Во льдах

На Малоохтинском привычно оживлённо. После полудня проспект словно становится эпицентром всех событий и происшествий района: аварии, пробки, погони по дворам. Виталя пережил даже несколько перестрелок практически у себя под окнами, потому давно перестал чему-то удивляться. Когда мимо него проносится Скворцов с пистолетом, Шрам узнаёт его лишь по голосу, не отрываясь от пришедшего на телефон сообщения. — Позвонить что ли не мог, — бормочет он, сворачивая в арку, и набирает ответ. Пока Джокер переводит дыхание после произошедшего на могиле брата, отсиживаясь в доме отца в покое и безопасности, ему предоставляются несколько выходных. Сколько себя помнит, Шрам редко отдыхал и за эти одиннадцать лет ни разу не был в отпуске. И не потому, что ему его не предлагали, а потому что сам не хотел и вообще не считал необходимым. Ему куда спокойнее, когда в зоне видимости находится Саша, за которым нужно постоянно присматривать. Вот так упустил из вида на несколько часов, так тот, никого не предупредив, свинтил на кладбище и там же отключился. Шрам, когда Гордеева озвучила местонахождение Джокера, ощутил, как внутри всё сжалось от страха. Сейчас же, получив сообщение со словами, что он под охраной людей Ворона, и Виталя до завтра совершенно свободен, испытал облегчение. Уж с такой защитой волноваться не о чем. Из мыслей его вырывают шаги и знакомый голос, который он предпочёл бы никогда больше не слышать. — Шрамов, постой! — Этого ещё не хватало, — тихо бубнит под нос, но не оборачивается и не останавливается, хоть и понимает, что от этой проблемы легко не избавиться. — Да подожди ты! — Каблуки быстро цокают по тротуару, раздражая неприятным звуком. — Пожалуйста! Чертыхаясь, он всё же смотрит за спину и ждёт, когда она догонит. Единственное «пожалуйста» из её уст, которое Шрам проигнорировал — просьба не разрывать отношения. Но в том была твёрдая необходимость, а не эгоистичное желание. — Свет, мы вроде всё обсудили. Причём дважды. — Хмурится Виталя, глядя Рыжовой в глаза. — Чё ты ещё от меня хочешь? — Слушай, мы… — Она пытается взять его за руку, но Шрам отдёргивает кисть, не позволяя даже прикоснуться к себе. — Мы как-то неправильно расстались. И… вообще-то ничего не обсудили. Это было только твоё решение, а я просто согласилась. — Вот именно, что согласилась. Чё теперь не так? На глазах Рыжовой едва слёзы не наворачиваются, и Виталя прекрасно это видит. Только сделать ничего не может, потому что решение давно принято, а дело — закрыто. Он вообще жалеет, что завёл отношения с обычной девушкой, а не колдуньей — всё было бы куда проще, если бы не приходилось ничего скрывать. Прятать детали своей биографии от дорогого человека; объяснять после особо сложных заданий, что за красную дрянь он пьёт, и почему она так на него действует; подавлять оставшийся в глазах огонь Джокера, сваливая на блики света. Казалось, ещё немного и он проколется. Ещё немного, и она всё узнает. Этого нельзя было допустить. — Свет, — вздыхает Шрам, — уже год прошёл, ты за это время могла с десяток вариантов рассмотреть. — Да не нужны мне никакие варианты! — кричит Света и испуганно озирается по сторонам. — Неужели не понимаешь? Шрам всегда хотел заполучить себе способность чтения мыслей, но, будь она у него сейчас, проклял бы себя за собственные желания. Но в карих глазах отражается всё, о чём она думает, и проклясть себя хочется ещё сильнее. Потому что там всё то, что он усердно прячет в своих под толстым слоем вынужденной жестокости. Грубо оттолкнуть Свету, пожалуй, было бы лучшим вариантом — поймёт быстрее, — только Виталя ни прежде, ни сейчас не может позволить этому произойти. А всё, что по-настоящему хочется сделать, разрушит смысл ранее сказанных слов. — Я тебе тоже не нужен, — твёрдо произносит он. — Может ты этого ещё не поняла, но одного знания, на кого я работаю и чем занимаюсь, мало. — Я уже достаточно взрослая, чтобы всё это понимать. Шрам только усмехается, качая головой. — Да какая ты взрослая. Институт не окончила, жизни не видела. Вообще ничего не видела. И не надо, целее будешь. В тоне и словах жёсткое предупреждение, в душе что-то кусачее и злое как сам дьявол, пытающееся бороться с тем, что Шрам для себя обозначает «защитой». Так для всех лучше будет. — Иди домой. — Неужели я не заслуживаю второго шанса? — Ты заслуживаешь лучшего, только причём тут второй шанс, если ты не виновата, — бросает он и проходит мимо, оставляя на душах обоих неприятный, горький осадок. Но так действительно будет лучше. А она когда-нибудь поймёт.

***

Когда на телефон неожиданно поступает звонок от адвоката Воронова с просьбой о встрече в половине восьмого вечера, Арина даже не знает, как на это реагировать. Она уже была в доме Вениамина Сергеевича несколькими часами ранее, поздоровалась с Горским, но тогда он даже не заикнулся о том, что им нужно поговорить. Или причина появилась только сейчас? И волновало её не только это, но и место встречи. Почему нельзя встретиться в том же опорнике? Почему обязательно лезть на крышу одного из жилых домов? Не решил же адвокат устроить ей полёт вниз головой без страховки? Отметая мысли о своей потенциальной смерти, Арина откладывает телефон в сторону и, прислонившись к спинке стула, невидящим взглядом упирается в экран ноутбука. Это настораживает. Что за разговор к ней у Олега Михайловича, при котором не должен присутствовать Ворон? И какого чёрта выбрал такое странное место? Оставшиеся три часа в опорнике Гордеева разбирается с чужими проблемами, стараясь слушать очень внимательно и не отвлекаться на посторонние мысли, поселившиеся в голове после звонка. Ей кажется, что она неплохо справляется, но временами слышит в ушах биение собственного сердца. К концу рабочего дня Арина даже рада, что не нужно больше притворяться и замещать одни чувства и эмоции другими. Прощается с Тельцовым коротким кивком головы, смотрит на листок, где записала продиктованный адрес и выходит на улицу. Трасса находится с другой стороны здания полиции, и здесь относительно свежий воздух. До места, где её будет ждать Горский, примерно двадцать минут пешком, как раз успеет прийти и осмотреться. Арина всё ещё думает об опасности, но не ощущает её. Она знает, что её не тронут, не причинят вреда, но не может отделаться от чувства непонятной тревоги. Что-то произойдёт. Когда Арина поднимается на крышу девятиэтажного дома, Горский уже там. Стоит у края, глядя через парапет на живущий в своём шумном ритме город. Ещё не темнеет, но вдалеке на мосту включают редкие фонари. Автомобили несутся в бесконечном потоке, слышно, как где-то проносится мотоцикл. — Вы пригласили меня полюбоваться городом? — Арина встаёт рядом и смотрит на голубое небо. — Если бы, — улыбается Олег Михайлович, поворачиваясь к ней лицом. — Мне нужно серьёзно с вами поговорить. — Хорошо, — кивает Гордеева, прислушиваясь к сердцу. — У меня к вам будет просьба. И я надеюсь, что вы выполните её. — А я надеюсь, что мне не придётся для этого нарушать закон. — Если только мироздания. — Усмехнувшись, Горский отходит назад. — Вы ведь знаете, кто я? Арина хмурится, не понимая, что именно он имеет ввиду, и ловит лёгкое чувство дежавю — сегодня Ворон спрашивал, что она знает о его способности. Горский тоже об этом? — Вы сейчас о том, что вы пророк или адвокат Вениамина Сергеевича? — Хорошо, что знаете. А знаете, в чём главная цель каждого пророка? — В предвидении будущего. В возможности что-то предотвратить. Я не понимаю, это экзамен какой-то? Это злит и пугает одновременно, потому что предчувствие чего-то плохого сигнализирует красной лампочкой. К чему эти вопросы и что от неё требуется? Вместе с тем Арина осознаёт, что всё не просто так, не ради пары уточняющих вопросов они забрались на крышу. И почему это вообще её касается? Догадка вспыхивает сама собой. — У вас было видение, в котором была я? Олег Михайлович кивает. — И я расскажу о нём, но чуть позже. Помимо него вы должны знать ещё кое-что, потому что после я вам этого сказать уже не смогу. От последних слов внутри всё сжимается, и Арина неосознанно прижимает руку к солнечному сплетению. Почему-то волнительно и страшно. — Вы правы, Арина Ильинична, пророки существуют для того, чтобы предсказывать будущее и давать другим возможность что-то изменить. Но главная цель пророка — предотвратить смерть. В таком видении мы видим не только сам момент гибели человека, но и то, что поможет ему выжить. В жизни пророка это единственное видение смерти. И последнее видение в его жизни. Он садится на парапет, поворачиваясь к городу спиной, и смотрит Гордеевой в глаза. Она глубоко дышит, но с каждым вздохом будто становится только хуже. И она не понимает. Совсем не понимает, почему по щекам катятся слёзы, а на душе становится до безумия тяжко. Почему ноги становятся ватными, а руки слабеют. Внутри нарастает паника, но Арина, чёрт возьми, ничего не понимает! — Вы, Арина Ильинична — тот самый шанс на спасение жизни. Я знаю, что вы спасёте его, потому что иначе просто не сможете. Будьте рядом. И в нужный момент отвезите в сад Вениамина Сергеевича. Но вам нужно будет поторопиться, пока лёд не доберётся до его сердца. Горский блёкло улыбается, а Арину трясёт как в лихорадке. Потому что она боится услышать имя. — Кого я должна спасти? Вздохнув, он смотрит на медленно опускающееся солнце. — Сашу Воронова. В его глазах меркнет солнечный свет. Едва дыша, Арина из последних сил делает рывок вперёд и хватает Горского за руку, не давая упасть с крыши. А после падает рядом, не сдерживая слёз, и закрывает потухшие глаза.

***

На Питер опускаются сумерки. В загородном доме Ворона загораются фонари, освещая террасу и дорожки по всей территории. Вениамин Сергеевич поднимается по лестнице, собираясь ещё немного побыть на свежем воздухе — в комнате душно, а на улице по коже гуляет лёгкая прохлада. Аня открыла окно, чтобы немного проветрить спальню, и уже готовится ко сну. Ворону же спать совсем не хочется. Насыщенный разговорами день не бодрил, но переворачивал всё в мыслях с ног на голову. Возникший словно из ниоткуда Вячеслав, сны Гордеевой, из-за которых Джокеру придётся вытерпеть слишком живые и яркие воспоминания первой смерти. Ещё и Горский, ничего не объяснив толком, унёсся в город из-за очередного видения. И почему ему, Ворону, ничего не рассказал? Настолько конфиденциальная информация? Набирая номер адвоката, он долго слушает длинные гудки и, ничего не добившись, отключается. В комнате Саши хлопает дверь и включается свет — вернулся с позднего ужина. Вениамин Сергеевич волнуется, что сын совсем собьёт себе режим, но тот обещает исправиться, как только выйдет на волю. Выражения Джокера вызывают только улыбку, и ругать совсем не хочется. Сделав последний глубокий глоток прохладного воздуха, Ворон поворачивается спиной к заливу и идёт в дом. Уже на пороге его телефон оживает, оповещая о звонке. — Надеюсь, ты знаешь, где Горский, — произносит он и отвечает на звонок. — Вениамин Сергеевич… — Дрожащий голос Гордеевой отбрасывает в сторону интересующий Ворона вопрос, ставя на его место удивление и тревогу. — Арина Ильинична? Вы плачете, что случилось? — Я… — заикаясь, она словно давится словами, — я отправлю вам адрес. П-приезжайте, пожалуйста. Ворон смотрит на маячащего у ворот Стаса. — В чём дело? Он готов услышать многое. Но только не это. — Горский умер.