — качает головой Шаст. — Это Арс. Арсений. Вы списывались. Я тебе о нём рассказывал, поговори с ним спокойно, пожалуйста, у него это в первый раз.    — Ага, понял, буду нежным, — закатывает глаза Энтони. — А теперь оставь нас одних.    Шаст улыбается подбадривающе Арсу, шёпотом говорит ему, чтобы не волновался, но если вдруг этот сумасшедший выкинет что-то странное, пусть Арсений кричит — Антон за дверью. Шаст-то, конечно, шутит, только вот Арса это пугает ещё сильнее, вот ведь… Надо было ляпнуть. Антон заверяет, что всё будет хорошо, Арс даже чувствует, как пытается осколок успокоить его.    После неуверенного кивка Арсения Шаст всё-таки выходит из кабинета, садится на скамейку на коридоре возле двери. Его выставили, чтобы провести собеседование, беседу, без его ушей, но… За счёт кошачьего оборота Антон не только видит в темноте, но и слышит прекрасно. А потому он может уловить каждое слово Энтони за дверью, каждый его вопрос и каждый ответ Арсения.    Арс хорошо держится, говорит складно, как и всегда в общем, а отсылки, от которых, Антон боялся будут проблемы, наоборот в разговоре с Энтони показывают его широкое ознакомление с самыми разными историями. Причём, ознакомление далеко не поверхностное. Арс демонстрирует и знание историй, и знание об авторах этих историй. Юлай такой же, а потому его быстро в отсылки Арса затягивает, и уже через пять минут адекватного собеседования Шаст слышит, как два этих фанатика выдуманных историй обсуждают Гарри Поттера и «Лето в пионерском галстуке». М-да…    Голос Арсения уже давно не звучит напуганным, скорее, вовлечённым уж слишком. Конечно, его успокоили разговоры о других историях, конечно, блять. Господи Боже… Ай!    — Пойдём, — слышится за дверью голос Энтони, который встаёт из-за стола и движется в направлении двери. — Я покажу, где тут будет твоё рабочее место, там познакомлю тебя со старшим редактором, он назначит тебе сенсея на месте.    — Всё прошло как надо? — деланно любопытствует Шаст, делая вид, что не слышал, конечно же, ничего из разговора за дверью.    — Замечательно, — кивает уверенно Юлай. — Скажи честно, в какой момент ты превратился в курицу-наседку, Шастун?    — Прошу прощения? — усмехается с вызовом Шаст.    — Мальчик не маленький, справится без тебя тут, я его уже сегодня могу поставить на обучение, получается, на стажировку, ты с ним собрался работать тут? Неужто выставки кончились?    — Ничего у меня не кончилось, — бурчит надуто Шаст, глядя на усмехающегося Энтони. — Арс…    — Я справлюсь, — кивает заверительно Арсений, светясь от пят до макушки. — Я потом тебе напишу, хорошо? Иди по делам, меня не жди.    — Ладно, — кивает Шаст, пряча облегчённый выдох от вида расслабившегося и обретшего веру в себя Арса. — Дела есть. Тогда до вечера?    — Да, — улыбается солнечно Арсений. — Удачи.    — Оставь себе, — посмеивается Антон. — Тебе она пригодится сегодня больше, — машет он рукой, уже плетясь по коридору к выходу.    — Мутите? — без предисловий решает уточнить Энтони.    — Кто? Что? — хлопает глазами Арс, заливаясь краской.    — Ага, по лицу вообще ответ не понятен, — закатывает глаза Юлай, тут же усмехается и утаскивает Арсения в отдел редакции.    Вот так Арсения в начале августа затягивает в работу. Сказать, что он доволен собой — ничего не сказать. Сказать, что Шаст им гордится — промолчать.    Август для них проносится довольно быстро, для других же из них растягивается, но не в плохом смысле этого слова, а скорее как мёд тянется сладко и беспечно.    Даня наконец находит в себе силы обговорить с Асми то, что обговорить хотел уже давно. И если в первый раз, думая поднять эту тему, Поперечный сомневался, боялся, что ответ Асмодея его ранит, сейчас он спрашивает об этом абсолютно спокойно.    — Помнишь, я хотел поговорить с тобой кое о чём? — с расслабленной улыбкой на губах спрашивает Даня у Асми, когда они выгуливают в парке одним солнечным утром Ракету.    — Это… Тот вопрос с ответом, с которым ты можешь либо принять окончательно всё, что у нас происходит, либо послать меня куда подальше? — нервно прочищая горло, уточняет Асми. Даня кивает. — Ты сказал, что у меня будет время подумать, сейчас в этом ничего не изменилось?    — Если тебе будет нужно время — конечно, — кивает Даня с улыбкой. — Но после всего… Мне кажется, ты ответишь сходу. В любом случае, Асми, если и нет, если надо продумать всё как следует, поверь, для меня это не будет значить ничего, кроме как того, что ты отнёсся к этому с присущей тебе ответственностью.    — Не тяни. У меня уже ладони вспотели, — смеётся тихо Асмодеус, пытаясь волнение спрятать.    — Мой контракт, — говорит тихо Поперечный, замечает, как Асми весь вытянулся по струнке. — Он теперь у тебя, ты владелец моей души, причём не понятно как Высший или как Верховный, словно бы этой перекупкой моей души сломали всю привычную иерархию, но это сейчас неважно, не об этом… Я хотел поговорить про сроки. У меня контракт на пять веков, ты знаешь, — по голосу Дани слышно, что нервы тоже ни к чёрту. — Пять веков, и пусть от них ещё… Даже половины первого века не прошло, говорить об этом, наверно, ебать как рано, но я бы хотел, потому что… Блять, Асми, я не переношу, знаешь, неизвестность или какие-то неточности, я бы хотел обговорить это с точки зрения моего ощущения и взглядов на будущее.    — Хорошо, — нерешительно соглашается Асмодей. — Я слушаю…    — Я начну с того, что охуеть как не хочу снова становиться вестником Смерти, не хочу, блять, снова друзей хоронить и это всё… Не хочу, Асми, — говорит шёпотом Даня, чтобы их не услышали другие гуляющие собачники. — Новых жизней с абсолютным обнулением памяти и пройденного пиздеца не хочу. Забывать вот это всё не хочу. Уверен, что Арс с Шастом тоже не хотят, но им это всё как будто только на пользу, каждая новая жизнь учит их чему-то, новые приключения, мать их… А у меня что? Вечно только хороню всех, кто меня защитить пытается и это не перерасти никак, потому что это клеймо, которое мне на душу поставили. И пока она у тебя, моя душа, пока она не со мной, мне не нужно больше их хоронить. А ещё мне не придётся ничего забывать. Это так нелепо… Я продал душу за то, чтобы меня убили с расчётом от памяти избавиться, получилось, охеренно хуёво, но сейчас всё наоборот, я не хочу «умирать», потому что не хочу забыть ни единого момента. В тот раз доверился паранормальной херне в виде Гропиуса, в этот раз доверяюсь паранормальной херне в виде тебя, и ощущение, будто я становлюсь на одни и те же грабли… Как там было? «Только идиот может становиться на одни и те же грабли и ждать другого результата»? Вот я, видимо, и идиот, впрочем, это я и так знаю…    — Рыжик, — выдыхает поражённо Асми, во все глаза на Даню таращась. — Ты сейчас говоришь о том, что не избавиться от контракта хочешь, а продлить его со мной?    — Блять, именно это я и говорю, — фырчит Даня, краснея ушами и щеками. — Ты часто ведёшь себя как мудак редкостный, но за время нашего общения стал мудаком куда меньше и… Кто знает, может, ещё пару веков и окончательно тебя сделаю выносимым?    — Вот же придурок, — посмеивается радостно Асмодей, облегчённо выдыхая. — Я абсолютно точно «за», — урчит он, сгребая сзади Даню в объятия, прижимая его спиной к своей груди. — И тебя я тоже смогу сделать выносимым. Я уже чувствую, насколько тебе легче вспоминать всё после групповых терапий.    — Так это их заслуга, а не твоя, — бурчит смущённо Даня.    — А кто тебя на них отправил???    — Да я шучу, Асми, успокойся, — смеётся в голос Поперечный. — Возможно, когда-то мы остоебеним друг другу так, что будем пытаться друг друга убить, но… Там видно будет, да?    — Не попытаемся, — заверяет с улыбкой Асми. — Значит… Уже сегодня вечером можем переписать контракт? Продлить сроки?    — Не совсем так, — задумчиво тянет Даня, разглядывая Ракету, который что-то откапывает под деревом. Даня надеется, что не труп. А что? Лос-Анджелес всё-таки…    — А как?    — Давай установим в контракте плавающие рамки? Типа, ну, если это возможно. Сделаем так, чтобы мы могли в любой момент разорвать контракт, только по осознанному желанию нас обоих, а до разрыва контракт хоть вечность может держаться.    — Хм, тебе это ничего не напоминает? — ухмыляется куда-то в макушку Асми.    — Нет, а что? — хмурится Поперечный.    — Не оговорённый срок действия, разрыв в любой момент по осознанному согласию двух сторон, — тянет с улыбкой Асмодей. — Рыжик, ты меняешь демонический контракт на брачный.    — Блять, — Даня пыхтит в собственные прижатые к лицу ладони, щёки горят, но Поперечный прочищает горло, поворачивается к Асми и старается поддать себе максимально уверенный вид. — Ну и чё? Сбежишь от изменения одного слова?    — Ты такой милый, когда смущаешься, я-то не сбегу, а вот тебе бы советовал, а то у меня…    — Если тебе не жалко людей, — шипит Даня, отклоняясь от нависшего над ним Асми. — Хоть пса моего пожалей, ты же успел с ним подружиться. Ракета, ко мне! — командует Поперечный, а пёс прибегает с каким-то пакетиком в зубах. — Что это, эй, бля, ну отдай, — фырчит Даня, вытаскивая из зубов Ракеты пакетик. — Охуеть, закладку нашёл, ты ж моя ищейка, — посмеиваясь, принимается нахваливать пса Поперечный, усевшись рядом с ним на колено, а пакетик отдаёт пока Асми. — Ты ищейка, да? Хороший мальчик… Что за запах? — хмурится Даня, оборачивается к Асми, смотрит во все глаза, как у того в пальцах догорает остаток пакета с травой.    — Если увижу ещё когда-нибудь вас с этой гадостью, — предупреждает Асми, сверкая на сжавшегося Даню и скулящего Ракету глазами. — Вы оба будете постоянно гулять в намордниках, услышали меня?    — Да это всего-то травка была…    — Сегодня травка, завтра кокаин, — холодно говорит Асми. — От наркотиков же так много пользы, что ты сейчас таким разочарованным выглядишь? А на спине у тебя рисунок с формулой морфия, наверно, от очень хорошего события в последней жизни остался, да, рыжик?    — Да понял я, понял, — скулит в тон псу Даня, чувствуя, как от раздражения Асми начинает гореть полоса рисунка вокруг шеи. — Никаких наркотиков, даже самых безобидных, только обычные сигареты, табак и виски, да?    — Пока, — выразительно говорит Асми. — А однажды и от этого вылечимся.    — Я уже хочу подать на развод…    Несмотря на все эти пререкания, и, казалось бы, открытое манипулирование с нотками диктатуры, Даня отчётливо чувствует страх за него. Да, Асми всё ещё покровитель похоти, не умеющий показывать нормально любовь, неловко обнимающийся и совершенно не имеющий понятия, как правильно и здорово проявлять заботу (особенно о людях вроде Дани), но у Асми есть прогресс на лицо. И однажды, Даня уверен, он научит Асмодея, как правильно проявлять любовь и заботу, не отравляя её тотальным контролем и манипуляциями. Но это проект весьма долгосрочный… А сейчас Поперечный рад и тому, что есть сейчас.    Кроме того, что Даня сам ходит на групповые терапии с ветеранами войны в Ираке, он не перестаёт и сам быть психологом, для кого-то в кабинете: как для Шаста, а для кого-то за его пределами, как для Асми и… Арсения. Арс всё чаще начинает с ним говорить открыто, делится какими-то своими переживаниями, комплексами, но при этом каждый такой разговор не превращается реально в сеанс, нет, у них удаётся удержать настроение дружеской беседы. И потом, когда они заканчивают говорить, оба чувствуют себя заряженными.    В последнее время они часто собираются в клубе у Асми вечером, точнее вечером в Питере, а в клубе Асми это ранее утро, благодаря чему тут и нет людей, спокойно и не шумно. Это место становится для них неким знаковым, здесь они переживали и победы, и поражение, над баром позади Даниной спины, пока тот делает какие-то коктейли, можно увидеть висящие на стене четыре серебряные маски — их трофеи со сражения с языческими богами. На столе, да вообще по всему бару теперь можно увидеть какие-то царапины и выбоины — следы от пребывания здесь Диббука, который настроил всех друг против друга…    Здесь Шаста накрыло злостью и у него возросла скачком пустота внутри. И вспоминать об этом так странно с учётом воцарившегося сейчас внутри спокойствия и баланса… С тех пор, когда они разобрались с Диббуком, а потом Арсений доверился Шасту окончательно, с тех пор у Антона внутри изменилось что-то: пустота внутри словно бы разделилась наполовину, не было больше такого, что она на сто процентов тёмная масса, которая стремится, либо выплеснуться, сжечь палящим Солнцем всю планету, либо наоборот поглотить всё вокруг как Чёрная дыра. Нет, две крайности нашли в Шасте равновесие. Одна половина стремилась отдавать: она помогала другим, выручала и спасала. А вторая половина брала то, что было нужно самому Шасту. И произошло это именно потому, что сам Антон изменился, перестал бросаться из крайности в крайность, нашёл свою золотую середину, сгладил углы. Не поддавался больше ярому эгоизму в виде неутолимой жадности, острой ревности и собственничества. Но и не делал себя мучеником, думал теперь и о себе, о своих желаниях и интересах. Нашёл баланс.    Единственные, кто откололся, как казалось, от общей компании, были Поз и Андрей. Те остаток лета провели в Омске, Андрей думать забыл о работе с учёбой, ангелы к нему больше не приходили, отпуганные тогда в больнице Салазаром. Это, конечно, ненадолго, в следующем месяце наверняка появятся снова, будут показывать пророчества, но Сизый хоть отдохнет и окончательно придёт в себя к тому моменту.    А сейчас он может полностью уделить своё время тому, что ему нравится: семье, сбору и засушиванию цветов и трав, рисованию и… Ну, конечно, Позу.    У дней Андрея появляется некое расписание, но куда более приятное, чем было в течение этого года, когда весь его день разбивался буквально на «учёба, работа, работа, кровать, учёба, работа». Сейчас его расписание нравится ему куда больше. С утра, наконец высыпаясь нормально, а не просыпаясь от кошмаров с прошлых жизней или отрывков видений, он встаёт, чапает неспешно на кухню, заваривает всей семье кофе и чай, готовит маме с папой завтрак, провожает их на работу и тут же связывается с Позом, пишет, что «на базе чисто, ангел может не прятаться». И Диму это веселит каждый чёртов раз. Впрочем, как и Андрея.    Пару часов они сидят дома, Поз читает какие-то книги, Андрей заполняет свои скетчбуки, на страницах которых всё чаще появляются зарисовки читающего Димы. Иногда они садятся на диване и смотрят какой-то фильм, прошлые воплощения больше не рвутся на свет, только подсматривают светлячками, за Позом подсматривают, конечно. Андрею от этого неловко, но совсем немного — он подсматривает ровно так же.    После обеда Дима перемещает Андрея в лес или поле, и всегда до безумия красивые пейзажи выбивают из груди Андрея довольный восторженный вздох. Чего он только с Позом за последнее время не насмотрелся. И Доломитовые Альпы, и Гавайские острова, и ущелье Ванонта, и национальный парк Банф в Канаде.    Каждое из этих мест славится по нереальному красивой природой, и здесь тихо так, что можно услышать собственное ускоренное сердцебиение. Здесь так красиво и необычно, что возникают сомнения, не перенёс ли Поз вообще на другую планету…    В последний свободный летний день, после которого Андрею надо будет садиться на поезд и ехать в Питер, потому что скоро начнётся учёба, Поз перемещает их в национальный парк Йохо, в Канаду. Дима рассказывает, что на языке местных народов, то есть, индейцев, «Йохо» означает «впечатлять». Андрей может только соглашаться: с Позом, с индейцами, с названием этого места — здесь на самом деле впечатляюще красиво.    Они гуляют по лесам национального парка, здесь ничего собирать нельзя, сбор растений и прочего запрещён, ведь большая часть того, что здесь произрастает, находится под опекой охраны природы. Впрочем, когда Андрей находит в лесу большую поросль жёлтых ветрениц, даже мысль о том, чтобы сорвать один цветок, кажется преступлением.    Через пару часов они сидят обедают в домике у озера, он здесь специально для посетителей парка, чтобы те могли передохнуть от прогулки, согреться, если гуляют в непогоду, ну и банально перекусить. Даже здесь людей мало, но даже редкое тихое жужжание тех, кто здесь сидит, после блаженной тишины леса заставляет Андрея поморщится.    — Я так, того и глядя, только усугублю твою непереносимость шума, — посмеивается Дима, уводя Андрея в самый дальний угол столовой; располагаются за угловым столом. — Вытягиваю тебя в самую глушь, отвыкнешь от цивилизации.    — Я бы с радостью от неё отвык, — улыбается Андрей, оставляя на вешалке рядом со столом коричневую джинсовку.    После того, как у них принимает заказ официантка, они, сидя напротив друг друга, молчат, смотрят в окно на озёра и отражающиеся в них горы с треугольниками елей.    — Домик у озера, — с тихим вздохом говорит Андрей, плавно переводя взгляд к Позу. — Мне правда жаль, что с твоим домом всё… Вот так вышло, Поз.    — Мы уже говорили об этом, — качает головой Дима, переводя спокойный взгляд на Андрея, успокаивает его одной лишь улыбкой.    — Ну да… Говорили. Но можно же и повспоминать что-то лишний раз, — Сизый пожимает плечами немного нервно. — Я, конечно, говорю об этом так… Нарочито спокойно, но на самом деле меня трясёт от одного лишь воспоминания.    — Андрей.    — Нет, послушай, — перебивает Сизый, ловя руку Поза на столе, тупит глаза в столешницу. — Большую часть времени я не видел того, что происходит снаружи, видел отрывки через связь с прошлыми воплощениями, потому что они… Они со мной связаны сознанием, а Диббук их иногда выпускал, а иногда и они сами выходили на свет, чтобы лучше его контролировать. Большую часть происходящего я лишь слышал, но и то… Словно бы я был под толщей воды, а на поверхности играет телевизор с неисправным динамиком — вот так слышал.    Поз смотрит на держащие его ладонь пальцы Андрея, у него руки дрожат, как и ресницы на опущенных веках, если вглядеться в его лицо.    — Я пришёл в себя, когда они убили себя, там… Возле руин твоего дома. В первый раз пришёл в себя там, — шепчет едва слышно Сизый. — Я видел их тела, Стейтфилда, Ирен, Альвареса, Бирена… Они лежали на земле, пропитываясь изнутри заразой, чем-то очень тёмным и… Да, они ослабили тогда Диббука, но ослабили и самих себя, я увидел, как они в последний раз вздыхают и растворяются во тьме. Всегда — в свете, а тогда — во тьме. Я думал, всё кончено. А когда в голову врезались последние воспоминания, когда до меня дошло, где я и что за обломки там горят, когда вернулись отрывки о том, что последним сделал Диббук… Я думал, у меня прямо там сердце разорвётся от боли и ужаса. Этой ежесекундной слабости хватило, этого мимолётного испуга хватило, чтобы потерять снова контроль, он перенёс из последних сил нас в то место, где держал Лесю с Ирой. Но я не мог продолжать находиться под водой, увидев, вспомнив… Поняв, что он с вами сделал. И я начал сопротивляться. И я, конечно, рад, что с вами всё оказалось в порядке, что вы все уцелели, но… Так страшно никогда в моей жизни не было.    — И не будет, я надеюсь, — улыбается успокаивающе Поз, сжимая чужие дрожащие пальцы. — Просто рассказывай мне, что собираешься делать, прежде чем влезать в какие-то глупости.    — Так же неинтересно, Поз, — с весёлым прищуром говорит Андрей, тут же смехом заливается, когда Дима замахивается на него ложкой. — Понял я, понял.    — Неинтересно ему, — фырчит Поз. — Ну-ну. А насчёт дома, — становится серьёзным Дима, — не переживай, отстроим, будет как новенький. Зар, вон, уже взялся за проектирование. Я попросил его о некоторых изменениях, так, давно хотел ремонт сделать, но всё не находил времени. Теперь думаю, что и хорошо, что не сделал, а то было бы обидно после ремонта-то… — Поз прикусывает язык, видя, как у Андрея грустнеют глаза. — Херня это всё. Все живы, а это главное, — говорит твёрдо Дима. — Так хоть сделаю наконец всё, как хотел. Спальню свою хочу на первом этаже, музыкальную комнату Шаста, если ему приспичит опять у меня сочинять, перенесу в подвал, а то весь лес пугает, гитарист несчастный, — бурчит Поз, а Андрей наконец улыбается, смеётся даже. — Веранду, теплицы с табаком оставлю как были, — добавляет он чуть позже.    — Потому что они тебе нравились, какими были? — с хитрой улыбкой интересуется Андрей. — Или потому что я сказал, что они нравились мне?    — Интересно, — тянет задумчиво Поз, переводя взгляд к окну. — Вот если я исчезну сейчас, как ты до России добираться будешь?    — Я понял тебя, — бурчит Андрей, тут же втыкаясь взглядом в свою порцию, которую принесла официантка. — Поз, а у тебя нет пледа?    — Э… Нет? У меня же ничего с собой нет даже, где у меня он может быть, в кармане?    — Блин, а ну ладно, на рубашку тогда.    — Что на рубашку? — хмурится непонимающе Поз, разглядывая жующего Андрея.    — На травке хочу полежать во-о-он на том холме, — говорит Сизый, указывая глазами на вид из окна.    — Пфх, жуй давай, — прыскает со смеху Дима. — Если спрячемся от всех лишних глаз, — шёпотом добавляет он, — могу устроить тебя на своих крыльях, они уже больше пледа будут.    — Отдавлю, — краснея и отчего-то закашливаясь, буркает Андрей.    — Ну-ну, — хмыкает Поз, осматривая скептично остро выпирающие под тонкой рубашкой плечи. — Сколько ты собрался сейчас вот таких порций съесть, чтобы столько веса набрать?    — Не начинай, — вздыхает страдальчески Андрей, закатывая глаза.    — Для твоего роста и возраста…    — Поз, — перебивает Сизый. — Я сейчас хочу быть здесь с тобой как со своей родственной, а не как со своим вечным врачом, понимаешь, м? — Андрей смотрит коротко на Поза, тот аж застыл весь. — Окажи уж эту услугу и засунь медицинские рекомендации куда подальше, не надо сейчас об этом. Лучше расскажи, как там дела у остальных сейчас, ты-то с ними общаешься, а я немного выпал.    — Да я тоже, — смущённо говорит Поз. — Я в последнее время только с тобой тусуюсь.    — И как это ощущается? — с тихой улыбкой говорит Андрей. — Надеюсь, совесть не грызёт? С такой ответственностью во всех жизнях, взял да и только со мной теперь.    — Ой, заткнись, а, — фырчит на него Поз. — У всех всё хорошо, так что всё нормально.    — Так как это чувствуется, Поз?    — Чувствуется… Правильно.

***

   Плавно текут дни последней недели лета. Арсений большую часть времени на работе. Шаст проводит выставки, в субботу даже удаётся затащить к себе Арса и провести выставку для него. Арсений не врал, когда говорил, что ему будет сложно сконцентрироваться на искусстве рядом с Антоном. Всю выставку смотрит на него больше, чем на висящие на стенах музея картины. Всё стреляет в Шаста горящими глазами, а у того, впервые за всё время работы, выученная на зубок программа вылетает из головы, он начинает путаться в именах и датах, стилях и направлениях живописи, едва ли находит в себе силы закончить эту проклятую экскурсию, после чего, не говоря ни слова, утаскивает Арса к себе домой и едва ли даёт Арсению одуматься после перемещения, как затягивает его в жадный напористый поцелуй.    Так Арсений узнаёт, что у демонов всё-таки не железная выдержка. А ещё узнаёт, что трахаться на столе правда не очень здорово для спины…

***

   Начинается первая неделя учёбы. С утра Арс в институте, потом садится за редактуру очередной статьи от издательства, едет её одобрять, возвращается домой, где его встречает Антон с готовым ужином. Так начинают течь дни: в приятной бытовой идиллии и такой же неожиданно приятной загруженности.    Андрей тоже возвращается в Питер. Арс заделал себе неоднозначную привычку являться каждую субботу к Сизому в гости. И не то чтобы Андрей против, ему просто страшно, что Арс делает это из вины, из-за того, что тогда наговорил ему Диббук и он сам, мол, Арс о нём целый год не вспоминал. Тогда это всё звучало так, словно бы Андрей обвиняет Арсения в том, что тот не был рядом, словно бы именно из-за этого всё и пришло к тому, что Сизый отдал своё тело Диббуку.    Когда Андрей решается поднять эту тему, Арс отвечает честно. Он говорит, что не без этого, не без памяти о тех словах, но точно не из вины. Скорее, из любви и ответственности. Надо вспоминать о близких не только в те моменты, когда у них что-то случается. При этом, говорит Арсений, вот такие посиделки с Андреем, а иногда и с Олесей вместе на кухне Сизого, заряжают их всех.    Леся делает им на регулярной основе расклады на картах, и что-то уж подозрительно слишком, но постоянно выходят из колоды карты с хорошим значением. Всё у них получится, всё у всех будет хорошо, все всего добьются, аж до паранойи всё это доводит. Леся видит, как недоверчиво на неё смотрят Андрей с Арсом, смеётся с них, крутя пальцем у виска.    — Вы параноики, — смеётся с них Олеся, пряча свои карты в коробочку.    — Ну, как есть, — пожимает плечами Андрей. — Недоверие часто было отличительной чертой что меня, что Арса в разных жизнях. А ты вот как к этому пришла вообще? К астрономии и Таро, я имею в виду.    — Так получилось, — пожимает плечами Леся. — Я с детства была этим окружена, в моей семье в это верили, вот так и получилось. Да и мне всегда хотелось верить во что-то волшебное, и я верила. И не прогадала же, — улыбается солнечно Леся.    — Да уж, не то слово, — усмехается Арс. — Знаешь, Лесь… Я рад, что в тот день я попал именно к тебе, а не к какой-нибудь бабке в бусах.    — Я тоже рада, что ты не попал к бабке в бусах, — расплывается шире в улыбке Леся. — Столько принёс в мою жизнь, — вздыхает благоговейно она. — Столько новых знаний, приключений, ну и… Проблем, не без этого, — Андрей с Арсением только смеются с этого. — Новых знакомств… Близких, друзей.    — То, что ты с кем-то задружилась, это твоя заслуга, а не моя, — смущается Арс. — Ты потрясающая, люди к тебе тянутся. Ты весёлая, классная, красивая.    — Ты всё ещё гей? — прыскает со смеху Олеся, припоминая Арсу его же фразу.    — Да, точно да, — высоко поднимая брови, заявляет Арсений, выставляя вперёд ладони.    — Не, не гей, — качает головой Андрей. — Шастосексуал.    — Ой, блять, идите вы оба нахер, — фырчит громко Арсений, когда Андрей с Олесей заливаются смехом. — И вообще, — тянет вдруг Арс, — кто бы говорил.    — О чём речь? Шастосексуалов больше нет, — заверяет Андрей.    — Да-а-а, но вы-то с выбором пассии тоже хороши. Ладно ещё Поз с Андреем, родственные, канонично и всё такое, но ты-то, Ле-е-есь, — растягивая слова, чуть ли не напевает Арс, медленно поворачивая голову к Олесе. — Салазар, серьёзно?    — Я же говорила, что мне нравятся мужчины постарше, — фыркает Леся, откидывая назад прядь чёрных волос.    — Кто ж знал, что насто-о-олько постарше, — всё не унимается Арсений, пытается Олесю в краску вогнать, но не получается от слова совсем. — Ему же… Сколько ему? Он ровесник самой Смерти.    — А я человек с её даром, вот и сошлись, — пожимает плечами Олеся. — Немного… Грустно от осознания, что в следующей жизни я его не вспомню, а он…    На кухне повисает тишина. Они все так или иначе об этом задумывались. Зар, Даня, Асми, Бельфи, Гавриил, Смерть. Они будут забыты.    Арсений смог придумать, что делать им с Шастом, но не думать о том, как будет по Антону скучать Салазар, у него не получалось. Они ведь так прикипели друг к другу за это время, Шаст так привязался к нему… И для него будет непомерно грустно, наверно, даже больно, прощаться с Салазаром, но после перерождения у него эта боль пройдёт, исчезнет вместе с памятью. А вот Зар будет жить ещё долгие века, тысячелетия, помня о Шасте, о том, как они были близки и сколько значили друг для друга. Наверняка Салазар будет за Антоном приглядывать, Арс в этом не сомневается даже. И как это будет? Будет ли Зар лишь тенью передвигаться за Антоном и прикрывать его ото всех бед? Или может будет притворяться человеком и держаться рядом как друг, не раскрывая о себе ни толики правды?    — Это всё погано… — вздыхает тихо Андрей. — Но думать об этом нет никакого смысла. Не нам уж точно. Те, кто останутся с памятью, им это решать, как и что будет. Мы не должны их ни о чём просить, потому что это будет восприниматься как последняя воля. Нет. Они сами должны принять решение, сделать так, как им будет лучше. А мы… Так или иначе, но мы справимся, мы всегда справлялись, лучше или хуже. Я знаю, как жестоко это может звучать…    — Нет, это не звучит жестоко, — качает головой Леся. — Это звучит реалистично, ну и прагматично, не без этого. Я ни за что не стану просить Зара продолжать за мной присматривать, оберегать меня в следующих жизнях, не забывать и так далее. Кто я такая, чтобы так привязать его к себе? А потом ещё и разбить ему сердце, ведь… Однажды меня не станет. Нас всех не станет, а они будут продолжать жить. И я хочу, чтобы каждый из них продолжал жить, а не существовать, выполняя данные нам обещания, выполнять уже даже не с нами, с другими…    — Звучит, как тост, — оскаливается весело Поперечный, выходя из тени.    — Да у тебя всё как тост звучит, — усмехается Арс.    — Да-да, кому-то лишь бы нахряпаться, — подхватывает Леся.    — Ведьма, опять посраться хочешь? — ухмыляется Даня.    — Давай, попробуй со мной поругаться после того, что я скажу, — тянет высокомерно Леся, рассматривая деловито свой маникюр. — Сегодня я закончила чинить твоего мустанга, ковбой. Завела его, м, ревёт как лев, ни дрожи, ни тряски, движется плавнее весеннего ветра. Добавила пару модификаций, теперь его не заносит так ужасно на поворотах, меньше вероятность свернуть себе шею на перекрёстке. Ну что? Посрёмся?    — Не-не-не, давай лучше засосёмся, — восторженно лепечет Даня. — Правда на ноги его поставила? Правда завёлся? Рычит???    — Как лев, — повторяет с усмешкой Леся, смотря с переполняющим самодовольством в искрящиеся глаза Дани.    — Они ведь это про байк, да? — нерешительно уточняет шёпотом Арс, Андрей только ладони выставляет, качая головой.    — Хэй, Андрюх, — Даня хмурится уже привычно, когда Андрей вздрагивает от обращения Поперечного к нему. — Как твои раны? Я имею в виду, от прошлых воплощений?    — Поз всё исцелил, давно уже, — выдавливает из себя Сизый.    — Жаль, что не может исцелить абсолютно всё, да? — усмехается горько Даня, намекая на травмы Андрея отнюдь не физические. Тот его понимает, тупит глаза в стол. — Зато она с этим поможет, — говорит Поперечный, кладя на стол перед Андреем какую-то визитку, стукает два раза по ней указательным пальцем. — Часть компетентности и профессионализма хорошего психтера в том, что ты должен понимать, что есть те, кому именно ты не поможешь сам, и я понимаю, что не помогу тебе. Твоя проблема… Я в этом некомпетентен, и то, что я сказал, было не тем, что тебе должен был сказать специалист. Я не шарю в этой теме, Андрей, так что вот, да, — неловко откашливается Даня, снова стуча пальцем по визитке. — Она пиздатый специалист, не знаю её лично, но наслышан. Бесплатный доктор при какой-то там клинике, недалеко, буквально четыре станции на метро от твоего дома. Вот, — Даня шмыгает носом нервно, отступает от стола. — Ты уж прости, я… Оказывается, тоже к чему-то могу оказаться неготовым, мне стыдно за тот проёб, правда. И единственное, как я могу искупить перед тобой вину, это не продолжать пытаться с тобой работать, пытаясь доказать что-то себе и продолжая травмировать тебя, потому что совершенно не в теме и без опыта. Единственное, как я могу искупить вину, — это отдать тебя тому, кто реально шарит и поможет тебе. Мне жаль, что я не могу сделать этого сам, но доказывать что-то, ломая тебя... Я не настолько гордый уёбок.    — Ты вообще не уёбок, Дань, — грустно улыбается Андрей, подбирая дрожащими пальцами со стола визитку. — Ты хороший… Спасибо, я попробую, — даёт слово Андрей, пряча визитку в грудной карман клетчатой рубашки. — Посидишь с нами? Мы тут все непьющие, стараемся не загрязнять поток, но посплетничать — тоже ведь классный способ расслабиться, — с улыбкой и толикой провокации в голосе тянет Андрей.    — Посплетничать, значит, — хмыкает Даня. — Подслушал вчера один разговор Асми с Бельфегором… Коро-о-оче…

***

   После этого вечера в приятной компании ребят Арсений возвращается домой приятно уставшим. Даня предлагал подкинуть их всех по домам, Леся согласилась на быстрый демонический лизинг, а вот Арс с улыбкой отказался. Он хотел пройтись по уже ночному Питеру, проветрить голову…    Когда возвращается домой, Шаста всё ещё нет. Тот сегодня весь день с Заром, помогает там с очередными артефактами для аукционов. Арсений знает, что, стоит Антону закончить, он сразу явится к нему. Так и случается.    Арс целует его коротко в щёку в приветствии, отходит сразу заварить на кухню Шасту чай. А тот молчит.    — Антон? — зовёт нерешительно Арсений, рассматривая, чуть хмурясь, Шаста, упавшего на диван. — Всё нормально?    — А? Да-да, нормально, — отрывисто говорит тот, коротко в глаза Арсению смотря, но тут же утыкается каким-то пустым взглядом в пол.    — Что случилось? — уже начинает открыто беспокоится Арс, подсаживаясь к Шасту под бок. — Ты выглядишь… Словно в каком-то аффекте.    — Приятно знать, что ты и без способностей меня так считываешь, — усмехается горько Антон, переводя пустой взгляд на Арса. — Но «аффект» — это не то слово, Арс. Я в ахуе.    — Что случилось? — хмурится сильнее Арс, сжимая бережно в своих руках ладони Шаста. — Что-то с Заром? С работой? Или что? Не говори, что Зар нашёл новые приключения на свою уже не пернатую задницу…    — Нашёл, — кивает отстранённо Антон. — Ещё как нашёл. Я сегодня впервые встретился с тем демоном… Ну, который у Зара новый.    — Тот, от которого проблемы? — обеспокоенно спрашивает Арс.    — Да, — медленно кивает Шаст. — Я его увидел сегодня впервые, и сразу стало понятно, почему от него так много проблем…    — Это… Какая-то знаменитость с раздутым самомнением? — предполагает Арс.    — Хуже.    — Проблемный знак зодиака? Или с цветом души связано?    — Нет… Хуже.    — Ты меня пугать начинаешь, Шаст…    — Это подросток, Арс.    — Чего??? — Арсений вылупливается поражённо на Антона, который кивает медленно, оставаясь с пустым взглядом, которым буравит тумбочку под телевизором. — Как подросток?    — Не знаю, сам в ахуе, — выдыхает долго Шаст, прикрывая глаза. — Подросток. Пятнадцать лет отроду, блять. Какой-то дитёнок без матери из семьи пьянчуги, который его избивал. Я, конечно, знал и продолжаю знать Зара, и понимал, что его новый демон — какой-то очередной страдалец. Зар же у нас — мать Тереза, мать его… Всех бедных и обделённых под свои раненные крылья собирает, но это… Я не знаю, что-то меня это из колеи выбило, Арс.    — Я понимаю, конечно, выбило, — лепечет Арсений, укладывая Шаста головой к себе на колени и принимаясь гладить его по волосам. — Что у Зара в голове было?    — Он рассказал, он теперь от меня ничего не скрывает, прямо отвечает в кои-то веки, — шёпотом говорит Антон. — Сказал, просто на зов пришёл, а когда увидел мальчишку, хотел… Хотел сначала уйти, но понял, что придёт кто-то другой. Подумал, что может прийти кто-то из разряда Гропиуса и… Пизда мальчонке. Ну, Зар и начал его отговаривать. А этому только слезу пустить стоило, чтобы Зара уломать… У него срок в два века, но от него уже так много проблем… Вот Зар о нём подумал, а он о Заре? Почему не слушается? Теперь понятно, мало того, что подросток, а это уже клеймо, так у него ни понимания ответственности, ни знания благодарности. Думает, что все ему обязаны, несмотря на то, что это Зар его из задницы вытащил. Я с ним поговорил, ты ему слово — он тебе десять в ответ. Начал говорить, что хотел он не этого, хотел силы и независимости, хотел мести отцу, а мало того, что у него сейчас силёнок мало, демоном же недавно стал, так он ещё и жалуется, мол, я думал, у паранормальных весело и интересно будет, а я тут одними скучными дедами окружён, — бурчит Шаст, прикрывая глаза, когда пальцы Арса начинают нежно оглаживать кожу за ухом.    — Скучные деды, — повторяет Арс. — Так теперь называется наша команда?    — Ага, походу, — усмехается тихо Шаст. — У Зара куча дел, у него силы продолжают восстанавливаться после той истории с Диббуком, а этот мальчишка постоянно его подставляет. Я сегодня целый день с ним провёл, блять, в моём контракте не было графы о том, что я буду нянькой, но я ж ничего не говорю, почему бы и ему перестать показывать свою независимость и упрямство? Все силы из меня высосал. Ни уважения, ни понимания, ни сочувствия, — бурчит Антон. — Но… Кажется под конец дня он стал меньше хамить мне, — подмечает меж делом Шаст. — Кажется, он начинает пропитываться ко мне… Если не уважением, то хотя бы симпатией.    — М, нашёл себе найдёныша? — посмеивается тепло Арс. — У любого мандалорца должен быть найдёныш, которого он сделает своим учеником.    — Я никогда не был любителем вселенной «Звёздных войн», — фырчит Шаст. — Мне только Чубака нравился, и всё.        — Ну, а теперь у тебя есть малыш Грогу, от которого много проблем, но если ты будешь продолжать ему помогать и приглядывать за ним, он наверняка ответит тебе тем же, — с мягкой улыбкой мурлычет нежно Арсений.    — Тебе просто нравится этот типаж персонажа, да?    — Какой типаж? — деланно удивляется Арс, будто бы не понял, что Антон имеет в виду.    — Мужик, потасканный жизнью, берущий под своё крыло потерявшегося, напуганного пиздюка, — вздыхает Шаст. — Типа Геральта, взявшего Цири, — принимается перечислять Шаст, загибая пальцы. — Джоэла, привязавшегося к Элли. Мандалорец с Грогу. Хорхе из «Бегущего в лабиринте» с Брендой…    — О, кстати, ты знаешь, что у актрисы Бренды фамилия Салазар? Роза Салазар?    — Тему-то не меняй, — фырчит Шаст.    — Ну, может, и нравится мне этот троп, — бурчит Арс. — Может это что-то подсознательное из-за ушедшего отца, вот меня и прельщает этот сюжет, я не знаю, — пожимает плечами легкомысленно Арс. — Но я бы посмотрел, как бы ты воспитывал найдёныша, который становился бы плавно твоей копией.    — Леся была права? — чуть удивлённо спрашивает Антон, распахивая веки. — Любимая категория в порно: «дэдди-кинк»???    — Ну, вообще, Леся почти всегда права, если ты ещё не понял, — улыбается шире Арс.    — Мне бы себя до конца воспитать, а потом уже за других браться, — вздыхает Шаст.    — Не знаю, почему, но я прям завёлся от этой фразы…    — Арс, ну блять!    — Писатели, что с нас взять, — пожимает плечами Арсений, после чего сразу же набрасывается на Шаста с глубоким требовательным поцелуем.    Даню, вернувшегося домой, в тот вечер отчего-то разбирает ужасная икота.

***

   Начинается вторая учебная неделя. Сказать, что Арсений в ахуе, это… Это вообще…        — Простите за опоздание, — чуть ли не в пол кланяется мужчина, забежавший в аудиторию. — Клянусь богом, я вообще не опаздываю обычно, но я заплутал в ваших коридорах, я надеюсь, что потом мне тут устроят нормальную экскурсию, — после этих слов Арсений ловит многозначительный взгляд, намекающий, что ждут этого именно от него. — Ваша бывшая преподавательница, которая должна была вести эту дисциплину, внезапно вспомнила о том, о чём мечтала в далёком детстве, не знаю уж, как так вышло, — посмеивается мужчина, поправляя серый шарф у горла. — На этом курсе я буду вести у вас теорию и историю медиа, и что-то ещё… Секунду, — он роется в бумагах на столе. — Тц, куда же… А! Теория массовых коммуникаций. Точно. Ну что же, приступим, тема…    — Простите, а как вас зовут? — интересуются в один голос сидящие рядом с Арсом Мягкова и Складчикова.    — Точно. Забыл, простите, я только вчера в город приехал, такой рассеянный, давно не выбирался, да и в Питер к тому же… Виктор. Виктор Харитонович Брагинский, — улыбается солнечно Вик, принимаясь включать компьютер и проектор.

***

   — Вы совсем спятили??? Что вы тут делаете??? — шёпотом спрашивает Арсений, подлетев к Виктору после пары.    — И тебе доброе утро, малой, — усмехается Вик, закрывая открытые файлы на компьютере. — Я подумал, что гонять каждую неделю твоего несчастного демона из Питера в Воронеж — это какое-то насилие над личностью. А я же взялся за твоё обучение, слово дал. Вот и держу. Так ты всегда будешь на виду, в любой момент смогу передать тебе какие-то доп материалы, да и приглядеть, чтобы ты со своей компанией не вляпался в очередную историю. Надо приглядывать друг за другом. Ты не рад меня видеть?    — Да я в ахуе, — всплёскивает руками Арс.    — Пожалуйста, тут, в институте, поосторожнее с такими выражениями, и по имени отчеству меня называть введи в привычку, — улыбается Виктор, выключая компьютер.    — А как же дом??? Кошка с псом?    — Остались на тётю Ульяну и Нику, они обещали присмотреть за ними до лета, — успокаивает Виктор. — Я купил квартиру, нашёл работу… Так удачно сошлись…    — Да-да, конечно, — фырчит Арс. — Скажите честно, это ведь благодаря вам Екатерина Владиславовна вспомнила какие-то мечты из детства?    — Ну…    — Виктор, — строго говорит Арс, но ловит такую же строгость в ответ в голубых глазах. — То есть, кхм, Виктор Харитонович.    — Я немного помог ей это вспомнить, — кивает Виктор. — Не волнуйся, я не угрожал ей, не промывал мозги. Просто увидел, что у неё есть мечта, которую она откладывает уже тридцать лет. Тридцать!    — И что там за мечта? — сдаётся Арс, тяжко вздыхая.    — Посмотреть Францию, — расплывается в улыбке Вик. — Я одолжил ей немного денег, надеюсь, она не захочет возвращаться до конца твоей учёбы, останется в Париже.    — Виктор! — осуждающе восклицает Арс. — Виктор Харитонович! — догоняет его уже на коридоре.    — Да всё с ней нормально будет, — фырчит Виктор, кутаясь лицом в шарф.    — Вы должны аудиторию закрыть, — прыскает со смеху Арс.        — А…    — У вас хоть образование педагога есть? — с насмешкой спрашивает Арсений.    — Нет, но лучше никому об этом не знать, — шепчет быстро Виктор, закрывая на ключ аудиторию.    — А как вас вообще..?    — У меня есть определённые способности в убеждении, — усмехается Вик, коротко сверкая на Арса фиолетовым светом глаз.    — Я окружил себя бунтарями и преступниками… — лепечет Арсений, смотря в спину уходящего Виктора. — Это же наверняка незаконно… Это же… Мама, кем я себя окружил?    — Ты где застрял??? — спрашивает сбоку Ира Мягкова. — В столовку идёшь?    — Ир… Вот как часто тебя тянет на философию преступления?    — У нас, чё, новая дисциплина? — хлопает глазами Вика, подтягиваясь к этому диалогу.    — Да нет, просто для рассуждения…    — Мне этого дерьма в одиннадцатом классе хватило, когда я с поддельным паспортом покупала себе сиги и пиво, — пожимает плечами Ира.    — А я купила себе права, — усмехается Вика.    — Блять, а у меня в окружении хоть кто-то законопослушный есть??? — взывает Арсений, ускоренным шагом направляясь в столовую.

***

   — Вижу учёба уже в разгаре? — с улыбкой спрашивает Поз, оставаясь стоять в дверях комнаты, прижавшись плечом к косяку.    Он смотрит заинтересованно на Андрея, у которого изо рта торчит несколько булавок, которыми он подкалывает какую-то ткань на манекене.    — Ничего не говори, — предупреждает резко Поз. — Вдохнешь булавки ещё, блять, какого хера ты вообще их в губах держишь, небезопасно нихера, — всплёскивает руками Поз. — Дай заберу, буду подавать.    Андрей мычит что-то возмущённо-протестующе, не вынимает булавки изо рта и Поз запоздало понимает, что у него сейчас обе руки заняты, одна подкалывает, а вторая придерживает ткань на талии манекена. Позу бы дождаться, пока у Андрея одна рука освободится, но об этом подумать не успевает, сам тянется к губам Сизого, вытаскивает оттуда булавки аккуратно. Андрей смотрит на него такими глазами, будто Поз тут начал домогаться. Это вгоняет в краску слишком резко и неожиданно сильно.    — Я просто… Не подумал, прости, — тут же извиняется шёпотом Поз, чувствуя как на кончиках пальцев горит жаром ощущение чужих мягких губ.    — Да ничего, я просто испугался немного, — выдавливает из себя Андрей, возвращаясь к работе, а щёки у него горят, не отставая от алой ткани, которую он подкалывает.    — Это что такое будет? Какое задание? — пытается разрядить обстановку Поз, отходя от греха подальше от Андрея на пару шагов.    — Платье… Просто платье, задумка и идея свободные. Что хочешь, то и вкладывай, — шёпотом отзывается Андрей. — Я… — он тянется за булавкой, выставляя ладонь в сторону Поза, а тот просто берёт его за руку. — Дим, — прыскает со смеху Андрей. — Булавка.    — А, да, точно, кхм.    Диме хочется упасть в тень. Не так, как это делает обычно Даня: эффектно, пафосно и понтово, салютуя от виска с усмешкой, — нет, Позу хочется упасть туда от стыда и смущения. Грохнуться в неё и не вылазить оттуда вечность.    — В губах как-то привычнее, удобнее, — с улыбкой говорит Андрей. — Если бы просить, чтобы кто-то подавал, надо было, я бы просто запряг в работу своих ребят, — намекает на прошлые воплощения Сизый. — Они в последнее время удивительно сговорчивы. Не орут постоянно, не ссорятся между собой, не провоцируют друг друга на драки. Мне даже стало приятно находиться в их компании.    — И тем не менее, когда я пришёл, ты был один, — немного хмурясь, говорит Поз.    — Ну да, если тебе нравится чья-то компания, это же не значит, что ты с ними постоянно хочешь быть, а я и так с ними… Двадцать четыре часа в сутки в одной голове, — тянет Андрей, обходя манекен с другой стороны. — Да и… Как бы приятно с ними сейчас ни говорилось, я сейчас работаю, а их разговоры меня отвлекают.    — И со мной разговоры наверняка тоже, но ты не прогоняешь, хоть и занят. Продолжаешь терпеть? Я думал, мы…    — Не надо, Поз, — посмеивается Андрей. — Не провоцируй меня на признания и откровения из разряда «твоей компании я всегда рад».    — Я вовсе не… Я лишь хотел узнать, что ты не продолжаешь себя изводить своей вежливостью, — немного поражённо договаривает Дима, пока последние слова медленно доходят до мозга. — Прямо всегда?    — Что?    — Прямо всегда рад моей компании?    — Ты же сказал, что не провоцируешь на признания? — усмехается Андрей, щуря на Поза хитро глаза. — Как дела у остальных? — решает сменить тему на более безопасную Сизый.    — Всё ещё не в курсе… Всё ещё общаюсь только с тобой.    — И не надоело ещё? — смеётся тихо Андрей, отходя на несколько шагов от манекена, чтобы посмотреть издалека, всё ли получается как надо и выглядит согласно эскизу.    — Нет, не надоело. А тебе?    — Чего ты вечно на меня стрелки переводишь? — усмехается Андрей, усаживаясь на полу своей мастерской, прикладывается к бутылке с клюквенным морсом.    — Потому что вечно этого не делал, — фыркает Дима, усаживаясь на полу рядом с Андреем, оставляя булавки на стуле возле манекена. Сизый смотрит с открытым вопросом, хмурится, не понимая, что Поз имеет в виду. — Во всех жизнях я… Знаешь, я проявлял к тебе неравнодушие, заботу. Может, это и выглядело всегда как медицинский надзор, но я вкладывал в этом именно что собственное беспокойство за тебя. Но как бы я ни волновался за тебя, чтобы ни говорил, это вызывало раздражение, и я не решался спросить, что ты думаешь об этом всём, потому что, очевидно, тебя это только бесило.    — Это не так, — тихо отвечает Андрей, закручивая крышку бутылки, отставляет её в сторону. — Их бесило то, что, как им казалось, ты имеешь над ними власть. Они думали, что твоя забота сродни клетки для них, вот они и скалили зубы, пытались из клетки вырваться. Но на самом деле они загоняли себя этим в темницу. В том плане, что… Они прогоняли тебя от себя. Единственного человека, который вне зависимости от обстоятельств оставался на их стороне. Но они этого боялись, их слишком часто предавали, Поз… Такая привязанность к кому-то была самым настоящим ночным кошмаром для них.    — И для тебя?    — Мы уже говорили об этом, — вздыхает Андрей. — Мне страшно доверяться, страшно открываться. Но с тобой мне спокойно.    — И это пугает? То, как со мной спокойно? — хмыкает грустно Дима, тупя глаза в пол.    — Пугало. Сейчас — нет. Не пугает, — качает головой Андрей. — Какая-то рациональная часть меня, начинает бить тревогу время от времени. Хотя, может, как раз-таки иррациональная, ведь довериться тебе было бы самым разумным решением. И… Я его принял. Понять бы, что из этого выйдет, — усмехается тихо Андрей. — Иногда мне начинает казаться, что Диббук ушёл не один, а со всеми нашими тараканами, словно бы впитал в себя нашу боль и страхи. Но не все. Но даже того, что он забрал, хватило мне, чтобы сейчас вот так спокойно и открыто… Говорить с тобой, сидя посреди мастерской, — улыбается солнечно Андрей, смотря Позу в глаза.    — Зачем ты это сделал? — нерешительно спрашивает Дима. — Зачем впустил его в себя?    — Ты знаешь ответ…    — И тем не менее, — качает головой Поз. — Я всегда знал ответы на вопросы, почему ты делаешь что-то. Но никогда не решался спросить прямо, знал, что не ответишь.    — А сейчас, думаешь, отвечу?    — Чувствую, — кивает Поз. — Чувствую, что ответишь. Так зачем?    — Я всегда был твоим искуплением, мы уже говорили об этом, — шепчет Андрей, подтягивая к груди колени, прячет в них своё лицо. — Призрак бы не отстал от тебя до конца времён, если бы не… Если бы ты не получил искупление. Суметь спасти того, кто принял не ту сторону из собственных убеждений. И да, у нас с Катей всё по-разному, как ты подметил, нет у нас совсем ничего общего, — выдавливает с какой-то досадой Андрей. — Но я всё же смог избавить тебя от призрака, от той вины. Это сработало. Ты не дал тьме забрать окончательно, был рядом, и я даже не умер, — усмехается горько Андрей. — Поставил меня на ноги, помог от последствий избавиться. Искупление, Поз.    — Ты мог умереть, — едва слышно говорит Дима.    — Да, я в курсе, — пожимает немного легкомысленно плечами Сизый, выпрямляясь, вздыхая тяжело. — Но не умер же. Каждый из нас потенциально может оказаться мёртвым в любой день. Подавиться чем-то, оказаться сбитым машиной, словить, не знаю, инфаркт.    — Это совсем другое, — качает резко головой Поз. — Это всё несчастные случаи. А ты осознанно пошёл на то, что могло привести тебя в могилу. Для того, чтобы мне помочь? Чтобы от призрака избавиться? Ты не зелёная душа, Андрей.    — Ну да, — хмыкает Андрей. — Жёлтая. И что? Наплевать теперь на того, кто дорог и… Пустой разговор, что сделано, то сделано, обсуждать что-то постфактум — бессмысленно, — Андрей прикусывает губу, косится нервно в сторону, пытаясь с Позом глазами не пересечься.    — Вы совсем не похожи.    — Да, ты уже говорил, — закатывает глаза Андрей.    — Она приняла решение, наплевав на всё, наплевав на нас и наши слова, а ты сделал всё это с одной лишь целью, думая в первую очередь обо мне. Я не верю, что цвет души может как-то характеризовать человека, как не верю особо в типы темперамента, да простит меня Гиппократ, в знаки зодиака не верю, тем более. Я привык наблюдать за людьми, анализировать их через поступки и внутренний рост, а не вешать на них какие-то ярлыки. Я никогда не ставил крест на людях, даже когда они ошибались раз за разом.    — Наверно, поэтому мы и родственные, — улыбается грустно Андрей. — Потому что мы ошибались не раз… Не два и даже не десять.    — Так почему бы не начать делать всё правильно?    — У всех своё понятие «правильного», Поз. И слишком часто моё правильно не сходится с вашим. С твоим.    — Почему тебе так нравится сушить цветы и наблюдать за пчёлами, почему такая любовь к травяным чаям и мёду? — спрашивает как будто невпопад Поз.    — Что? Причём здесь это вообще??? — учащённо моргает Сизый, смотря недоверчиво на Диму.    — Почему тебе нравятся травы и мёд, украшения из смолы и минералы?    — Я не…    — Просто ответь, — настаивает Дима. — Почему именно это? Ты бы мог сбросить всё на папу, будто он привил тебе любовь, но там ведь только ромашка и мёд. А сушить травы, изучать их, — Поз видит, как резко Андрей зажмуривается, как становятся влажными ресницы под зажмуренными веками, но не уступает. — Пчёлы, мёд, травы, их свойства и методы использования, минералы, украшения из них. Почему, Андрей? Почему именно это?    — Ты на меня давишь…    — А если перестану, ты сам мне никогда на это не ответишь? Почему именно эти вещи, Андрей? Что тебя в них так заинтересовало, почему ты так от них стал зависим?    — Альварес, — выдавливает из себя глухо Андрей, зажмуривая сильнее глаза. — Адриан Альварес. С момента возвращения всех воспоминаний, я пытался стать похожим именно на него. Пытался… Стать его копией.    — Почему? — спрашивает Поз куда мягче, улыбается с толикой сочувствия, смотря во влажные карие глаза.    — Потому что он был единственным, с кем из нас у тебя были хорошие, да где там хорошие… Самые настоящие семейные отношения… Потому что он был единственным, кто смог тебя не прогнать, смог остаться с тобой до самого конца, — сбито говорит Андрей. — Я видел, как он собирал с тобой травы и вы сушили их возле дома Арсения, Шаст зарисовывал их в свой блокнот, а пока Арс писал их свойства, ты играл с котами у дома… Ты собирал камни, потому что верил, что у них есть какие-то целебные свойства, — продолжает Андрей тихо. — Я подарил тебе подвеску с янтарём, ты выглядел таким счастливым от одного камушка, и обнимал так крепко… Зимой половина трав у вас с Арсением уходила на то, чтобы вылечить меня от простуды, потому что вечно меня скашивало болезнью в начале зимы. Сколько бы ты не отпаивал чаями для поднятия иммунитета, всё равно болел и… Никогда бы не признался, но болеть нравилось, потому что это была единственная возможность, почувствовать у себя на лбу твои губы… Я хотел стать его копией, хотел, чтобы было так же, когда я снова встречу тебя. Чтобы всё сложилось, как у тех Адриана и Димитрия, чтобы так, а не как у Стейтфилда, Иллер и всех остальных, хотел так, а не снова… Я хотел стать его копией, потому что его ты любил.    Андрей прячет стыдливо лицо в ладони. Надо же было так… Как мальчишка расплакался под конец, сорвался. Хотел он прочувствовать жизнь без ответственности, но вот так плакать перед Позом, признаваясь в том, что тянуло вниз сердце всё это время, в его планы не входило.    — Я их всех любил, — шёпотом говорит Поз, смотря с улыбкой на Андрея, тот смотрит на него так удивлённо, что не прыснуть со смеху не получается. — Что? Правда. Каждого из них… Всем сердцем. Как бы они ни были невыносимы, как бы ни хотелось иногда придушить их подушкой, я их любил. Без исключений. И… Поверь мне, тебе вовсе не нужно становиться копией кого-то, чтобы… — Поз вздыхает судорожно, отводит смущённо взгляд в сторону. — Чтобы я любил тебя. Слышишь? — шёпотом зовёт Дима, присаживаясь на колени напротив Андрея, пальцы его в свои руки ловит.    — Правда?..    Выходит уж совсем нерешительно, неуверенно и боязливо, но улыбка Поза снова-таки успокаивает, заставляет смущённо улыбнуться в ответ.    — Правда, — шепчет Поз, прижимаясь тепло губами ко лбу.

***

   У Арсения сегодня выходной. Андрей написал, что его дома сегодня не будет, у него образовались ни с того, ни с сего какие-то планы, так что Арс пусть тоже свои выходные спланирует как-нибудь без визита к нему. Арсений на это фыркает почти высокомерно, говоря, что у него вообще-то своих дел куча и вообще забот по горло. Тут же интересуется, куда Андрею так резко понадобилось и когда вернётся и расскажет им с Лесей, в какие приключения вляпался в этот раз. На это ему в ответ прилетает только растянутое нараспев весёлое «Пока-а-а, А-а-арс-с-с», и звонок обрывается. Ну вот. Теперь Арсу интереснее в разы.    У Шаста на этот день стоит какая-то выставка, субботы у него всегда довольно загруженные, так что Арсений его не беспокоит. Он отправляет на почту главы редакции исправленный текст очередной статьи, едва ли не подпрыгивает от сообщения от Энтони, где тот пишет, что скоро у Арса и первая зарплата будет на этой работе. Не просто на этой работе, поправляет мысленно Арс, это его первая зарплата в жизни и ощущается это с таким восторгом и предвкушением! Арсений, сколько бы там денег в итоге ни вышло, будет скакать от радости по всей квартире — это он знает наверняка. Как знает и то, что будет хвастаться всем, с кем общается, абсолютно не думая о том, что многие в его окружении получают совершенно другие деньги, рядом с которыми ЗП Арса будет копейками. Это неважно. Главное, Арсений в этом уверен, они будут радоваться вместе с ним и гордиться за него.    Пока Шаста нет дома, Арсений уже по привычке прибирается в квартире, готовит обед, одновременно с готовкой переговариваясь по громкой связи с мамой, а потом с бабушкой. Начал звонить им на каждых выходных, за что получает отдельную дозу похвал от бабушки. Вот такая у Арса зависимость, видимо.    После окончания дел по дому Арсений просматривает все накопившиеся за неделю сообщения. Много чего было написано в разных группах с учёбы, но в основном ничего важного. Дальше — переписка с Виктором, который прислал ему новые материалы и написал, что встретятся в следующую субботу, будет новый урок практики, на котором Арс попытается держать человека в любой названной Виктором эмоции больше одной минуты. Одна минута — звучит мало, но Арсений уже знает по прошлому уроку, насколько тяжело внушить человеку не мимолётную мысль, а полноценную эмоцию. Намного сложнее, чем осколку Шаста внутри себя. В разы сложнее.    Следующие две переписки — это Вика и Ира, которые накидали мемов, заспамили чаты по самое не могу. После них Арсений натыкается глазами на сообщение Дани, который ненавязчиво спрашивает, не знает ли Арс, пошёл ли Андрей к тому самому специалисту, которого Поперечный порекомендовал. Вот чёрт. И правда. С того момента уже почти две недели прошло, а Арс так и не знает, а может… Может, именно это и есть дело Андрея, из-за которого он не смог сегодня принять уже привычно в гости Лесю и Арса? Арсений спросит об этом как-нибудь, чтобы это не выглядело так, что он на Сизого давит…    Ещё в чатах Арс находит сообщения от незнакомого номера, он хмурится озадаченно, рассматривая девушку на фотографии, у них даже есть что-то в переписке. Девушка кажется Арсению смутно знакомой… А когда Арс читает сообщение от неё, понимает, что это та дама, которая обронила возле Исаакия сумочку, и Арсений сфотографировал её с Шастом, когда тот поднимал аксессуар этой девушки. Она присылает ссылку на свой инстаграм, точнее на сам пост, где она с разрешения Арсения и Антона опубликовала фото. Арс просматривает фотографии и сразу же лезет в комментарии почитать, что там пишут. Конечно, добрая половина облизывает Шаста. Арс хмыкает весело, читая какую-то хвалебную оду, посвященную Антону, посмеивается себе под нос. Да, Шаст и правда вышел здесь очень хорошо, но это не сравнится с тем, какой он в жизни.    — Надеюсь, ты с таким лицом не обо мне думаешь? — усмехается Шаст, выглядывая из прихожей. — А то от этого взгляда мурашки по спине бегут, ты выглядишь как маньяк.    — Пошёл к чёрту, — фыркает весело Арс, показывая средний палец.    — Ты не против гостей? — интересуется неожиданно Антон, всё ещё не выходя с прихожей.    — Гостей? — скептично поднимает одну бровь Арс.    — Э, да… Я хотел написать тебе, но как-то… В общем, вот, — Шаст выдвигает перед собой какого-то паренька, который щурит на Арса глаза, губы кривит. — Эт Влад. Найдёныш мой.    — Привет, — расплывается в улыбке Арсений, тут же подходя к «гостю». — Будем знакомы, — Арс протягивает ладонь для приветственного рукопожатия.    Влад рассматривает его с минуту, но наконец-таки на рукопожатие отвечает.    — Я Арсений, заварю вам чай, проходите, — кивает в сторону гостиной Арс. — Ты чай или кофе? Или что пьёшь вообще? Есть горячий шоколад и сок яблочный ещё.    — Сок, — кивает Влад. — Ух ты… Это плейстейшен? Можно поиграть???    — Ради Бо… Кхм, да, конечно, — смеётся Арс. — Только диски потом на место поставь, — строго добавляет он, вспоминая, что есть у демонов какая-то странная привычка вещи на место класть. — Шаст, ты… — Арсений на смех срывается, головой качает, так и не договорив, уходит на кухню.    — Говори уж, — бурчит Антон.    — Ты и так знаешь, что я хотел сказать, — посмеивается Арсений. — Выглядишь как отец.    — Ну-ну. Не хватало мне, — закатывает глаза Шаст, а Арс видит, как подросток за его спиной отвлекается от выбора игры, губы поджимает обиженно. Арсений бросает на Шаста многозначительный взгляд, который должен призвать к совести. — Ты выглядишь как мать, — фыркает Шаст, отходя с кухни. — Вот это классная, но у неё сюжетка длинная, — говорит Антон уже Владу. — Давай просто в «мортал комбат» порубимся.    — Кто твой Верховный? — спрашивает Арс, пряча улыбку в поджатых губах при взгляде на Влада и Антона, рубящихся в игрушку не на жизнь, а на смерть.    — Э, как и у Антона, Салазар, — пыхтит Влад.    — Нет, это Высший, — качает головой Шаст. — Верховный — это другое, это, э, так нельзя!    — Выигрывать нельзя? — усмехается Влад.        — Зажимать в угол и пиздить без перерыва!    — Ладно, поговорим позже, — усмехается Арсений, отходя за стол. — Что я хотел сделать?.. Точно, — Арсений набирает номер Энтони, переговаривается с ним коротко о пришедшей в голову идее. — Да, я уверен, что потяну, просто времени на личную жизнь станет чуть поменьше, — смеётся Арсений, ловя взволнованный взгляд Шаста, который отрывается от игры и оказывается из-за этого поражённым фаталити. — Да… Я понимаю, — отвечает Арс. — У меня есть личные мотивы, знаешь, — прыскает со смеху Арс. — Да. Конечно. Испытательный, ага. Попробуем? Спасибо. Да, до связи.    — Из-за чего это у тебя станет меньше времени на личную жизнь? — спрашивает Шаст, подозрительно на Арса глаза щуря.    — До твоего прихода, до вашего прихода я смотрел фотки, и меня это натолкнуло на мысль, в общем… Я подумал, я хочу попробовать… Я буду оставаться в отделе редакции, но хочу начать печатать и собственные статьи, своего авторства, понимаешь?    — И Энтони согласился? — подпрыгивает на диване Шаст.    — Да, — кивает Арс. — Мы с ним это и раньше обсуждали, он не был против, но… Типа не смогли найти фотографа, чтобы делал фотки к моим статьям, и я сказал, что я мог бы делать фотки сам. Вот, что мы с ним обсуждали. Если буду писать даже про другой город, проблем с перемещением у меня нет, — улыбается Арсений. — Кое-кто всегда с этим поможет. Вот я и взялся. Буду редактировать как раньше, но начну потиху и свои статьи писать, и фотки буду к ним сам делать, как надо и сколько надо. Короче, как Питер Паркер, сам фоткать и сам печатать. Круто, а?    — Не резкий скачок нагрузки? — беспокоится открыто Антон.    — Посмотрим, — пожимает плечами Арс. — Точно, у меня обед нормальный есть, кушать будете???    — Мы же больше не питаемся едой, — хмурится Влад.    — Это ради гастрономического удовольствия, а не ради подпитки, — выставляет вперёд указательный палец Шаст. — Попробуй, вкус-то не атрофировался.

***

   В клубе Асми как и всегда шумно, Даня этот месяц не стоит за баром, в этом плане у него тут отпуск. Только вот… Асми доверил ему бумаги, счета клубов и казино. И первые десять минут Поперечный был глубоко тронут и польщён, ведь это определённый показатель доверия Асми к нему… Но уже через полчаса Даня был готов на стену лезть. Тут был сплошной пиздец. Даня даже к Виктору наведался, чтобы уточнить, не навёл ли тот проклятие Маммона, как грозился. Но Вик клялся, что ничего навести не успел, у Асми и без него жопа со счетами.    — Как оно тут? — интересуется Асмодей, заходя в кабинет.    — Тут полная жопа, Асми, — фыркает Даня, продолжая сверять счета за последние два месяца. — Откуда такие убытки? Почему они не покрываются? Куда бабки пропадают? Я посчитал, сколько мы выпивали, празднуя со своими победу над очередной тёмной хернёй, это точно не с нами такое пошло. То, что мы выпили и не оплатили, тянет максимум на сотку баксов, и я их положил в кассу сегодня для чистоты совести. Но тут… Асми, блять, двадцать четыре тысячи, откуда этот минус взялся, не расскажешь?    — Я сам пытался разобраться, — бурчит Асмодей, тупя глаза в пол. — Вообще не понимаю, куда эти деньги уходят…    — Так а учётная книга по расходам где?    — Э…    — Асми. У тебя есть учётная книга?    — Да, конечно, — откашливается нервно Асми, отводя взгляд в сторону.    — Ну и где? — давит открыто Поперечный.    — В рифму ответить? В пизде.    — Это ещё что значит???        — Если я скажу, что учётную книгу прихватила одна жрица любви где-то полгода назад…    — Асми, блять, — стонет Даня, падая лбом в стол. — Ты серьёзно??? У тебя шлюха учётную книгу спиздила?    — Жрица любви, — поправляет Асми.    — Ты серьёзно?! И то есть, помня об этом, ты не понимаешь, откуда на счетах такой минус берётся?!    — В учётной книге лишь прописывались старые расходы и…    — В учётных книгах последних лет, Асми, — сквозь зубы шипит Даня. — Есть вся кредитная история, включая счет банковских счетов, поэтому нормальные люди прячут их в сейфах, — стучит пальцем по столешнице Даня. — Двадцать четыре тысячи баксов! Ну да, с такими бабками она уже точно не шлюха, а жрица, блять! Сука, тебя обворовала проститутка, это даже смешно.    — Куда ты? — жалобно спрашивает Асми, смотря в спину уходящему Дане.    — Схожу в банк, загипнотизирую пару клерков, узнаю, где последний раз пользовались твоим лицевым счётом, найду твою жрицу любви и перегрызу ей пару конечностей.    — Может, без последнего? Конечности у неё были что надо…    — Окей, я тебя услышал, откушу ей голову, — бросает на выходе из кабинета Даня.    — Ну… Лицо у неё было тоже ничего, — глухо говорит в пустоту комнаты Асми. — Рыжик, давай вместе сходим, а! — мчится он за Даней.

***

   Арсений готовится постепенно к приближающимся зачётам перед зимней сессией. Они с Лесей продолжают ходить в гости к Андрею, гадать на картах и сплетничать обо всём на свете.    Арс рассказывает о том, что они с Даней, вроде как, договорились пойти менять предрассудки госдумы и узаконивать однополые браки в России… Андрей давится резко чаем, и чуть ли не пять минут Леся с Арсом бьют его по спине, чтобы тот не откинулся.    Андрей крутит пальцем у виска, глядя на Арса, едва останавливается кашель. Говорит, что Смерть со своими жнецами не даст этого сделать, это вмешательство высшего уровня и за такое она Арса с Даней вздёрнет на пики и показательно будет снимать с них кожу в урок всем остальным. Сизый уверяет, что однажды всё изменится, станет лучше…    Слушать об этом от Андрея, который пророк вообще-то — Арса успокаивает. Только вот звучит он как-то неубедительно, и когда Арсений спрашивает, когда же будет это «однажды» Андрей больно уж подозрительно быстро меняет тему разговора. Вот так охуеть спасибо…    Но тема, которую Андрей начинает, волнует Арса не меньше, поэтому он не настаивает на ответе. Сизый рассказывает, что начал ходить к специалисту, которого порекомендовал Даня. Андрей говорит, что, судя по всему, он там надолго. Он смеётся при этом, но Арсений видит отчётливо, что сейчас Андрей, как никогда, нуждается в поддержке и уверенности. Арс заверяет, что это ничего, главное, чтобы Андрею правда стало лучше, легче; чтобы он всё принял, наконец пережил и смог шагать дальше. Леся вытаскивает какую-то карту, кивает уверенно и говорит, что у Андрея обязательно получится.    Остаток вечера они говорят уже о лёгком и непринуждённом. Арс с Андреем в основном говорят об учёбе, а Леся — о работе в мастерской и «Натальной карте». Она всё ещё работает и там, и там, но смены у неё в разных местах в разное время, да и обе свои работы она обожает, так что менять ничего не планирует. Олеся делится с ними сплетнями о том, как продвигаются дела у Иды, Серёжи и Оксаны. Так уж вышло, что именно Леся в этой жизни сблизилась с ними больше остальных. Оксана тогда нашла её возле могилы матери, когда Леся была напугана и подавлена. Ида помогла в суде, была адвокатом, заслугу которого тяжело преувеличить. А Серёжа нашёл их, когда они с Ирой были в заложниках Диббука. Сказать, что эта семья сделала очень много для Олеси, — ничего не сказать.    Немного Леся говорит и про Зара, совсем не хвастается Арсу с Андреем, показывая красивый и наверняка какой-нибудь раритетный и до безумия дорогой браслет с бриллиантами. Да уж… Зар умеет впечатлять и удивлять. Не всегда в хорошем смысле, но что есть, то есть.    Арс с Андреем рассказывают про учёбу и про Шаста с Позом. Арсений рассказывает про работу, а Андрей — про какую-то выставку произведений моды, на которую его затащил Поз. Арс роняет что-то из разряда «не понимаю, как относиться к этим выставкам и модным показам, там всегда такая странная одежда, будто бы ты выйдешь когда-то из дома в подобном». Это было ошибкой равноценной сказать Лесе про абсурдность веры в Таро и гороскоп.    Андрея разносит на часовую тираду о том, что мода — это не про повседневную одежду! Мода — это искусство, через которое ровно так же, как через живопись и музыку, творец доносит зрителю свою идею, демонстрирует своё мировоззрение, мысли и чувства! Мода не должна быть для «повседневной носки», это просто шитьё, мать его, а мода — это искусство!    Арсений жалеет, что открыл рот.    — Обычно ты возвращаешься с ваших посиделок заряженным, а не так, словно тебя там у Андрея насиловали, — хлопает удивлённо глазами Шаст, отрываясь от книги по возвращении Арса в тот вечер.    — Я… Час! Зачем я это сказал, — отрывисто бубнит Арсений, раздеваясь и падая на диван рядом с Шастом, укладывается головой ему на плечо. — Когда дело касается того, что нам нравится, но остаётся непонятым другими, мы становимся такими ревностными невыносимыми идиотами…    — Такие уж мы, — усмехается тепло Шаст, целуя Арсения в макушку. — Что ты задел? Сказал, что сушить цветы — это хуйня? Или ты Лесе про знаки зодиака сказал что-то не то?    — М-м, мы говорили про моду, — бурчит Арс. — Ну как, говорил Андрей, а я слушал, чувствуя себя при этом так, словно я кот, который сделал кучу посреди дома.    — Чё кот-то сразу? — смеётся тихо Шаст, вызывая у Арса улыбку. — Чуть что, так сразу коты. Моемся, значит, к гостям. Дорогу перебежали, значит, у неудаче. В Средневековой жизни Сергио постоянно бурчал на котят, говорил про какую-то примету, мол, если коты на борту мяучат, то это к дурному путешествию. Всё-то у вас коты виноваты.    — У меня коты ни в чём не виноваты, — посмеивается Арсений, целуя Шаста в щёку. — Кстати, не о котах, но о твоём зверинце. Ты придумал имя своей змее?    — Я думаю над этим, — вздыхает Шаст. — Когда время не гонит в спину, сложно придумывать имена зверькам… Я думал о… Знаешь, я это недавно подметил, но у меня какой-то сдвиг на имени «Берта».    — В смысле сдвиг? — хлопает удивлённо глазами Арс.    — Я припоминал жизнь во времена Испанской инквизиции, вспомнил, что у меня там была очень верная лошадь, я назвал её Бертой, я вот… Тогда даже не задумывался, а недавно подумал: интересно, что с ней стало после того, как мы бежали? Она ведь осталась там одна, не поняла даже, куда я, насколько… Мне так тоскливо стало, стыдно перед ней.    — Моё ты солнце, — улыбается грустно Арс, прижимая макушку Шаста к своей груди. — Уверен, у неё всё хорошо сложилось. Она либо сбежала и стала свободной лошадью, либо нашла хорошего хозяина.    — Надеюсь на это, — вздыхает Шаст. — Но я это к чему начинал: я вот это вспомнил и вдруг понял, что вечно у меня была где-то Берта. В той жизни лошадь так назвал, ладно. Но в ещё трёх жизнях, где у меня тоже была лошадь, как ты думаешь, как я всех их называл? Берта, Арс. Всегда именно это имя. Ебать странно…    — Может… Тебе всегда попадалась в лошади одна и та же душа? — удивлённо предполагает Арс. — Ты чувствовал её, вот и называл так.    — Не знаю, — пожимает плечами Шаст. — Вряд ли. Хочешь сказать, кто-то столько жизней подряд лошадью рождался? Тут, скорее, моя какая-то особенность, потому что Бертой у меня были… В общем, и неживые штуки.    — Это как понимать? — не перестаёт удивляться Арсений.    — Я назвал Бертой свой личный дневник, точнее, назвала. Я обращалась к дневнику, как Берта, мне было нужно ощущение, словно у меня есть некий друг, когда я… Когда Тоня начала вести дневники, ей было очень одиноко, и так она пыталась словно бы внушить себе, что пишет кому-то. Берты не существовало. Прикинь, как вымышленный друг сквозь десяток жизней, — усмехается Шаст. — Но не только это. Знаешь, кого ещё звали Берта? Так называл своё копьё Антонос. И самое интересное, так называл мою корону ты в одной жизни.    — Я называл твою корону Бертой???    — Да, — прыскает со смеху Антон. — Потому что в старом английском это имя несло значение «великолепие, сиятельство», а это типа обращение к королю, ну, «ваше сиятельство», типа игра слов.    — Да я был гением, — присвистывает Арс. — Берта, ваше сиятельство... Это типа королева клубника, ой, в смысле Виктория, Виктория.    — Чего???    — Ещё одна игра слов, подумай над этим, — смеётся тихо Арс, оставляя короткий поцелуй у Шаста на кончике носа. — Так хочешь отдать дань традиции своего отчего-то излюбленного женского имени? Назовёшь змею Бертой?    — Я думал назвать её в честь кого-то, — пожимает плечами Шаст. — Но… Как бы мы с ней друг другу ни нравились, — усмехается Антон, выставляя вперёд руку, из которой плавно появляется чёрная змея, оплетается вокруг его предплечья. — Называть змею именем мамы или сестры… Мне кажется несколько странным.    — Не в обиду Виктору, но мне вообще кажется странным давать животным человеческие имена.    — Берта — человеческое имя, — усмехается Шаст.    — Окей. Русские человеческие имена. Пёс Григорий, типа ну… Это странно звучит. Змея Майя тоже будет звучать странно. А вариант Берта мне нравится.    — Сиятельство, величие… Хм, не слишком ли высоко для нас? — с сомнением спрашивает Шаст, рассматривая змею, у которой чёрные чешуйки отливают немного зелёным отблеском.    — Точно это имя, — кивает твёрдо Арс. — Фамильяр — это что-то вроде душезаменителя у демона, так? Вот и назови её так, начни уже исправлять свою заниженную самооценку, а то ведь я за это возьмусь, Шаст…    — Почему это звучит как угроза??? Давай без агрессивной поддержки, нормальная у меня самооценка! Всё, Арс, всё, её зовут Берта, доволен???    — А вы довольны, ваше сиятельство? — ехидничает Арсений.    — Вот же… Нахера я это сказал…    — Кстати, вот ты напомнил мне про дневники Тони, ты говорил, что когда-нибудь дашь их почитать.    — Они наполовину на французском, — пытается улизнуть от этой темы Шаст.    — Но наполовину на русском, так?    — Да-а-а, но там совсем неинтересно…    — Шаст. Что там такого, что ты показывать не хочешь?    — Не то чтобы не хочу, — бурчит Шаст. — Просто… Мои дневники с той жизни — это буквально «Пускаем слюни на Сеню: книга первая».    — Серьёзно? — взрывается хохотом Арс, за что Шаст принимается расталкивать его в бока.    — Нихера не смешно, — ворчит Шаст. — Почему это я в каждой жизни как маньяк, на тебе помешавшийся??? Почему такого с твоей стороны нет, мне начинать об этом думать?    — Можешь не начинать, — качает головой Арс, затягивая Шаста в долгий поцелуй. — Потому что я такой же повёрнутый на тебе маньяк. Не сомневайся.    — Романтика-а-а, — тянет саркастично Антон.    — Ты будешь меня сегодня целовать? — с вызовом спрашивает в губы Арсений.    — Сегодня, завтра, всегда. Буду.