Выгорание

Сумерки постепенно сменялись на ночное время. Небо приобретало глубоко-фиолетовую окраску, наперебой с густыми, чёрными тучами. Как только он преодолел порог, он услышал, как о стеклянные окна начал тихо барабанить моросящий дождь. «Как раз вовремя, а то эта ваша Райден совсем разгневалась», недовольно пробурчал себе под нос Итто, запирая дверь и направляясь в спальню. Он с великим придыханием и осторожностью уложил Горо на футон, будто тот фарфоровая кукла, что может сломаться от неверного прикосновения. Удивительно, как крепко генерал спал — за всё время транспортировки даже не шелохнулся, а сейчас всего-то немного покрутился, удобнее устраиваясь на футоне и зарываясь руками в простыни. Такая картина не могла не вызвать на лице Итто лёгкую улыбку — созерцать спящего Горо оказалось куда интереснее и забавнее, чем он мог себе представить. Спустя еще пару минут, тот подтянул к себе свой хвост и крепко обнял его, зарываясь носом в собственный пушистый мех. Такая картина выглядела особенно мило. Аратаки не удержался, и, робко протянув ладонь, провел ею по чужому лбу, поглаживая большим пальцем густые брови, касаясь мягкой кожи. Это не вызвало у спящего никакой особой реакции, он всё так же мирно посапывал. «Видимо, совсем устал», — решил Итто, прийдя к выводу о том, что так крепко спать можно разве что в случае небывалого утомления. Óни тихо хмыкнул, еще несколько секунд любуясь Горо, а затем медленно развернулся и ушёл на кухню. Что-то в генерале было такое нежное и сокровенное, что-то чистое и светлое, но такое недоступное. Что-то такое, из-за чего разглядывания его мимики и тонких черт лица не казались чем-то неправильным или запретным. Из-за него внутри развивалось какое-то тёплое и приятное чувство, и он ощущал, как с каждой минутой оно становилось всё сильнее. Как всё громче начинало биться сердце, как всё чаще сбивалось дыхание. И он пытался объяснить или как-то трактовать эти чувства, сидя на деревянном полу, опираясь спиной о стену. Это не так уж сильно его волновало, но он впервые испытывал по отношению к кому-либо такой трепет, что не могло не наводить на вопросы и определенное самокопание. Взгляд лениво метался по углам комнаты — он и не рассматривал вариант того, что бы идти к себе домой. За окном лило как из ведра, спать пока совсем не хотелось. Он будет и не против переночевать на полу кухни, если так будет велено обстоятельствами. Еще пять минут протекли в гробовой тишине, нарушаемой лишь монотонными звуками биения дождя о стекла окон. Внезапно Итто уловил какой-то посторонний звук. Начинался он совсем тихо, но с течением времени нарастал, становился слышнее и яснее. Вскоре, стал различим то ли плач, то ли скулёж, то ли что-то среднее. Догадаться что звуки исходят из спальни не составило большого труда — Итто моментально встал с пола и рванул в соседнюю комнату. Горо лежал во всё той же позе, но на сей раз трясся, всхлипывая. «Он… плачет во сне?..»

***

Горо просыпается на неведомой ему холодной поверхности. Он инстинктивно приподнимается с земли, сразу же вскакивая на ноги. В месте в котором он оказался до стука зубов холодно — всё серое, будто в тумане. Он оглядывается. То что он различает перед собой в ту же секунду не способно вызвать ничего кроме немого ужаса — он наблюдает сотни, нет, тысячи трупов, раскиданных всюду, будто после кровавой бойни. У многих были изуродованы тела — были откровенно смертельные кровоточащие раны, которые даже у человека с закалённой психикой вызвали бы приступы тошноты. Трупы были никем иными кроме павших солдат — что самое примечательное, не только армии Вататсуми. Среди них были и служащие Сёгуната. Горо в панике мечет взгляд из стороны в сторону. Мельком глядит на собственные руки — обнаруживает, что они по локоть в крови. Он осознаёт. Все, все, кто находятся перед ним — погибли по его вине. Или от стрел. Лицезреть это было столь отвратительно и неприятно, что генерал порывисто пытался закрыть глаза, или хотя бы заслонить их руками — всё тщетно. Конечности словно налиты свинцом, не повинуются ему. Душу снова прожигает несносное чувство стыда и совестности. Он не может скрыться, не может избежать ответственности. Она прямо перед ним. Каждая оплошность и погрешность — все они будто капсом выписаны на мёртвых телах. Всё с чем он не справился, всё, где он старался недостаточно или прикладывал слишком мало усилий — всё это маячит перед глазами. Он дрожит крупной дрожью, каждой фиброй собственного тела ощущая глубочайшее нежелание находиться здесь. Всё, лишь бы не видеть тысячи мертвых тел. Он видит, как на горизонте прорисовываются три силуэта. Сначала совсем смутно и неясно, а затем различимо. Он узнаёт в них Её Превосходительство, Кадзуху и Итто. Его настораживает лишь то, с какими лицами они обращены к нему — с такими, будто он самый ничтожный и мерзкий человек на свете. В некоторых взглядах читается снисходительное соболезнование, но оно кажется ложным. Горо хочет выкрикнуть что-то или сказать, он сам не знает, что именно. Будь то слова раскаяния, будь то крик о помощи — ему без разницы. Он лишь хочет стереть эти чужие, пробирающие своим холодом до костей, выражения с их лиц. Без толку. Будто ему вырвали голосовые связки — из горла не вырывается ничего кроме приглушённого сипения. Тогда он принимает отчаянную попытку сократить расстояние между ним и тремя людьми — но для этого ему будет необходимо перешагнуть через бесчисленное множество трупов, преодолеть океан крови. Готов ли он к такому? Решительность берет верх — он начинает пробираться по столь неприятной дороге. Каждый шаг отдаётся пронзительной болью по всему телу, будто он перечит чьей-то воле или закону, совершая то, чем сейчас занят. Он поглядывает на горизонт — к его удивлению и разочарованию, силуэты не приближаются, а кажется наоборот, становятся всё отдалённее. Он тянет руку, пытается хоть как-то до них достать. Никак. Это невозможно. Эти осуждающие взгляды от самых близких и важных для него людей так бессовестно леденят душу, что смотреть в их глаза больше не хочется. Но нужно. Ведь если он перестанет смотреть на них, он останется один, на бескрайнем полигоне и наедине с погибшими солдатами, где в каждой молекуле воздуха витала смерть. Где в каждой молекуле воздуха витала его вина. «Пожалуйста, пусть они скажут что я не виноват. Пусть хоть кто-то скажет мне что я не виноват…» — мелькает в его голове. Руки внезапно тянутся за спину, исключительно при помощи мышечной памяти подхватывая лук и заправляя в него стрелу. Против собственной воли, он наводит прицел на Сангономию-саму. Он буквально всем естеством противится и упирается, лишь бы не натягивать и ни за что в жизни не отпускать тетиву. Но конечности словно не принадлежат ему — пальцы всё же размыкаются, и с такой скоростью, словно между ними было жалких несколько метров, стрела достигает цели. Она поражает Кокоми в самое солнечное сплетение — та тут же хватается за кровоточащую рану, и падает наземь, присоединяясь к куче мертвых людей. На ее лице было ровное ничего — осуждение сменилось полнейшей пустотой и отстраненностью. Горо скрипит зубами, но вопреки самому себе натягивает вторую стрелу. На сей раз он целится в Кадзуху. Он сжимает мышцы тела и лица до такой степени, стараясь оказать максимальное сопротивление, что на коже выступает холодный пот. Все безрезультатно — стрела преодолевает все тот же путь, и останавливается в груди Каэдэхары. Подобно своей предшественнице, он сваливается в кучу уже бездыханных солдат. В третий раз Горо точно не позволит. В тот самый момент, когда он подготавливает оружие, с его глаз стекает что-то мокрое. Слёзы. Слёзы капают на лук и тот начинает плавиться, точно как при взаимодействии с кислотой. Горо яростно разламывает в щепки остатки оружия. — Я не хочу быть бесчестным убийцей! — выкрикивает тот, и, вопреки всему, в этот раз его голос слышен. Более того, он оглушительно громок. От этого он внезапно закашливается, горло будто обдаёт едким дымом; дышать становится невозможно, от одышки изо рта бежит слюна. В груди начинает необъяснимо сильно болеть — словно его проткнули насквозь между лёгких. Внезапно его что-то трясет за плечи. Гнетущее чувство что дарила местная обстановка начинает постепенно растворяться, — что-то или кто-то вытягивает его из этого ужасного места. Он открывает глаза.

***

Итто обеспокоенно глядел на него, сидя напротив. — У тебя всё хорошо? Ты плакал. Тебе снилось что-то неприятное, да? Горо в ступоре приподнялся с постели, и первые пару мгновений и вовсе не мог понять где-то и что он. Грудь все ещё жжёт — он отметил, что держится за неё руками. Вскоре он почувствовал и влажные ручейки у себя на коже лица, что поспешно стирает ладонями, будто это поможет скрыть или отменить факт того что он рыдал во сне. Он ощутил неимоверное облегчение от того что всё увиденное — не более чем очередной ночной кошмар. Что он на самом деле никого не убивал, что на самом деле не видел всех этих вывернутых кишок и изуродованных тел своих подчиненных. Неприятное послевкусие всё равно так или иначе имело место быть — на душе скребутся кошки, никак ещё его отвратительное чувство в груди совмещенное с недавней одышкой обозвать было нельзя. У Горо в голове было слишком много вопросов, чтобы сразу сформулировать ответ для Итто. Для начала, он не понимал, почему заснул на кладбище, а проснулся у себя на футоне. Ничуть ни меньше он не понимал, почему с ним Аратаки. — Это… да… такое со мной бывает. Не обращай внимания. Итто судя по всему не устроил ответ — он нахмурился, а затем положил свои ладони на плечи собеседника. — Ты же знаешь, что можешь поговорить со мной. Тебе станет легче, если ты поделишься… Горо опущено кивнул. Он присаживается на футон и выползает из под одеяла, садится подле Итто и упирается лбом ему в плечо. На большее он не способен. — Это просто неприятные сны, построенные на травмирующем опыте, что я приобрёл. Они преследуют меня уже давно, — тяжело выдохнул тот. «С тех пор, как я принял участие в войне», — про себя добавил Горо. — Ты можешь не переживать, потому что теперь у тебя есть я, и я буду охранять твой сон! — в его голосе явно слышна улыбка. Не успел Горо понять что происходит и к чему клонит Итто, как вновь моментально оказался под одеялом и почувствовал, как под него залазит еще кто-то. Аратаки обнял его сзади, заключая в свои тёплые руки. Горо не хотел отбиваться или сопротивляться — ему так действительно уютно и спокойно. Чужие прикосновения не казались ему мерзкими или неродными, ровно наоборот. Но кое-что всё ещё тревожило его больше, чем ему хотелось бы. Содержимое его сна. — Итто? — М? — Как ты думаешь… я… должен считать себя ответственным и виноватым за смерти людей? Несколько секунд висела тишина — Итто очевидным образом обдумывал ответ. — Нет. Нет, конечно нет! В этом заключается твоя работа. — он на секунду остановился, подбирая еще более убедительные слова — ты ведь убиваешь не просто так и не ради веселья. — Т-ты прав… но… мои солдаты тоже погибают. Очень часто по моей оплошности. — В первую очередь, каждый сам несёт ответственность за свою жизнь. Ты не виноват. Ты не должен считать себя ответственным за проблемы каждого. — Ты и в правду так считаешь?.. — Конечно. Более того, я думаю что битва подобна командной работе — уж я как никто знаю, как важна сплочённость! Вы все равны, но один из вас — а точнее ты — отдаёшь приказы. Вы все боретесь плечом к плечу, вы все преследуете единую цель, а это очень важно! Даже если кто-то из вас может быть менее опытен и ловок, чем другой. Эти слова эхом отдались в его душе. Сплочённость! В действительности, все они в равной степени виноваты (или не виноваты) в том, что происходит на поле боя. Почему он не понял этого раньше? Почему ему объяснила это не Сангономия-сама, а Итто, которого он знает от силы пару дней? Тревога пропала. Сжимающийся узел в груди будто кто-то развязал — ничего больше не давило, комок в горле исчез. Он неосознанно пододвинулся ближе, прижался сильнее. — Спасибо… я понял. Сзади раздался тихий смешок, за которым последовал кивок головой. — Спи. Не думай о плохом, генерал-пёсик. Он дышал расслабленно, медленно, стараясь погрузиться в сон. Плавные движения чужой руки вдоль собственных плечей невольно успокаивали, вынуждая тихо проскулить, подставляясь под мягкие поглаживания. Сейчас его не заботила неловкость этой ситуации, сейчас он не хотел думать о том что Итто так близко, что он чувствует его глубокое, горячее дыхание на своей коже. Как правило, после ночных кошмаров он не ложился спать вновь — слишком боялся повторения неприятной картины. Сейчас же такая мысль ни на минуту не промелькнула в его голове — ему действительно было так безопасно, будто он под надежной охраной и за каменной стеной. Он доверился этому чувству, и быстро, почти мгновенно, заснул. Прислушавшись к чужому мирному сопению, ощущая ладонями рук, как вздымается чужая грудная клетка, Аратаки тоже очень скоро погрузился в сон. Последнее что он слышит — стук своего сердца. Но, кажется, не только своего. Их сердца бьются одновременно.

***

Когда Горо проснулся, он нашел себя все так же прижатым к чужой груди, отчего проронил смущенный вздох. Ощутив что сосед по кровати завошкался, он принял отчаянную попытку вырваться из чужой хватки, на что получил неразборчивое бормотание и полнейшую безрезультатность своих действий. Прежде чем Итто все же открыл глаза и извинился за свою сонливую настойчивость, прошло добрых пять минут. Горо как ни в чем не бывало встал и пошел в ванную, только сейчас осознавая, что он решился почистить зубы впервые за две недели. От этой мысли стало неожиданно мерзко, и он очень понадеялся что Итто ничего не заметил и не станет подшучивать по этому поводу. Если задуматься, то же самое касалось и остальных аспектов его личной гигиены — момент когда расческа в последний раз коснулась хвоста или головы с трудом можно было восстановить в памяти, а самый недавний поход в душ состоялся, вероятно, около десяти дней назад. Стало даже немного стыдно за то, что он, такой грязнуля, лёг с посторонним человеком в одну койку. Очевидно, это было не самое страшное и смущающее в этом казусе, но почему-то именно эта мысль сейчас доставляла наибольший дискомфорт. Ясно было только одно — нужно было срочно привести себя и свое тело в порядок. Будучи генералом, пару месяцев назад, он несомненно ужаснулся бы, скажи ему кто что он по собственному желанию способен не ухаживать за собой от слова совсем на протяжении двух недель. Горо ненавидел грязь, он ненавидел чувствовать себя немытым; потому абсолютно все разы когда пребывание на передовой вынуждало его откладывать сеансы ухода за собой на пару дюжин дней, он просто не находил себе места. Причина у такой неочевидной особенности была — ещё в подростковом возрасте над ним неостроумно подшучивали, заявляя что от него пахнет «псиной». С тех пор Горо мылся по возможности каждые сутки, лишь бы на его теле не было сего эфемерного запаха, существование которого на самом деле никем не было подтверждено. Он тщательно вычистил зубы — хоть бы не до кровавых десен — после чего принял душ, наконец смывая с себя все неприятные запахи и воспоминания. Правда насчет последнего можно было поспорить — изрезанные руки то и дело маячили перед глазами, никак не облегчая жизнь своему хозяину. Единственным утешением являлось то, что лезвие сейчас покоится где-то на дне реки, а в соседней комнате дремал Итто, который и объяснил ему почему сотворять с собой такое совсем не правильный выбор. Итто. Он знал его совсем мало, но тот уже так много для него сделал. Казалось, даже Сангономия-сама так из кожи вон не лезла, как этот несчастный багровый Óни. Казалось, они знают друг-друга целую вечность — иначе генерал никак не мог объяснить такую заботу о собственной персоне и такую сильную тягу, что он испытывал. Тяга. Ещё одна вещь, которой он до этого не придавал значения. Рука застыла с баночкой от шампуня в ладони, а он как дурак уставился в кафельную стену перед собой. Было ясно, что определенное влечение у него было — иначе Горо скорее откусил бы гостю что-нибудь, чем пустил бы его к себе в постель. Но что это было за чувство? Однажды он зарёкся себе ни к кому не привязываться и никому не выделять особого места в своем сердце. Этот зарок был нарушен как только он познакомился с Кадзухой, и были подтверждены его наихудшие последствия. Дурак ли он, чтобы теперь вновь испытывать к кому-то теплые чувства, с высокой вероятностью того что ему вновь придётся отправляться на фронт и рисковать жизнью? С высокой вероятностью того, что ему или его новоиспечённому любимому придется заплатить весьма неприятную цену за очередную баталию на берегах Вататсуми? В потоке этих мыслей, Горо был потерян. Он не знал что думать и как действовать — он понятия не имел, что ему делать с Итто. Вот взять даже такой простой вопрос — кем они друг-друг приходятся? Их отношения были слишком близки чтобы зваться незнакомцами, и слишком интимны, чтобы называться друзьями. Доселе друзья не ложились с Горо в одну кровать и не утешали с заботой после ночных кошмаров. Вероятно, этот принцип не изменился. В то же время, гнать Аратаки подальше от себя не хотелось — это было бы как минимум проявлением чистой неблагодарности, да и что-то внутри будто завывало о том что Итто, напротив, должен быть с ним рядом. Горо сам этого хотел. Возможно, потому что дыра в душе начала постепенно затягиваться? Возможно, потому что яркая и тёплая улыбка багрового Óни заставляла хоть на мгновенье забыться и залюбоваться чужим счастьем, которое постепенно перекидывалось и на самого себя? Будучи в глубоких размышлениях, генерал на автопилоте завершил водные процедуры и обволок себя полотенцем. Забыл он только о своем пушистом хвосте, и о том, что его придется сушить и расчесывать. Он изнурённо вздохнул и закатил глаза, по-собачьи стряхивая воду с хвостика и насухо вытирая его полотенцем. Останется только расчесать и подождать пока досохнет — но с этим вполне можно было жить. Облаченный в один домашний халат, он вырисовался в дверном проёме гостиной — расческа у него лежала на тумбе около футона. Он подобрал гребень и уселся на татами, совсем невдалеке от посапывающего Итто. Горо принялся вычесывать хвост, периодически вздрагивая, когда клоки шерсти отлегали слишком болезненно. Итто завозился, а затем неожиданно открыл глаза и на локте приподнялся с пола: — Доброе утро, Горо… — он сладко зевнул и потянулся, окончательно приковывая внимание генерала к себе. У того хвост начал биться прямо в руке, отчего он сжал его крепче в ладони. — О-о-о, ты расчесываешь хвост? А мне дашь погладить? Или расчесать? Я могу с этим помочь, я же вообще профи в укладках! Горо снова растерялся от такого количества вопросов. По крайней мере, на просьбу погладить он намеревался ответить положительно — он сам же только позавчера трогал Итто за рога, потому тот имел вполне законное право сейчас отплатить той же монетой. — Если хочешь… только осторожно, пожалуйста. — Конечно! Разве можно повредить такой замечательный хвост? Горо замешкался, но никак не стал противиться когда Итто устроился сзади и прошелся руками от основания до кисточки, как и полагается, вдоль шерсти. — Он тако-ой пушистый! Даже если мокрый. Дашь расческу? Генерал без раздумий протянул ему свой деревянный гребешок. Итто с особым упоением и аккуратией принялся вычесывать мех, тщательно распутывая и расчищая редкие колтуны, высушивая шерстинки. С таким невиданным мастерством, хвост стал выглядеть совсем уж чистым и пушистым спустя не более десяти минут. — Здорово… он как новый, — прошептал себе под нос Горо, осматривая результаты трудов. Итто делал все с определенной лаской и заботой, что в то же время не переходила слишком интимные и личные границы и не вынуждала чувствовать себя не в своей тарелке. Он припомнил как однажды заикнулся о том, что хотел бы чтобы кто-то ухаживал за его хвостом — и вот этот невероятный и долгожданный момент его жизни настал. За какие заслуги Архонты принялись за исполнение его желаний? — Вот, видишь! — довольно отозвался Итто — а у меня есть ещё и средство для волос, (ну, думаю оно и для шерсти подойдет), так после него всё прямо шёлковое, и держится этот эффект почти неделю! Я им постоянно мажусь, в следующий раз могу принести тебе, опробуешь. — Спасибо, я не против, — с легкой улыбкой ответил Горо. После этого он пару раз с явным удовлетворением взмахнул хвостом, дабы затем приподняться и ушагать на кухню. — Горо, я пойду… всё таки я у тебя задержался, и даже надолго… Как бы там Синобу всех на уши не подняла — тот явно уже переживал о том что его кто-нибудь да разыскивает. — Ох, да! Конечно, я тебя не держу. Всё хорошо, можешь идти. — Я вернусь как можно скорее! Не скучай! — наставил Итто, переступив за порог. — До скорого! — Пока! Дверь захлопнулась, а Горо, как самый настоящий наивный мальчишка, ещё четверть часа сидел за столом с розовеющими щеками и припоминал заботливые прикосновения чужих рук к его хвосту, к его святой святых.