Во льдах

Она гнала автомобиль, нарушая все правила дорожного движения, и не позволяла себе даже подумать, что не успеет. Во многих случаях можно было немного опоздать, дать себе поблажку или попытаться что-то исправить. Но сейчас у неё только один шанс и никаких вариантов. За чертой города скорость пришлось снизить, чтобы ни на что не напороться и не увязнуть, потеряв возможность спасти Саше жизнь. До сада оставалось совсем немного. Арина следила за дорогой и бросала на Сашу взволнованные взгляды. Он сидел, сжавшись в соседнем кресле, и мелко трясся. Ей даже страшно было представить, что он чувствует — Гордеева знала, что Джокер не восприимчив к низким температурам, но сейчас на него воздействовала магия льда, а это уже совершенно иное. — Не смотри на меня так, — выдыхает он, — я ещё не умер. — Перестань! — Арину в дрожь бросает от таких слов. — Да ладно тебе. Если отец меня под замок не посадил, значит как минимум ещё одна жизнь в запасе есть. Саша говорит об этом так спокойно, словно рассуждает о завтрашнем дне, а у Арины сжимаются руки, и текут слёзы. Внутри него всё ещё сражаются лёд и пламя, и первое одерживает верх, потому что справиться с дрожью не получается. Рана на скуле продолжает кровоточить, хотя у нормального человека кровь давно бы запеклась. Но в сложившейся ситуации Арину это только обнадёживает — значит время есть, значит она всё ещё может успеть. За поворотом уже виднеется крыша загородного дома. Гордеева не замечает, когда Саша расслабляется и прислоняется затылком к подголовнику. Смотрит на неё с усталой улыбкой. — Только давай без слёз, пожалуйста. Я тоже был рад с тобой познакомиться. Арина оборачивается на шёпот, и в этот же момент он закрывает глаза. — Саш? Но ответа нет, и Гордеева стискивает зубы. «Нет уже, я тебе умереть не дам! И чтобы Горский умер зря, тоже не позволю!» Она помнит, что в сад роз ведёт не только тропа с территории участка, но и калитка за его пределами. Небольшая дверца, почти незаметная за раскинувшимися кустами, через которую её один раз провёл Саша. Арина тогда выполнила одну его просьбу, за что в благодарность он привёл её посмотреть на сад и в тайне от Ворона подарил несколько бутонов. Помнит она и то, какую боль он испытал, срывая их. Арина знает, что сад не принимает его полностью. И как же тогда быть? Но Горский сказал, что она должна привести его в сад. Им нужно добраться до цветов. Гордеева обходит машину и открывает дверь со стороны Джокера. Касается ледяных рук и с ужасом понимает, что он едва дышит. Заранее отпирает калитку, тянет его не себя. Ей кажется, что он слишком тяжёлый. Мысли, что лёд уже добрался до его сердца и теперь превращает всё тело ледяную статую, врываются непрошенным гостем. Арина плачет и молится, сама не зная кому. Лишь бы хоть кто-то смог дать ей шанс дотащить его до цветов. С каждым её шагом всё сильнее поднимается ветер. Едва нога касается бутона, кожу будто пронзают острые шипы. Арина кричит от боли, но не останавливается. Слышит свой собственный голос, эхом отдающийся в ушах. Гневный, прогоняющий. Ненавидящий. Чувствует движение за спиной, но не оборачивается. Скрипит зубами, рычит, роняет злые слёзы на Сашины щёки. Не видя ничего и никого, кроме Воронова, Арина спотыкается и падает на спину, ломая стебли. Притянув Джокера к себе, устраивает его голову на коленях, поглаживает по щекам, смешивая кровь со своими слезами. Рана на плече застывает. Она видит, как сквозь пиджак проступают заледеневшие капельки. — Нет… Саша, пожалуйста… Прижимает к себе и старается согреть холодные руки. Но на его пальцах остаются лишь кровавые разводы, не забирая ни капли тепла. — Зачем вы привели ко мне мертвеца? Арина поднимает голову и видит перед собой ту, чьё место занимала во снах о далёком прошлом. Длинные распущенные волосы, тёмная серая накидка поверх длинного платья и зияющая дыра в том месте, где должно быть сердце. Анастасия Анатольевна. Веё злых глазах блёклое удивление. — Он не может умереть, — бросает ей Гордеева. — Не может. Прошу, помогите ему! — Этот мальчишка — ребёнок Вениамина и его последней жены. Не мой ребёнок. И я не стану ему помогать. К тому же, — она улыбается почти со злорадством, — он уже мертвец. Последние крупицы жизни покидают его. Арина не может в это поверить. Не хочет. Не хочет думать, что взяла на себя ответственность и подвела его. Должна была спасти, но оказалось слишком поздно. Не успела. Его окровавленная рука выпадает из ослабевших пальцев на ковёр из красных бутонов. Один из лепестков срывается и, кружась, опускается на ладонь, мгновенно сгорая. — Александр? Сознание Арины улетает ввысь вместе с порывом ветра и едва уловимым теплом кожи Джокера.

***

Закрыв глаза и отдавшись в объятья ледяного покоя, он думал, что уже больше никогда не очнётся. Что в следующий раз откроет глаза маленьким ребёнком где-нибудь в конце тридцатых годов. Что будет как обычно радоваться жизни до тех пор, пока не почувствует внутки плещущуюся лаву и не подавится внезапным осознанием того, что не мёрзнет зимой. Будет видеть во снах свои прошлые жизни, а в восемнадцать поймёт, что всё это — воспоминания. Опять неделю просидит в комнате, пытаясь смириться с происходящим и принять его. В очередной раз попробует узнать у отца, сколько бусин у него ещё осталось и можно ли не волноваться за то, что они с Вороном доживают свои последние годы. Когда ему снова исполнится тринадцать, в жизни появится новый Шрам, который будет следовать за ним всю оставшуюся жизнь. Может быть он опять встретится с Ариной и уже повзрослевшим к тому времени Романом. Вновь заметит в ней отголоски лучшего прошлого и лучшей матери. Возможно, он как и сейчас будет смотреть на Арину как на Анастасию, заботиться так же, как мог бы заботиться о ней. Может быть встретит и Марину Рыжову, только она для Саши будет уже слишком взрослой. А жаль. Он бы, пожалуй, кое-что исправил. Раньше он никогда особо не держался за свою жизнь. А сейчас умирать совсем не хочется. Но у него нет выбора, сердце сжимается и леденеет. И Джокер всё отпускает. — Александр, милый мой! — слышит он голос матери и думает, что вот такое с ним точно впервые. Чувствует прикосновение влажных губ ко лбу и медленно открывает глаза. Над ним склоняется Гордеева, гладя по щеке, и плачет. — А мне уж мать мерещиться начала, — беззлобно усмехается он. — Из-за цветов, наверное. Ну чего ты? — Прости меня, мой мальчик, — вдруг произносит она, и Саша понимает, что что-то не так. Глаза, голос, обращение. Арина касается пальцами его подбородка, но Джокер осторожно отстраняет ей руки и, сев, отодвигается. А в душе всё переворачивается, потому что за все годы существования всех Александров Вороновых лишь одна женщина так к нему обращалась. — Мама? — Я так перед тобой виновата. Она тянет к Саше руку, но он отползает ещё дальше, сминая цветы. Впервые касание к бутонам не причиняет ему боли. — Милый, почему ты?.. Я… Я понимаю, ты злишься на меня за то, что я совершила… И мне нет прощения. — Я не злюсь, — отвечает Джокер и не лжёт. Он никогда не винил мать в своей смерти. Никогда не злился на её фантома за неузнавание и боль. Случайность. Очевидность — всё же он действительно не её сын. Ворона, да. Но не Анастасии Анатольевны. Саша всегда всё прекрасно понимал и не испытывал к ней ничего, кроме любви и уважения. Тогда и сейчас. — Я знаю, что ты стреляла не в меня. И знаю, что ты сделала ради меня потом. И я благодарен, хотя ни за что бы такую жертву не принял. — Александр, я так скучала. — Она мягко улыбается и обнимает его, и в этот раз Саша не отстраняется. Потому что это один из таких моментов, которых ему так долго не хватало. — Теперь мы вновь сможем стать семьёй. Нужно только убрать… — Нет. — Джокер качает головой и поджимает губы. Он соврёт, если скажет, что не хочет этого. Что не скучал по ней и по той первой жизни, оборвавшейся слишком быстро и внезапно, лишив их почти идиллии. Если бы он только мог — вернул всё в самое начало, исправил бы многое, не умер. Но сейчас речь идёт не только об их воссоединении, Анне, которую придётся убрать куда подальше, но и об Арине. Арине, которая всего этого не заслужила. — Прости? — Я очень тебя люблю, правда. Любил всё то время, что ты, — он усмехается, — пинала меня за цветы. Любил, пусть ты меня и не узнавала. И люблю до сих пор, но… смирился, что ты стала воспоминанием. И, как бы сильно ни хотел, чтобы ты была рядом, я уже не мальчишка, нуждающийся в матери. Тем более… такой ценой. — Александр… — Отпусти её. Прошу тебя. У неё тоже есть сын и я не хочу, чтобы он остался без матери. — Мы можем забрать его себе… — Анастасия Анатольевна, — с нажимом произносит Джокер, — отпустите её. Пожалуйста. Посмотрев на него долгим взглядом, она вздыхает и опускает голову, а Саша с волнением ждёт, что будет дальше. За спиной грохот и крики, кто-то зовёт его по имени, но всё внимание Джокера сконцентрировано на Арине. Он не знает, послушала ли его мать, или решила всё же сделать так, как посчитала нужным. Он надеется, что всё ею сказанное о воссоединении семьи — всего лишь эмоции, потому что на лёгкую и спокойную Анастасию Анатольевну это не похоже. Она всхлипывает и, подняв голову, смотрит ему в глаза. Волнение, удивление, облегчение. — Саша… — О, — улыбается Воронов, — ты вернулась. — Сашка! — Арина с радостным криком бросается ему на шею. — Живой! Джокер же смеётся над неожиданным обращением, едва не падая назад. — Арина Ильинична, какая третья сущность в тебя вселилась? Чё ещё за «Сашка»? Гордеева оставляет его без ответа, обнимая и всхлипывая на плече. Ему чудом удаётся подняться на ноги вместе с ней на руках, когда в сад влетают Ворон и Шрам. — Всё хорошо, — укачивает ей Джокер, кивая держащемуся за сердце отцу и улыбающемуся Витале. — Ты мне жизнь спасла? Спасла. Выдохни. — И подходит к ним. — Шрам, ты машинку ментовскую загони на участок. Тут человечка надо спать уложить, а-то умаялся.