Ячейка (научного) общества

В этот час в Академии тихо — и малолюдно. Может, конечно, и есть где-то дальше по коридору уставшие сотрудники, засидевшиеся в собственных кабинетах с работами студентов, может и сами студенты зарылись в книги где-то в библиотеке или незапертой аудитории — и, может быть, поверх этих книг заснули… Кавеху наплевать. Кавех врывается в кабинет секретаря аль-Хайтама, цепляет стопой и захлопывает — хотя, скорее, запинывает — ногой дверь, проходит вглубь кабинета, даже не пытаясь сделать шаг тише… И резко, шумно нависает над столом, упершись в него напряженными руками. И смотрит в упор на аль-Хайтама. Аль-Хайтам смотрит на него в ответ. Медленно моргает, широко зевает, регулирует пальцами фильтры наушников… И плавно, лениво отлепляет щеку от локтя, на который вот только-только прилег. — Хайта-ам, — тихо и соблазнительно-урчаще тянет Кавех. — А не рановато ты спать? Хайтам снова широко зевает, прикрыв рот ладонью. Конечно, время еще детское, всего-то слегка за полночь, он еще долго не будет спать… Но рутина сморит кого угодно. Кавех почти уверен: Хайтам просто притворялся спящим, чтобы его не трогали под вечер назойливые коллеги. Притворялся и… Ну, слегка сам себя переиграл. — А я и не сплю, — произносит Хайтам совершенно бодрым голосом, приподнимается, ставит локти на стол и упирается подбородком в сложенные ладони. И смотрит на Кавеха снизу вверх так… многообещающе, жарко, глаза в глаза. Кавех не удерживается, склоняется — и целует, мягко и влажно… Конечно, он за этим и шел, но… Хайтам поддается, тянется сам, безвольно роняет обе руки на стол и сминает пальцами очередные наверняка очень важные документы… А после — поднимает их и зарывается Кавеху в волосы, окончательно сбивая и так истрепавшуюся за день прическу. И откидывается на мягкую спинку стула, не переставая Кавеха целовать, и сам Кавех плывет, ложится почти на стол… — Не-а, — выдыхает Кавех ему в губы меж лихорадочными поцелуями. Хайтам отстраняется, Хайтам снимает свои наушники — и смотрит непонимающе. И горячо. Но он всегда так на Кавеха смотрит. Кавех прикусывает припухшую губу, Кавех жадно глотает воздух — и шепчет, потеревшись о чужую щеку носом. — Сегодня ты меня на этом столе не разложишь… Хайтам приподнимает бровь, мол, а зачем ты тогда пришел и вот это вот все творишь. Но Кавех не дает ему раскрыть рта, приложив к нему измазанные в графите пальцы. — Сегодня на этом столе разложу тебя я. Кавех чувствует, как Хайтам под его пальцами ухмыляется. Вот и хорошо, вот и договорились. Кавех легко постукивает ногтем по чужому носу, а затем плавным, красивым движением поднимается со стола. Обходит его, пробежавшись пальцами по бумагам, заходит Хайтаму за спину — и, вновь склонившись, обнимает через стул, притираясь к мягкой обивке ближе. Скользит ладонями по крепкой груди, чувствует кожей заполошно колотящееся сердце, спускается ниже, насколько хватает рук… Хайтам шумно сглатывает слюну, и это звучит для Кавеха лучше самой прекрасной в мире музыки… Хотя, нет. Чужое поверхностное, сбитое и до хрипа частое дыхание ему тоже очень нравится. Кавех кладет подбородок на плечо Хайтама, скругленный край резной спинки неприятно давит ему на горло, но сейчас Кавеху все равно. Его кровь давно прилила к члену, и в голове у него блаженная почти-пустота. — …Или на этом чудесном широком подоконнике. Я еще не определился. Хайтам слегка морщится, едва различимо качает в сторону головой: даже тихий шепот ему без наушников кажется оглушающе громким… А затем вновь качает головой — уже в сторону Кавеха. Притирается виском и щекой, разлепляет враз пересохшие губы — и отвечает тихо и с возбужденным донельзя придыханием: — Мне… Все равно… Вот и славно. Вот и договорились. — Только бумаги дай… сдвинуть. А вот это Кавеху уже не особо нравится. Это надо отлипнуть, отпустить напряженный пресс, подождать… — Не, — произносит Кавех, мучительно вспоминая слова. — Нахуй бумаги. Он не видит, но безошибочно угадывает чужую усмешку, слышит легкий хмык под нос… Хайтам расслабляется, обмякает под его пальцами, вновь потирается головой — и его чуть отросшие волосы приятно щекочут Кавеху щеку… — Значит, окно? — Значит, окно. Отлипать не хочется, но все же приходится — до окна еще надо дойти, и Хайтам… не помогает от слова совсем. Хайтам тяжело дышит, кусает губы, выглядит так, что Кавех почти даже согласен на все лишние движения плюнуть — оседлать чужие ноги, притереться-прижаться и целовать, и путаться в волосах и застежках, и… Но Кавех упорный. Кавех помнит о изначальной фантазии: хватается крепко за стул и отодвигает от стола вместе с Хайтамом, наверняка сбивая ковер. Похуй. Хайтам прикрывает глаза, Хайтама размазало и он ощущается тяжелей, чем обычно, хотя Кавех не то, чтобы часто его таскал. Хайтам все же поднимается со странным звуком, равно похожим на неудержавшийся в груди стон и тихий рык тигра-ришболанда. Кавеху нравится. Но к окну Хайтам не подходит — опирается задницей о край стола, скорей намечая движение, чем вправду садясь… Ну, ладно. Кавех не против потаскать Хайтама еще немного. Он походит, хотя идти уже неудобно, влепляется в Хайтама, обнимая, похватывая подмышки… не удерживается — целует раз или, может, два… И разворачивается на пятках вместе с Хайтамом, не чувствуя почти чужой тяжести. Те несколько шагов тянутся для Кавеха вечность. Не столько и не столько из-за немаленького, в общем-то, веса. Просто Хайтам — невозможный, ужаснейший человек. Дышит так тяжело и жарко в макушку Кавеху, кусает искривленные в сладкой муке губы — и из такого положения Кавех даже не может их целовать… Как ужасно — и как жестоко. Кавех садит его, наконец, на окно — и целует заполошно, и скребет ногтями плотную ткань, и путается в узлах и застежках… В который раз за день Кавех склоняется, медленно, плавно сползает ниже: наполовину стараясь соблазнить, наполовину потому что самого уже ноги так себе держат. Но пояс Хайтама, как и завязки на его штанах Кавех распутает даже с завязанными глазами. Возможно, зубами, но точно не в этот раз… Он обдает влажным и жарким дыханием нежную кожу, легко царапает ногтями, спускает штаны Хайтама до колен — и тот по-прежнему так себе помогает… А потом понимает, что "бля". Кавех разгибается — и в спину стреляет болью, и стон снова срывается с губ, только совсем не страстный… Хайтам приподнимает бровь. И произносит ехидно: — Старость — не радость, старший Кавех? Кавех мучительно поджимает губы и прикусывает язык. Спина продолжает тянуть и ныть. — Заткнись нахуй, Хайтам. И получается как-то даже злее, чем Кавех планировал. Он чувствует, как под рукой мгновенно опадает член. — Сильно плохо? — Спрашивает Хайтам в своей извечной манере издевательски-риторического вопроса… Только издевки не чувствуется — лишь участие. — Надо ж тебе было так разожраться… Блядь! — Кавех заводит руку за спину и прикладывает к пояснице ладонь тыльной стороной. И шипит тихо и зло. — Нормально. Похуй. Продолжаем. Хайтам скептически щурится. — Никакого "продолжаем", Кави. Домой пошли. И явно хочет сказать что-нибудь вроде: "Ты не настолько стар, чтоб мне польстило, что ты прямо на мне от страсти издох," — или еще какую гадость. Кавех на него взрыкивает: — Никаких "домой", Хайтам. Вместо ответа Хайтам вновь вздергивает бровь, натягивает самое сучье из своих лиц, соскальзывает с подоконника, быстро одевается — и подхватывает Кавеха на руки. Протестующее: "Пустибля, я сам доползу," — Хайтам начисто игнорирует. Отвратительный человек. *** — Опять на стройке всякую хуйню таскал за рабочих, — бурчит Хайтам, втирая в напряженную спину Кавеха мазь. И это совсем не вопрос. Кавех в ответ стонет что-то неопределенное и утыкается носом в диван. Хорошо-то как, заебись, просто во. Боль отпускает, понемногу и неохотно, но Хайтам не зря ходил на курсы Амурты — руки у него просто волшебные… Но защемлять и тянуть ради них спину специально Кавеху как-то не хочется. Он наслаждается чужими движениями, уверенными, сильными, растекается по дивану, точно тесто… На часах наверняка уже безобразно поздно, и хорошо, если за цветными витражными окнами уже не светает… Хайтам заканчивает и звонко, но не особо больно шлепает Кавеха по бедру. — Двигайся, — поясняет он и без того очевидные вещи. — Тоже лечь хочу. Кавех недовольно бурчит, но откатывается послушно с тихим стоном. Простыня поверх его ног и зада наверняка сбивается, но Кавеху плевать. Чего там Хайиам не видел… Хайтам, еще перед массажем переодевшийся в домашнее, ложится рядом. Тепло так, хорошо… А потом Хайтам начинает возиться. И смеется, тихо, точно едва слышно страницами шелестит. — …А знаешь, старший Кавех… — Говорит тот, перевернувшись зачем-то набок. — Кажется, старость начинается в двадцать три. И, помолчав, добавляет: — Я тоже спину, кажется, потянул. Кавех приподнимается на локтях, цепляет какую-то из подушек — и несильно бьет Хайтама по нахально ухмыляющемуся лицу. И все же переползает через него и идет за еще одной порцией мази.