Пьяный

#Aether #Dainsleif ДОПОЛНЕНИЕ У Итэра отросли волосы. Конечно, он часто забывал записаться на стрижку. В периоды, когда он, запираясь дома, не отвечал ни на сообщения, ни на звонки, и лишь иногда отписывал что-то наподобие «я жив», казалось, что он даже не ел и не мылся, даже не спал. Что говорить о стрижке волос? За последние пару месяцев они отросли по подбородок. Отдельными прядями спускались по ушам, по шее, опушался затылок и глаза, яркие, медовые, янтарные… казалось, тускнели под прядями платиновых волос. В такие периоды Итэр редко звонил. Не хотел обнадеживать, обещать что-то нереальное. Впрочем, не было необходимости. Дайнслейф проводил свои пятницы у него дома. Приносил фрукты и овощи, готовил рагу, ягодное желе, тушил мясо… Благо, его возлюбленный не относился к тому типу творческих людей, которые, уходя в себя, оставляли мусор, грязные вещи, напивались и вели себя, откровенно говоря, по-свински. По этой небольшой квартирке вечно ездил маленький робот пылесос, вытирал мол, собирал пыль… Приходить сюда, как надеялся Итэр, было приятно. Даже если хозяин дома, казалось, негостеприимно сидящий в углу, не обращал на своего гостя особого внимания. Хотя, все же, нет. Он обращал. Скрытно, лишь у себя в голове, но ежедневно думал о Дайнслейфе, переживал за него, желал встречи и радовался, если таковая случалась. Итак. Середина июля. Десять часов утра. Духота… Из-за тепла и сильной влажности воздуха, казалось, и одежда и постельное белье были мокрыми и липкими. Окна в квартире, распахнутые настежь, не давали никакой свежести. Уже вонючая майка, семейники, кружка кофе. Итэр сидит напротив компьютера и отправляет, наконец, готовые файлы с музыкой. Он валится на спинку кресла, и, прикрыв глаза, засыпает чутким, неспокойным сном. Всего через полчаса ему приходит сообщение на почту от заказчика, и сверху светится баннер с текстом: «Пополнение, счет RUB. 75 000 RUB. **** *. Доступно: …» Дальше он не стал читать. Невероятно обрадовался! Сколько раз он переделывал этот проект! Вносил правки, исполняя капризы мало понимающего, но очень щедрого клиента… От сильной усталости он даже не улыбнулся. Встал с кресла, пошатываясь, побрел к кровати. Плюхнулся, обнял подушку и лишь сейчас понял, насколько сильно соскучился по Дайнслейфу. Насколько сильно хотел именно его объятий, именно его «Молодец!» или «Поздравляю!»… И как назло! Сейчас «самый сезон», как выразился его возлюбленный. Хотя, сегодня он должен был быть в парикмахерской… С этими мыслями Итэр и не заметил как уснул. Проснулся он от звонка от оператора в 11. Потянулся за телефоном, сбросил. Вытянулся, словно кот… Встал с кровати и лениво пошел в ванную. Итэр наконец смог позволить себе взглянуть в зеркало на свое отражение и трезво оценить, насколько все запущено. <…> — А..! Алё, здравствуйте! Есть ли окошки на стрижку на сегодня? Итэр покрутил провод городского телефона и задумчиво завел ногу на ногу. — Да, желательно у него. Мм, в 5? Да. Да, подойду. Волосы средние. Стрижка… Каскадом. Знаете, когда все волосы по голове одной длины? Провел большим пальцем ноги внутри тапочка и, кивнув, уточнил: — Да, в 6 тоже удобно. Лучше к 6? Хорошо. Он услышал на том конце провода уставший, злой голос. Знакомый, обыкновенно нежный, он ругался на что-то. Итэр едва-едва уловил слова «патлы», «себум». Менеджер произнесла дежурное «ждём вас» и поспешно сбросила трубку. «…» После жаркой бани, из здания которой Итэр вытек в 5 вечера, он направился домой, а затем, переодевшись, в парикмахерскую. От летнего зноя он слегка вспотел. Шорты из хлопка где-то намокли и то и дело прилипали к ногам. Открытые плечи откровенно пекло даже вечернее солнце, как часто бывает летом в середине июля. В кустах, в траве плясали кузнечики, пели, выписывая ножками длинную трель. Даже в метро ощущалось лето: электричка, пыльная, пахнущая резиной и потом, походила на настоящую теплицу. Только вместо перцев, помидоров и огурцов в ней толклись люди. Желтые как перцы — обожженные на солнце, красные как помидоры — уже сгоревшие. Июль не обделил никого. Кожу и волосы теребил свежий, прохладный воздух с запахом красно-синих ластиков, всасываемый в вагон через открытые форточки. Ехать пришлось, благо, без пересадок, но сравнительно долго. За долгие двадцать минут невысокий, хоть и бойкий юноша прошел и огонь, и воду, и медные трубы. В центре, как и всегда, садились десятки людей. Своей горячей кожей они терлись о кожу Итэра, извиняясь взглядом или наоборот, шипя и требуя глазами извинений. Кому-то было не до него. Итэр вышел на нужной станции. Он поднял левую руку, взглянул на часы, нахмурившись, и уже быстрыми, широкими шагами пошел в парикмахерскую. Засунул руки в карманы. Он наслаждался предвкушением встречи. Смаковал ее в собственном сознании, улыбаясь мыслям и образам. Ему нравилась сама идея сюрприза. Нравилась идея этого, хоть и совсем не тайного, свидания. Доверие его волос возлюбленному, до которых ему, на самом деле, не было особого дела — романтично и интимно. Как бы не постриг его Дайнслейф, важен был не результат, а процесс. — Здравствуйте! Я на стрижку на 6. — Да, я жду, — Дайнслейф замер на диване и уже тише, робче проговорил, — тебя… В его глазах взыграли ничем не скрытые огоньки влюблённости. Уголки глаз покраснели, умиляя Итэра. Он расцвел в улыбке и лишь через несколько минут заметил, что ещё немного он проулыбается и станет олицетворением выражения «Лыба треснет». <…> — Мм, ты помылся? Как работа? — Дайн опустил лицо к затылку. Втянул носом свежий, ещё влажный воздух и со стоном выдохнул. — Сегодня закончил. Теперь я очень богатый и очень свободный, — Итэр заговорщически улыбнулся ему в зеркало. — О, поздравляю! Тогда, раз ты богатый и свободный… — Я ещё и прибрался. — Ах, ну если ты так настаиваешь! — Дайнслейф хохотнул и, наклонив голову, аккуратно чмокнул его темечко. Итэр зарделся. Замолчал и уложил руки меж бедер. Помялся, пока бледные и плавные пальцы, касаясь его шеи, очертили линию среза — если рваные прядки волос можно было так назвать — и медленно переместились на заднюю часть черепа. Дайнслейф взвесил в ладонях его волосы, медленно прочесал пальцами затылок. — Так что мы делаем? Насколько я помню, по всей голове у тебя всегда отпущено до 5-7 сантиметров, да? — Он приподнял пальцами одну из золотистых прядей и показал Итэру пальцами длину, — Оставим челочку и сзади…? У тебя же просто стрижено, не машинкой. Как же приятно было наблюдать за тем, насколько сильно преображался Дайнслейф за работой. Его брови опускались, лицо приобретало строгий, прохладный оттенок. Губы, полные, красные, едва-едва приоткрытые, шептали что-то, не всегда понятное, но, как ни странно, что-то интересное. В его ловких руках, длинных, жестких пальцах сменялись заколки, расчески разных размеров и видов, маленькие, чуть больше маникюрных, ножнички. Лишь глядя на его отражение в большом, желтоватом зеркале, Итэр проникался такой интересной, холодной красотой этого мужчины. И все-таки, в лазурных его глазах читалась робкая нежность и восторг. Над ним нельзя было не подшутить! — Я весь в ваших руках, мой господин. Творите со мной все, что вашей душе угодно… Улыбка на губах Дайнслейфа замерла. Он и сам, покачнувшись, тупо вонзал свой взгляд в макушку головы Итэра, словно всем сердцем желал произвести в его черепной коробке зияющую дыру. Впрочем, его взгляд не был уставшим или леденящим, холодным — он выглядел как человек, едва-едва удерживающий самого себя или от смущённого упрека или он внезапной ярости. Его губы дрожали. Видеть столь серьёзного человека, мужчину! в состоянии крайней растерянности было приятно и несколько забавно. И все-таки, Итэр взял себя в руки и опустил свое горячее желание сильнее подколоть своего любовника в колодец со студеной водой благочестия. Зашипел пар, белыми и сырыми горячими облаками выплыл наружу и, обдав лицо Итэра свежим воздухом, преобразил в его голове напоминание: «По прошествии пары часов он и его Дайн прибудут домой и абсолютно интимно, без лишних наблюдателей, наверняка наиграются вдоволь! Предварительно вымыв его голову, Дайнслейф усадил Итэра в кресло. Он сказал что-то себе под нос, промокнул его пряди полотенцем. Ножницы резко и приятно зачикали что-то то у ушей, то где-то сзади, то у шеи. Его парикмахер больше не обронил и слова, интересуясь лишь иногда самочувствием клиента. Клиент же думал о своем. Его мысли стремительно уносились в закат. Жаркий и влажный, пленительный и прекрасный. К сожалению или к счастью их личная жизнь обстояла совсем непримечательным образом: раз в несколько дней приходил Дайнслейф, готовил и убирался, иногда целовал главного затворника этого сезона в губы и подолгу обнимал, усаживая на своих коленях и стараясь не мешать работе. Дальше он не заходил: никто не просил его, никто не намекал. Да и сам Дайн, как оказалось, отличался чистотой нравов и склонностью к эмпатии. Каким бы сильным не было возбуждение в его глазах, прохладных и стеклянных, его руки всегда оставались «хорошими»: не заходили выше ребер и ниже пупка, губы не спускались ниже подбородка, а колени никогда не утыкались меж чужих ног. Щеки теплели и теплели и, наконец, стали обжигать настолько, что Итэр опустил глаза, не в силах больше смотреть сквозь себя в зеркало. Ногтями он незаметно скреб боковые валики на большом пальце, беспокойные ноги, которым было любезно разрешено покинуть тяжелые шлепанцы, били и щекотали друг друга. Дайнслейф, пару раз замечая чужое волнение, улыбался, но быстро стирал со своего лица радостное выражение. Нельзя было понять, о чем именно он думает в этот момент. Через полчаса мучений и заблуждений Итэра снова подняли с кресла и усадили у специальной раковины для мытья головы. Нежные руки подоткнули полотенцем у шеи, огладили подбородок. Дайнслейф слегка наклонился к нему, убрал с лица золотистые прядки. Молчаливо отдалился и прошел к стеклянному шкафчику. В его большой ладони появился до безобразия маленький ключик. Дайнслейф поднял голову и взглянул сначала на выход из комнатки. Обернулся к Итэру и приложил к губам палец. Мужчина просиял, хитро улыбаясь. Присел корточки и, не дыша, повернул ключик в замке. Достал какую-то баночку, ещё один тюбик. Туб был новый, блестящий, на глянцевой поверхности мерцающими буковками цвета платины были выведены символы. Дайнслейф поставил два продукта на свои колени. Также тихо закрыл дверцу, встал и проследовал к Итэру. Его широкая спина закрыла выход из помещения. Он приоткрыл баночку и поднес ее к лицу Итэра. Лишь губами прошептал: — Попробуй. В нос ударил… Нет, ни в коем случае не ударил! Потек прекрасный аромат, такой, кажется, далекий, словно доносящийся из самого детства. Счастливого и беззаботного. Итэр не смог удержать себя от томного вздоха. Из горла вырвалось тихое, наслаждённое мычание. — Ха-ха! Так будут пахнуть твои волосы. Хочешь? Золотистые глазки засияли. Лишившись голоса, Итэр взволнованно шепнул, не скрывая улыбки, «Хочу!», чем снова вызвал нежную улыбку на чужих губах. Дайнслейф склонился к нему сильнее и аккуратно поцеловал, тихо и воздушно. Пальцы оплели кончик подбородка, губы непростительно громко чмокнули горячие и влажные Его. Это движение произошло так быстро, что Итэр даже не успел закрыть глаза, податься навстречу. Его просто ошарашили!!! Итэр ещё чувствовал его тепло на губах, когда, неожиданно для себя, заметил, что ему уже намочили голову. Дайнслейф спросил: — Не горячая? Он, зараза, был так спокоен! Словно это не у него краснели уши и не он дергался от любого шороха со стороны выхода из комнаты. — Ни сколько! Комнату наполнил приятный аромат шампуня. Парикмахер распределил средство по голове, втирая в корни волос. Помассировал и смыл. Затем — настолько же приятный кондиционер… <…> — Я расплачусь сам, соберу свои вещи… Пойди купи нам что-нибудь выпить? Лимонада или чего-нибудь легенького — охладиться. Кучерявые волосы снова обрели привычную им лёгкость и свежесть. Золотистые глазки, обрамлены воздушной челкой, свободные пряди волос, образующие своеобразные «этажики», завились сами собой. Итэр любил эту стрижку, ведь, как бы он ни мыл голову, как бы лениво и беззаботно ни спал на подушке, ручке дивана, в ванной или на собственных руках — его волосы, ведущие собственную жизнь, отдельную от жизни мирской, хоть и были растрёпанными, однако — ухоженными, стильными. Но мог ли он представить, как изящно заиграет его стрижка под руководством Дайна? Даже сзади волосы, прежде остриженные прямо и совсем обыкновенно, теперь вились все той же совсем легкой «лесенкой». Вся эта композиция напоминала прекрасное кружево! — А сколько с меня? — Нисколько. Иди. И он действительно вышел. Наверняка шампунь и кондиционер, маска для волос, которыми воспользовался Дайнслейф были безумно дорогими. Запах волос, приятный и сильный, хоть и ненавязчивый, распространился по всей парикмахерской, и Итэр поспешил выйти, не желая случайно раскрыть совершенное его любовником преступление. На кассе он показал фото паспорта, забрал две свеженькие, влажные от внезапно охватившего их тепла, бутылочки грушевого сидра. Впрочем, уже когда он вышел из ларька, такого старенького и совсем забытого богом, но не забытого людьми, Итэр понял, насколько страшно он ошибся. Он лишь понадеялся, что Дайнслейф сможет остаться в рассудке и не уснёт, едва двое молодых людей придут домой. Иначе… Все его приготовления пойдут коту под хвост! «Какой ужас… Как я вообще могу думать об этом? А вдруг он в принципе не согласен? С другой стороны же, почему он должен быть против? Хоть он и младше, но давно вырос из возраста «первого раза»… Да и, он хорош…» В золотистой головке пчелиным роем вились миллионы мыслей. От внезапного удивления тому, что Он может быть против и усмешки, мол, не ему же соглашаться на роль «кошечки», до жалости и сочувствия, ведь, не обговорив этот момент, Итэр решил для себя его сам, целиком и полностью! Его эгоизм восторжествовал именно в тот момент, когда, получив оплату и почувствовав себя свободным и, главное, живым, Итэр задумался о главном в его жизни человеке. О том, что даже мимолетные и расслабленные поцелуи заставляют автора отвлечься от своего детища, и в мыслях отметить благодарно выпирающий бугорок! Итак, стоя со стеклянными бутылочками по 0.5, Итэр ждал своего, теперь пожизненного, стилиста. Дайнслейф вышел довольный, совсем веселый. Он махнул на прощание кому-то в дверь. Опустил лицо, но, увидев буквально в пяти метрах от себя Итэра, легкой походкой подошел. Взяв из его рук бутылку, отодвинув от себя и прокрутив ее за горлышко — почему-то наблюдающий за этим процессом Итэр счел это очень будоражащим явлением — посмотрел на этикетку. Улыбнулся, подмигивая: — Сидр! Ещё и грушевый.. Так-так, «St. Anton»? Очень люблю его, ты угадал. <…> Душное метро сменилось прохладой квартиры. Слегка покрасневшие от алкоголя веки и щеки приятно жгло. За окном начало накрапывать. Дождь, начавшийся минуту назад, обезумел! Зато появилась свежесть и влажность. Итэр открыл дверь на балкон и подставил к ней цветок — чтобы не раскрылась сильнее. Дайнслейф, наблюдающий за ним, поставил на пол сумку и повесил в шкаф куртку. Оглядел квартирку, столь родную, такую любимую, внимательным взглядом. Привычно сел на диван, но тут же встал — на мгновение забыл о брезгливости своего возлюбленного, обращенной к уличной одежде. Он разделся, скинул одежду в стиральную машинку. Не успев снять шорт, снова обернулся к Итэру. Он захотел провернуть маленькую шалость. Он уже делал это раньше, и, несмотря на это, захотел снова вернуться в этот порочный круг. Он подошел сзади и аккуратно обнял, искренне боясь испугать его. Запустил руки под его майку, поражаясь прохладе немного влажного тела. Слегка сжал мягкие бока, большими ладонями накрыл живот и протиснулся в шорты, лишь кончиками пальцев поддевая тугую резинку, чтобы полностью выправить майку. Он снял ее, медленно проводя через руки, такие красивые, изящные локти… Прогремел гром и умиротворенный, почти усыпленный ласковыми поглаживаниями Итэр вздрогнул, очевидно, жмурясь. — Не бойся. Он прижал его к себе, умиляясь. Итэр внезапно показался таким хорошеньким, очаровательным… Отчетливо захотелось стать жидкостью, обволочь его, спрятать от этой грозы. Согреть. — Не бойся. Он снова повторил это, легонько чмокая в шею. Погладил рукой грудь и живот, притронулся к бедрам, собираясь снять, наконец, шорты. Взглянул на них и, честно говоря, удивился. Он нахмурил брови, а его ресницы трепетно задрожали, возможно от удивления, но скорее от странного голода, жадности. Кто-то словно нажал где-то внутри Дайна переключатель. Будь он на месте Итэра — вскипел бы от смущения или стыда, а из ушей бы повалил дым. Но нет, он даже не попытался сбросить с себя руки, а с плеча подбородок. Он сильнее прижался спиной, повернув голову к щеке Дайнслейфа. Поцеловал его щеку, но Дайн услышал, как нервно он сглотнул. Глаза стали влажными от желания. Сделав вид, что не заметил абсолютно ничего, он снова пробрался под резинку шорт, приспустил их на бедра. Затем они сами упали. Упала и майка. Оба были уверены: пол в квартире намного чище метро. — У тебя.. Первым решился обратить на «это» внимание Дайнслейф. Светлые голубые глаза потемнели. В горле дёрнулся все тот же глоток. — Мне кажется, у тебя тоже. Тягучий и влажный голос ответил ему, постепенно затих, утонув в приятном поцелуе. Поцелуе — вопросе, поцелуе — просьбе. Все вопросы иссякли, когда и чужие шорты, чужой образовывающийся бугорок накрыла прохладная и мягкая рука. Пришел черед Итэра играть. Вторые шорты проследовали следом за первыми. Руки легли на плечи, слегка оцарапали. Даже имея доступ к воздуху, Дайнслейф задыхался. Он привык целоваться медленно и спокойно, расслабленно и как бы лениво. Его приводил в восторг темп человека напротив. Итэр делал это так динамично, как будто танцующе, откровенно трогая и дразня руками. Снова ударил гром, сквозь ресницы пробился яркий свет. Итэр снова вздрогнул и прижался, резко поднявшись на носках. Его губы сжались и он даже укусил от волнения, заставляя Дайна издать тихий стон боли. Он взял его лицо в руки и чмокнул, незаметно ведя к кровати. Он не спрашивал о его желании, не спрашивал согласия. Единственный вопрос, до этого вставший в горле, прозвучал совсем тихо, когда Дайнслейф расположился меж стройных ног: — Ты хочешь, чтобы я тебе вставил? Но как ещё он мог это спросить? Нагло, зато откровенно, не создавая двусмысленности. Дайнслейф не знал, согласится ли на сей эксперимент его возлюбленный. Он продолжал гладить его живот, изредка трогая и твердые бусинки сосков. Не дожидаясь ответа, он облизнул большой палец и уже сильнее надавил на один из ореолов, обвел его кругом. Нижняя часть живота нижнего сжалась и мелко задрожала, снежно-белое белье натянулось сильнее, и даже.. Ах, потемнело! Итэр кивнул и отвернулся, закрыв глаза. — Нет, не отворачивайся. Дайнслейф взял его ноги и с силой поднял их под коленями. Зашуршали простыни, одеяло сложилось гармошкой. Золотистые глаза удивленно распахнулись, в районе поясницы стало тепло. Дайн уложил его таз себе на ноги, сильно раздвигая их. — Не отворачивайся, иначе я подумаю, что тебе больно. На нежных губах показалась колючая улыбка: — А если мне действительно станет больно? — Кричи. Костлявые пальцы сжали нежную кожу ляжек. Огладили тазовые косточки и шмыгнули к ягодицам. — У тебя есть все нужное? — Разумеется. — Как интересно.. Сильнее раздвинув ножки возлюбленного, Дайн склонился к нему и поцеловал в грудь, обнимая: — Скажи, как тебе нравится? — Он чмокнул его сосок, ведь уже знал: это нравится. Нравится даже сильно, ведь Итэр буквально потек… Он снова огладил пальцами второй его сосок, боясь оставить его без внимания. — Когда я целую? Или.. — Показав розовый язык с красным от поцелуев кончиком, Дайнслейф опустился лицом и прижался, облизывая и водя им, теребя твердый и горячий сосочек, — Облизываю? Может быть сосу его..? — Влажные губы накрыли изнеженную и мокрую кожу, всасывая определенный ее, желаемый участок. Свободная ладонь едва накрыла пах. Эксперимент удался — Итэр дрожал и плавился, как восковая свеча. Откуда-то сверху донеслось взволнованное сопение, окончательно стершее всевозможные границы. Дайнслейф приник зубами и поцарапал его, игриво покусывая, и бедра Итэра и вовсе сжались. Он обнял его ногами, подмахивая тазом и инстинктивно пытаясь прижаться, потереться твердым как сталь членом. — Значит, все-таки укусы. Тебе нравится пожёст- Кх! — Его макушку засаднило, сильная ладонь сжала волосы в кулак и приподняла голову. Без слов. Итэр жадно и обиженно поцеловал его, кусаясь и притягивая к себе, облизывая так, словно пытался съесть. Боль, а затем — что-то соленое попало на язык. Дайн улыбнулся и сильнее сжал его внизу, сделал кольцо пальцами. Итэр засопел, кряхтя и иногда роняя сладкие, тихие стоны. Он все лакал его рот, словно голодный котенок, отпустил лишь тогда, когда заболели мышцы живота и бицепсы. Красный, блестящий от пота, он тяжело дышал, прозрачная кожа пропускала ребра. Слипшиеся ресницы затрепетали снова. — Потрогай и ты меня? Склонив голову, прошептал Дайн. От одного только вида он изнывал и готов был заскулить от возбуждения и боли. Бесстыжий, он взял его руку и притянул к низу, прося коснуться. Он наклонился и приподнял его, подложил под голову подушку. — Ты большой. Забавный комментарий, однако, смутил. Дайн прижался к его паху своим и потерся, смешивая липкую влагу со своего и чужого белья. Абсолютно серьезный от охватившего стеснения, он поцеловал изящные коленки. Отодвинул уже прозрачную ткань и взял его в руку, медленно двигаясь: — Я растяну тебя. — Шаришь? — Нет, совсем нет. Но одно дело — трогать пальцами, а другое — членом. Я люблю тебя, и мне интересно. Итэр уже начал дрожать, когда внезапно рука двинулась ниже и легла на неимоверно горячую промежность. Дайнслейф снова прижался к его лицу и чмокнул, щекотя свободно спадающими прядями волос: — Котик, скажи мне, где смазка? Уже подготовленный, Итэр пошарил рукой под подушкой и протянул матовый тюбик. — Благодарю, — Дайнслейф оттопырил пластиковую крышку и капнул на горячую кожу прохладный и прозрачный лубрикант. От него исходил травяной запах, немного мятный. Мужчина испытал огромное наслаждение, когда расслабленное колечко мышц сжалось в маленькую точку от перенесенного издевательства! — Не задерживай дыхание. — Н-н.. Нет, я хочу по-другому. Итэр заскулил, желая быстрее перелечь или сесть. Прохладные капли стекли ниже и он снова нахмурился. — Как? — Как угодно, только не так. Ты смотришь туда, мне не комфортно. — Неужели? — Он взглянул на свои ногти, а затем медленно приставил палец ко входу. С нежностью помассировал, изучая и — по секрету — дразня. Дайн наклонился, вставая на колени, и поцеловал мягкие, дрожащие губы, толкаясь в него. Горячо… Так забавно и умилительно, когда Он так дрожит, сладостно жмурясь и едва-едва вырываясь. Стукается мягкими бедрами о чужие, пытаясь свести ноги. Дайн ввел палец глубже, скользя по передней стенке и надавливая на нее. Юноша под ним тихонько замычал и дёрнулся, то кусаясь, то отпуская его и крутя головой. Закусил губы, но жаркие поцелуи снова дали о себе знать в районе шеи. Его лизали и сосали, царапали и грызли зубами, заставляя изгибаться и млеть от разноцветной палитры самых разных ощущений. Странное и даже неприятное чувство сменилось мучительным покалыванием. У него занемел затылок и пальцы ног, готовый взорваться орган запульсировал. Наблюдая за красным, мечущимся словно в горячке, Итэром, Дайнслейф даже удивился, ощутив, как между двумя животами, плотно прижатыми друг к другу, появилась влажная и горячая жидкость. — ? — Его зрачки расширились. На кистях рук проступили темными линиями вены. Дайн приподнялся, обеими руками обхватил его бока, приподнимая. Обессиленный и дрожащий, он напомнил сонного котенка. Но даже искреннее умиление нисколько не сократило желания продолжить. Наоборот, такой мягкий и податливый, Итэр смотрел на него сквозь наполовину опущенные веки; мокрый от самого низа до верха живота, широко расставил ноги, так и призывая к действию. Дайнслейф прочистил горло, отвернулся в поисках салфеток. Однако, через минуту он снова огладил его живот, собирая капли полупрозрачной спермы в небольшую «лужицу». — Что ты делаешь? Подавший, наконец, голос Итэр надавил стопой на его пах. Мягкой ее частью и пальцами огладил проступающий сквозь ткань член. — Кх.. А ты? — Он накрыл лицо рукой, смахнул со лба пот. Соблазняет! — Сними. Я хочу тебя. Разве так можно? На первый же раз сводить человека с ума, дразнить и издеваться? Итэр буквально ходит по минному полю вслепую. Может быть, играет с разъяренным тигром? Смеясь, показывает взбешенному быку красную тряпку? Нет, он кидает ее ему в морду, бесспорно. Разумеется, он раздевается, щупает мягкие ляжки, раздвигает ягодицы, глазами изучая. Вспоминает про презерватив, шарясь в ящике, находит и надевает, едва не разорвав от волнения эту чертову резинку. Прижимает ноги Итэра к его груди и наконец входит. Сначала резко, но, опомнившись, целует нижнего, нежно и медленно толкаясь, вслушиваясь в чужое, такое беспокойное дыхание.. Его можно понять — измученный и возбужденный до состояния бомбы замедленного действия, Дайнслейф, даже имея нордические черты характера, уже не может терпеть. Он вне рассудка. Его не останавливают, не кричат от боли. Дрожащий от удовольствия Итэр самозабвенно пытается толкаться навстречу бедрами, налитыми ягодицами. На его животе растекается инеем то ли смазка то ли то, чем украшен был его живот и чужой ранее. Он жмурится и закрывает лицо руками, мыча, хныкая, притягивает к себе лицо любимого и целует, целует! Сжимается, дрожит животом, вызывая бурную реакцию у и так едва ли здравомыслящего мужчины. До боли он сжимает области под коленями, сминает одеяла и простыни, предплечья и плечи. Лишь ощутив, как внутри Итэра он начинает пульсировать и дергаться, Дайн тянет руку к его паху, гладя его, прижимая к животу. Он изливается, затихает. Вздрагивает при медленном движении внутри. Его живот уже блестит, глянцевый, как и та самая упаковка из салона. Внизу Дайнслейф стягивает с себя использованную резинку и завязывает ее, откладывает куда-то в сторону. Без сил ложится рядом, прижимает к себе, целуя в губы и чмокая виски, щеки… <…> Чугунная ванна быстро нагрелась. Куда ни коснись — тепло металла. Вода из лейки льется под напором, мягкая.. Она совсем не смывает ни гель для душа, ни пену. Дайнслейф, сидя на корточках, аккуратно поливал уставшего Итэра из душа. Он потер его спину мочалкой, намылил шею, плечи, грудь.. Не без внимания остался и многострадальный живот, бедра, дрожащие от любого касания. — Тепленько… <…> Он снова засыпал уже в старшей ему родной кровати. На плече влажный от душа и тёплый, как грелка, юноша. Он жмурится во сне, прячется от света настольной лампы. А внутри так хорошо!