Пьяный

…Впрочем, вечерами пятницы кого не встретишь в стельку пьяным? Особенно в подземных переходах, очень старательно изрисованных граффити; особенно в темных, всегда безлюдных улицах, где, хоть глаз, как говорится, выколи, и даже бес ангела не разглядит; особенно у мелких караоке-баров… Но нет, Дайн шел по проспекту. Он думал, что, наверное, это очень страшно: видеть двухметрового, шатающегося упыря, одетого во все черное. В самом же деле он медленно шагал, возможно, не совсем прямо, но уверенно. Играла приятная музыка. Юношеский голос напевал что-то очень знакомое, но мало разборчивое. Лет пять назад эту песню можно было услышать из каждого телевизора, из каждой радиостанции, и из каждого холодильника! Но теперь ее пел парень — не девушка, как в оригинале. После на двое поделенной бутылки сухого шампанского жгло не только горло. Щеки, губы, даже веки! Они слезились и тяжелели. Дайнслейф , наверное, имел эскимосские корни. Вроде бы взрослый, вроде бы, здоровый мужчина, а алкоголь выдерживал плохо. Сначала один бокал — ещё нормально: выпьешь зеленого чаю и хоть на работу. Второй бокал — накрывает. Теплеют щеки, хочется задремать. Но третий… Ах, после третьего бокала он краснел, становился через чур молчаливым и просто уходил. Шатался по улицам в поисках дома, кому-то звонил. Гулял. — М..Молодой щеловек? М… — Он обратился к поющему. Его волосы освещал последний лучик солнца. Да и, как показалось пьяным ушам, нежный, даже ласковый голос своим орнаментом, слышным только Дайнслейфу, звал его к себе. Он навалился на него, мешая, обнял ладонями за шею. Почти хотел уснуть, вот только его оттолкнули. — Мужик! Мужик, ты что? «Мужик?» Дайн расстроился. Он сдвинул брови и сквозь замутненный экран глаз как следует осмотрел его лицо. Взяв его щеки в свои ладони, он отодвинулся головой назад и с внимательностью художника-портретиста оглядел, подчеркивая каждую ресницу и каждую складочку век, губ.. — Я.. — Он икнул, — Не мувык! От опьянения его губы не раздвигались так сильно, и Дайн легко коверкал слова. — А кто ты? Чужой голос, сладкий, ласковый, спокойно спросил. Этот голос, будто бы голос воспитателя в саду, был успокаивающий, тихий… Этот паренек уже отодвинул от рта микрофон и вздохнул. — Я..? — Ну, ты. Пьяница? Алкоголик? Дайн замотал головой. Да как смеет этот мальчишка таким милым голосом говорить эти отвратительные оскорбления! Зля его, заставляя брови уже не расстроенно, а разъяренно опуститься на самые веки. Разве он выглядел как эти красные обезьяны, валяющиеся, словно шмотки ткани, под забором? Нет, нет. Он не такой. Он хорошо одет, да и говорит неплохо. Можно, конечно, лучше, но! — И-иди тогда! Он снова мотнул головой. Закрыл глаза. И уснул. <…> Теплое помещение обдало щеки новым жаром. По запаху и освещению, пробивающемуся сквозь плотно зажмуренные веки было понятно — дом. Чужой, но дом. Дайнслейф резко присел. Его положили на узкий тканевый диван. Головой на подушку — как мило! — Проснулся? Позади него голос, менее нежный, но все ещё приятный, без хриплости, протянул странный, даже риторический вопрос. Приветствие? — Мгм. Здравствуй. Я, наверное, добавил тебе проблем? Прости, я сейчас пойду домой.. — Да что… — Он потянулся, зевая, — Час ночи. Спи! — Это неправильно. Мне правда следует уйти. Его новый знакомый тихо засмеялся, потом шумно вздохнул и опустился около него. — Итэр. Он протянул ему ладонь для рукопожатия. Небольшая, с длинными вытянутыми пальцами, она оказалась теплой и сухой на ощупь. Голова раскалывалась, а на ум приходили самые разные, самые непонятные и спутанные мысли. Этот парень ещё на улице понравился ему внешне. Бывает такое: встретишь на улице приятного на вид человека, иногда даже начинаешь рассуждать о том, как мог бы познакомиться и дальше… О совместных прогулках, дружбе, а может и… отношениях? И сейчас, оказавшись у подобного человека дома, затронув его внутреннюю часть души и неосознанно проникнув в него самого, Дайнслейф чувствовал приятную, теплую радость и.. смущение. — Дайнслейф. Я правда могу остаться? Он глядел осторожно, сонно и томно. Прозрачные голубые глаза, словно стеклянные, как бутылочные осколки, по-настоящему спрашивали, но не уточняли лишь ради приличия. От этого откровенного взгляда Итэр даже засмеялся снова, затем потер пальцами уголки глаз, мокрые и красные. — Нет, я пошутил, уходи! Ха-ха! Да оставайся конечно! Уговариваю ещё! От этой реакции изначально сжатый мужчина так же расслабился. Он встал и огляделся. Квартира представляла собой небольшое, четырехугольное помещение с двумя дверьми, не считая входной. Здесь было три больших окна с низкими подоконниками и постеленными на них пледами, с маленькими декоративными подушками. Их разбавляли плотные, слегка задернутые шторы. Видимо, квартира располагалась на углу многоквартирного дома. Посередине длинная бетонная перегородка отделяла кухню от гостиной. Около этой стены, скрывая ее и обыгрывая, стоял стеллаж с книгами, пластинками и CD-дисками, телевизором, ретро-проигрывателем и, чем-то наподобие полок для одежды. Позади узкого дивана стоял такой же небольшой стеллажик, уже, чем его брат-близнец. За ним виднелась широкая, но довольно короткая кровать. Около нее на тумбе так же стояло небольшое, видно, очень старое, ещё советское радио. Рифленая радиостанция когда то была белой, но от старости и пыли она стала цвета белого шоколада. Ее хотелось съесть. Дайнслейф прошел на кухню. Маленькая, белая, она имела большое количество бронзовых рейлингов и крючков с плошками, полотенцами и прихватками. Шоколадно-молочные фасады, которые также хотелось съесть, кажется, были итальянские. Эта небольшая кухонька была полностью во вкусе Дайнслейфа. Он не знал, откуда у музыканта и певца деньги на подобную роскошь, но был рад видеть подобную милость. В углу комнаты стояла ещё одна красивая, привлекающая внимание вещь. Небольшое пианино, белое, эмалированное… — Ты любишь белый? Он обернулся, снова заглядывая в песочные и хитрые глазки. Даже обои были светлые, полосатые, с несвойственными, наверное, холостяцкому интерьеру, цветочками. Может быть, ремонт был сделан его матерью? — Мгм… А ты? Черный? — Спросил он с ехидством, подходя. — Может быть. Но теперь, кажется, и белый тоже, ну, понравился. В отличие от Итэра, с шуткой в лице смеющегося, искрящегося сарказмом и явно сдерживающего свои сатирические порывы, Дайн говорил полностью серьезно, лишь иногда улыбаясь, искренне хваля его и благодаря не только словами, но и глазами, языком всего своего тела. Впрочем, Итэр, кажется, уже не слушал его. Он оперся локтями о столешницу и нажал кнопку на электрическом чайнике. Не собираясь ложиться спать, он наоборот делал все, чтобы не уснуть. Из верхнего шкафчика появилось на столешнице растворимое кофе, овсяное печенье. Раз хозяин не спрашивал у своего гостя, хочет ли тот кофе, Дайнслейф, даже не глядя на него, отвернулся. — У меня вдохновение. Пояснил он, уже громко мешая ложкой свой крепкий кофе, неосторожно стуча ей о стенки кружки. — Пока ты спал я уже написал пару строк. — Да ты что, правда? Ты учишься на композитора? — Работаю им, но.. Сочиняю мелкое: для рекламы, для кафешек. Но сейчас — своё. — Работаешь… Он прикинул: работать человек мог по такой специальности только будучи совершеннолетним. Значит, его новому знакомому есть восемнадцать-двадцать лет. Может, даже больше? — Дайнслейф, — Он произнёс это имя медленно, словно пробуя его на вкус и пытаясь угадать его мелодию, — Зачем ты пил? <…> Как ни странно, этой ночью он совсем не хотел спать. Без кофе, без энергетиков. Он, видимо, просто выспался. Да, за то короткое время, наверное, за часа 4, он выспался как никогда. Он поймал себя на мысли о заинтересованности в его новом знакомом. Не только внешне. В два часа ночи, когда Итэр выключил верхнее освещение, сподвигая гостя ко сну, и включил торшер у пианино, Дайн сидел около него на стуле. Он лежал щекой на верхней панели корпуса, сверху вниз глядя на красивые, аккуратные руки. Он уже давно заметил, что руки музыкантов, в особенности пианистов, часто были очень нежными, ухоженными. Они притягивали к себе взгляды всех окружающих людей. Несмотря на это замечание, Итэр не был подобен девушке. Он был ниже, где-то меньше. Он был просто аккуратным и очень изящным парнем. Имел приятные черты лица, приподнятые внешние уголки глаз и темные длинные ресницы. Губы бантиком, не пухлые, но и не тонкие, причем нижняя губа пухлее верхней. За ним было приятно наблюдать. За тем, как рано или поздно его губы сжимаются, а брови опускаются на веки. За тем, как руки снова наигрывают мелодию, легко и свободно, словно клавиши сами покорно опускаются, произнося ноту, едва ощущая приближающееся тепло подушечек его пальцев. — А ты чем, собсна, занимаешься? Он снова наклонялся грудью к пианино, легко накрывая кончиками пальцев клавиши. — Стригу. Но летом ещё работаю экскурсоводом в палеонтологическом музее, — Улыбаясь, он продолжил, — С мая начинается туристический сезон и так до сентября. Допустим, в понедельник рассказываю про динозавров, а во вторник с утра и до вечера стригу или крашу. — Поня-ятно.. Занятой, да? — Как и ты. — Я не занятой, я… — Он задумался, но через минуту процедил, — Затянутый в творчество с головой. — Но ведь тебе нравится? — Конечно! Он подпрыгнул с кресла и с горящими глазами схватил его плечо. Улыбнулся блистательнее, чем во все тридцать два зуба! Он тряхнул его, снова сжал, и снова тряхнул, пытаясь описать свой настоящий, ничем не прикрытый восторг. Да, он просто взорвался! Он ждал этого вопроса весь вечер и теперь не мог справиться с эмоциями. И Дайнслейф заулыбался так же. Моментами, когда его новый знакомый улыбался так сладко, так счастливо, он наслаждался не меньше, чем моментами счастья собственного. Ему нравилось все сильнее вторгаться в его жизнь, ведь это было так интересно! Будь Итэр обычным человеком обычной профессии, главным интересом которого была бы выпивка и прогулки по вечерам с такими же скучными людьми, Дайнслейф вряд ли бы заинтересовался им так крепко. Ему бы продолжала нравиться лишь его внешность и, возможно, манера общения. Но Итэр был другим. Мали ли Дайн видел музыкантов? Нет, не мало. Но много ли этих музыкантов были увлечены своим любимым делом настолько, что лишь при вопросе другого человека об этом они сияли? — Ха-ха, значит, ты ходили в музыкальную школу? Мне говорили, там очень тяжело учиться. — М-м, меня был репетитор, а потом я поступил в консерваторию. Сначала, конечно, было сложно, но в принципе закончил я неплохо. А ты? На кого ты учился? — Ни на кого? После девятого класса я пошел в колледж и затем, после окончания, сразу устроился на работу. А там… Разве что курсы повышения квалификации и постоянная слежка за модой. Итэр ненадолго задумался. Он опустил взгляд на свою ладонь, все ещё сжимающую чужое плечо и медленно убрал ее, снова сел в кресло. — Кхм.. Я действую хорошо зарабатываю, правда. Разве вышка значит так много? Я… — Та все в порядке! Просто что-то задумался. — Он отмахнулся правой рукой, левой наигрывая что-то короткое и импульсивное. Непродолжительная мелодия прозвучала неким вскриком, отчего Дайнслейф дёрнулся. — Могу я спросить? — Можешь..? — Интонация была неуверенной, больше похожей на скромный, дрожащий вопрос. — У тебя все в порядке? Не считая музыки, разумеется. — А выглядит так, будто не в порядке? — Нет-нет, конечно нет! — Он задумался и через минуту снова спросил, — Чаю хочешь? <…> …Начинало светать. Укутанный в пыльно-розовый плед, Дайнслейф сидел на диване, глазами изучая тонкую спину и выступающие лопатки, позвоночник. Весенне-летние рассветы встречать было по-особенному приятно. Свежие, едва рожденные недавно проснувшимся солнцем, они вселяли радость и робкое предвкушение. Снег уже давно стаял, и кроны деревьев, жидкие, прозрачные, как мутная вода в застоявшемся пруду, незаметно опушались. Он покачивался и покачивался, поджав костлявые ноги и опустив голову на колени. Выпитый им недавно кофе не давал заснуть, но и сильно уставший организм давил на него, притягивая тяжелую голову к мягкому подлокотнику. От прохлады Дайнслейф дрожал и постукивал изредка зубами. Он качнулся ещё пару раз и, наконец, произнёс: — Итэр, давай спать? Очнувшись, Итэр поднял голову, оборачиваясь: — Ложись, я тихо. — Мм.. Нет. Я не могу уснуть, когда кто-то рядом работает. Как же он мог сказать, что ему слишком интересно наблюдать за Итэром? Вывалить на него свои, совсем ненужные чувства и мысли, сбить его с толку? Он не хотел остаться неприятным, навязчивым воспоминанием, каким часто остаются импульсивные, чрезмерно романтичные люди. — Ладно. Сколько сейчас? — Итэр без особого желания повернулся. Уголки его глаз жалостливо опустились. — 5 утра… — не менее жалостливо протянул сонный, но довольный Дайнслейф. — Нет.. Давай ровно до 6? Хочешь, заварю чай? В ответ он услышал тихое, недовольное кряхтение. И на кой черт он выпил кофе? Возможно, без него он мог бы уснуть самостоятельно. — Почему? — У меня график. Я пишу по ночам. Он встал из-за пианино, огладил пальцами крышку и опустил ее, аккуратно, не хлопая. С силой протер лицо руками, на через чур мягких, гнущихся ногах подошел и плюхнулся на диван. Широко расставил ноги, руки положил на спинку. Одну из ладоней опустил на плечи Дайнслейва и аккуратно сжал его предплечье несколько раз, подбадривая: — Это только твой выбор! Хочешь спать? Иди, вон, ляг на кровать если на диване неудобно. Дайнслейф почувствовал, как пальцы Итэра легко и ненавязчиво прошлись по его позвоночнику. Итэр опустил руки на диван. На секунду, кажется, задумался и резко, рывком встал. — Куда ты? — Нахмурив брови, спросил Дайнслейф и подался вперед. В самом деле его слегка смутило это движение. Стоило ли отрицать его влечение к этому человеку? С начала знакомства прошло не больше шести часов! А как будто бы неделя или даже месяц.. Итэр не ответил ему. Может, не услышал или не заметил, может быть, не хотел отвечать потому что… Почему? Подобрав плед, он широкими шагами прошел в кухню и, увидев, как Итэр в очередной раз нажал кнопку на чайнике, улыбнулся. Глупо, да, уголками вниз.. Ему понравилась эта атмосфера. Домашняя, избитая, но такая теплая. Он не сдержался: приобнял его, прижался виском к его голове, укутал в плед.. Не заметил даже, как тот вздрогнул. Даже встревоженно взглянул на него, мотнул головой: — Ты что, из этих? — Ммм, да? Страшно? — он приподнялся, выпрямился. Но плед оставил в прежнем положении, руки не убрал, — Неужели ты не хочешь спать? — Что? — Спать, говорю, не хочешь? — Нет, — он мотнул головой, — не хочу! Да кто захочет в таком положении!? И вообще, неужели тебе — нормально? Дайн? — Вполне. А тебе? — … Он промолчал и отвернул голову. — И какие тебе нравятся? — А тебе? — Ну… Высокие? — Так значит тебе парни тоже нравятся? — Дайнслейф хитро улыбнулся. Он обнял сзади, сжал, положив голову на плечо, — Мне нравится пониже, по возможности музыканты, блондины с темно-желтыми глазами, которые засиживаются до утра и пьют чай вместо воды. Да, вот такие полностью подходят под мой типаж! — Нха-ха-ха! Ну пра-авда! Его смех, красные щеки, слезящиеся глаза.. Утренние лучи, пробивающиеся в кухню через окно. Интересно, сколько людей так же легко и просто влюбились в этого парня-музыканта? Очаровательного, такого простого и открытого, но сложного, невероятно интересного.. Дайнслейф наклонился и поцеловал его щеку через волосы, чмокнул ухо, висок… Итэр сильнее засмеялся, резко опустил голову на плечо, потер ухо рукой. — Мне тоже блондины нравятся… Он обернулся к нему. Пропустил руки под волосами, перекидывая их назад, на лопатки. Обнял за плечи и, неожиданно, но потянулся поцеловать. Чмокнул. Нахмурился, надавил на холку и по-настоящему поцеловал. Его губы, мягкие, слегка ребристые, оттого, насколько часто он, наверное, кусал их… Такие приятные и, наверное, самые желанные, какие только могут быть… И ведь, он действительно целует их! Невероятно… …Напоследок Итэр куснул его за уголок нижней губы и, слегка оттягивая, снова прижался через мгновение. — Ладно. Давай действительно ляжем спать? Его взгляд превратился в уставший. Прикрытые глаза, розоватые их уголки. Красные, пухлые губы, прикушенная нижняя. Да, Господи! Что угодно, только не, мать его, сон! — Да, хорошо..? — сумел выдавить Дайнслейф. Неуверенно, конечно. Он снова поцеловал его, медленно и нежно. — Целую на ночь, — Прокомментировал Дайнслейф. И снова. Тепло и влажно, оттягивая чужие губы… Так они дошли до кровати. Иногда целуясь, в промежутках меж поцелуями выключая свет во всей квартире… Даже спать он лег без одежды. Как у себя дома: уже в кровати снял майку, сложил ее на тумбочке. Спросил: — Не смущает? — навис над ним, пальцами убрал со лба золотистые прядки челки. Снова приник, снова, обнимая, прижимаясь своим телом к его. — Нет. Сними с меня тоже… — Итэр, хлопая глазами, выгнул спину, пока чужие руки сняли с него белую ночную майку. Его сонное лицо, сопящий, хрипловатый голос, мокрые губы, иногда ощущаемые то на щеках, то на подбородке, то на лбу… Главное — на собственных губах. Нет… Ложиться с ним спать это тоже было огромным удовольствием. Его горячие руки, обнимающие, прижимающие, дрожащие ресницы и нежное, тихое «спокойной ночи». Все это, наверное, стало чем-то даже более интимным, чем желаемый сначала секс.