Во льдах

Похороны прошли в среду. Саша стоял в стороне, отстранённо наблюдая за процессией. Ему до сих пор не верилось, что у Горского просто остановилось сердце. Он слышал разговор в морге, видел заключение патологоанатома, но не мог принять за истину. С Гордевой в тот вечер поговорить не получилось — у неё случилась истерика, едва Джокер появился на пороге больницы. Обнимая её и вытирая нахлынувшие слёзы, он поклялся себе, что никогда в жизни не поднимет эту тему. Не в её присутствии. И пусть лишь она знает, что произошло с Олегом Михайловичем. Саше же остаётся только надеяться, что Арина сможет когда-нибудь сама ему всё рассказать. Проводить Горского пришло много людей — некоторых из них Джокер даже не ожидал увидеть. Как, например, того же Рыжова с близняшками, который с адвокатом практически вообще никак не контактировал, пусть даже обоим и приходилось работать над одними и теми же делами Ворона. Шрам стоял позади Вениамина Сергеевича в нескольких метрах от открытого гроба, там же и Стас. Коллеги, друзья, немногочисленные родственники — многих Саша видел впервые, но знал об их существовании. Ловит тяжёлый взгляд отца, кивает и отходит ещё дальше. Ему здесь быть совершенно необязательно, потому ноги сами ведут к месту, которое он совсем недавно посещал. Жизнь успела научить быть осторожным, и больше Джокер не пытается коснуться цветов на могиле брата. Сидит на корточках, облокотившись на ограду и смотрит на табличку под памятником. Чёрные лилии с крошечными серебряными пятнышками слегка подрагивают от лёгкого ветра, будто пытаясь обратить на себя внимание. Подмечая это краем глаза, Саша резко поднимается и едва не теряет равновесие — голова вдруг начинает кружиться. — Ты опять здесь, — доносится тихий голос, в котором он узнаёт Гордееву. Саша поджимает губы в подобие улыбки и кивает. — Попрощаться пришла? — Наверное, — отвечает Арина, подходя ближе. — Не знаю. С одной стороны кажется, что я должна его проводить. Но ощущение, будто это я его на тот свет отправила. Понимая, с чего в её голове вдруг возникли такие мысли, Джокер протягивает к ней руку и обнимает за плечи. Порой это действительно накладывает отпечаток, пробуждая чувство вины. Последняя, кто говорил с Горским. Последняя, кто видел его живым. Арина — человек, с которым Олег Михайлович хотел обсудить своё последнее видение. Скорее всего именно из-за него он и умер, и Гордеевой придётся долго с этим жить. Возможно, она даже думает, что, если бы он ничего ей не рассказал, всё было бы как и прежде. И всё же Саша не ожидал, что это настолько её подкосит — ночь в больнице и её слёзы останутся в памяти навсегда. — Ты пришла, так что… Считай, что попрощалась. На секунду ему кажется, что за деревом что-то мелькает. Напрягается, пытаясь рассмотреть повнимательнее, но там уже ничего нет. — Завьялов тебя отпустил? — Дал три дня, чтобы в себя пришла. Но, если будут какие-то новости по делу о детях, придётся сразу ехать в отдел. Кивнув, Джокер в последний раз бросает взгляд на могилу Валеры и ведёт Гордееву прочь. Идя между кованых оград, он думает о том, что хочет ей рассказать. Момент кажется совсем неподходящим, ещё и пережитое недавно пока сжимается комом где-то внутри, но сны ведут Арину по пути его прошлой жизни, приближая к печальным и ужасным последствиям. И кто знает, через сколько ночей она увидит их смерть — через неделю, месяц или уже этой ночью. Сколько событий ей подбросит способность, прежде чем первому Александру Воронову исполнится девятнадцать. Арина его отстранённость замечает и осторожно касается пальцами запястья. — Всё нормально? Секунда и он принимает решение. — У тебя в тот день вопросы были. Вздрогнув, она сжимается в полуобъятьях и качает головой. — Зайдём в «Круассан», я постараюсь на всё ответить. Арина соглашается, не задумываясь ни на секунду — ей нужны ответы и она пойдёт за ними с кем угодно и куда угодно. Тем более, что человеку, у которого они есть, она полностью и безоговорочно доверяет. Джокер отправляет сообщение Шраму и вместе с Ариной уходит с кладбища. Они едут в полной тишине, думая каждый о своём, и заговаривают лишь в стенах кафе, устроившись за самым дальним столиком. Здесь как всегда чудесно пахнет, но они берут лишь самый крепкий кофе и отстраняются от всего мира. Гордеевой нужно совсем немного времени, чтобы выдохнуть и решиться, хотя кажется, что к желаемому готов всегда. Саше тоже нужно решиться на всё, что произойдёт во время этого разговора. Он помнит все свои жизни как длинные киноленты с одним и тем же финалом, только боль от них только физическая. Единственное, что стёрлось — воспоминания о таких же беседах, когда приходилось погружаться в последние минуты жизни. Если они вообще были. Но звона в ушах не было, значит в этом отец не солгал. Или же он вообще имел ввиду что-то другое. А память… Кто знает. — В прошлый раз ты сказал, что у тебя нет ответов, — начала Арина. — Почему сейчас говоришь обратное? — Хотел дать себе немного времени, чтобы найти способ не дать тебе увидеть… некоторые детали. — Почему? По её интонациям понятно, что Гордеевой совершенно не нравятся эти попытки решить что-то за неё, но вслух она этого не говорит. Возможно, что-то всё осознаёт и без слов. — Потому что ты и так реагируешь, будто я для тебя что-то значу, — напрямую произносит Джокер как что-то обыденное и в то же время слегка глупое, на что Арина отводит взгляд. — А дальше цветочки расти не будут. — Он пожимает плечами. — Не в буквальном смысле. — И… почему передумал? — Ворон сказал, что помешать тебе увидеть прошлое нельзя. Но можно подготовить, немного проспойлерив. Арина медленно кивает. — Ладно, тогда… Что ты знаешь о первом сыне Вениамина Сергеевича? — Всё. Первый сын Ворона — это я. И все, кто был после, тоже я. — Он разводит руками. — Перед тобой седьмой по счёту Александр Воронов. И я помню всё о каждом. — Подожди, — хмурясь сильнее, Гордеева качает головой. Руки дрожат, и Джокер ждёт, когда она успокоится. Дальше хуже — он это понимает, но реагирует почти спокойно и допивает кофе. На Арину он не смотрит, наблюдая за другими посетителями, потому что сейчас нельзя. — Я никогда не слышала о такой частой реинкарнации. Как это возможно? — После моей первой смерти отец принёс в жертву человека и свою душу, потому и живёт столько лет. Я знаю, что у него есть бусины, по которым можно понять, сколько у меня ещё осталось жизней впереди. Кто знает, может это последняя. Арину это, кажется, пугает сильнее прочего, и в этот раз Саша не остаётся в стороне: взяв за руку, мягко улыбается и крепко сжимает. — Не волнуйся ты так, я пока умирать не планирую. — Думаешь, планирование в таком срабатывает? — Она выжимает из себя ответную улыбку, сдерживая слёзы. — Так… всё то, что я вижу… — Происходило на самом деле, — подтверждает Джокер. — И, если ты хочешь знать, почему всё это видишь и почему от лица моей матери — однозначного ответа у меня нет. Возможно, ты её реинкарнация и вспоминаешь прошлое вот таким способом. У вас, конечно, силы разные, но и такое, наверное, бывает. А может вы просто похожи как две капли воды, а сны твои намекают на то, что ты что-то должна узнать в прошлом и не допустить в будущем. Арина хмыкает. — Моими же словами говоришь. — О, ну тогда мы точно родственники. Задумавшись, она отпивает немного кофе. В голове момент, который отчасти относится к прошлому, но больше к настоящему. Это лишь её догадка, причём даже для их тайного мира чересчур невероятная, но… — Когда мы тебя искали, я говорила со Шрамом. В какой-то момент речь зашла о его прошлом, и он будто только в тот момент осознал, что до встречи с тобой ничего не помнит. Сказал, что вы познакомились, когда тебе было примерно тринадцать. И тогда я вспомнила сон о твоём тринадцатом дне рождении, и о том, что отец хотел… — Подарить мне ружьё, — Джокер ухмыляется, качая головой. — Угадала. — Как он им стал? В смысле… как ружьё стало человеком? — Не знаю, если честно. В каждой жизни, едва мне исполнялось тринадцать, появлялся человек, обращавший кровь в металл. Это как назначенный матерью оберег из первой жизни. Допивая кофе, Арина выдыхает, словно всё, что её так беспокоило эти дни, в мгновение стало чем-то невесомым. Она успокаивает и смотрит в чашку, а вот Саша незаметно сжимает кулаки под столом. Они приблизились к самому важному и волнующему в худшем смысле этого слова. Джокер понимает, что будет больно, но даже не представляет — насколько. Не помнит, но хочет помнить, потому что так гораздо проще подготовиться. Сердце начинает болеть заранее, хотя он представил момент смерти лишь в мыслях. Но сейчас для Саши важно лишь одно — Арина должна быть готова это пережить. А уж он как-нибудь справится. — Ты уж извини, — прерывает он её покой и отпускает руку, — но пора тебе узнать кое-что ещё. — И продолжает, не дожидаясь ответа: — Не знаю, сколько ещё воспоминаний подбросит тебе способность, но я умер в девятнадцать. Это был конец апреля, мы все вместе собрались на охоту. Мама решила поехать с нами впервые, просто понаблюдать. Оружие брать не хотела, но отец настоял — безопасность и всё такое. С каждым словом боль в грудной клетке становилась всё сильнее, но Джокер игнорировал её до последнего. Арина смотрела ему в глаза, затаив дыхание. С самого начала, едва он упомянул Анастасию Анатольевну, Гордеева заподозрила ужасное. Ей хотелось остановить его, сказать, что она уже всё поняла, что ему не нужно больше ничего объяснять, но язык как будто прирос к нёбу, отказываясь шевелиться. — В тот день в лесу почему-то оказались волки, хотя за предыдущие годы в это время ни разу не появлялись. С нами были друзья отца, они как раз волков и заметили. И вроде бы прогнали, всё нормально. Но тут вылез особо храбрый и стал приближаться ко мне со спины. Я вёл лошадь за поводья и назад не смотрел. Единственный человек, который заметил волка — это мама. Она закричала и выстрелила. Только в этот же момент лошадь дёрнулась и… — Боль становится невыносимой, выбивает воздух из лёгких, вынуждает крепче сжать пальцы. Джокер впивается в бедро и скрипит зубами, держа себя в сознании. Чувствует — ещё немного, и не выдержит. — Я дернулся за ней и попал под пулю. Печально, да? — Саш… — Её лицо, выражающее неподдельный страх, оказывается близко, когда Арина подрывается вперед и хватает его за руку, не позволяя упасть со стула. — Я погиб от руки матери, пытавшейся спасти мне жизнь.