Коллекция бабочек

Работа в госпитале стала чем-то вроде рутины. Капельница, внутримышечный укол, катетер, ЭКГ, сканирование чакрой, ассистирование на сложных, но интересных операциях, сбор анамнеза, ведение документации. Повторяющиеся друг за другом действия хорошо помогали расставить мысли по своим местам. И кажется жизнь постепенно возвращалась в прежнее русло, если бы не ужасающие видения, преследующие меня по ночам. Кунай не спал, вместе с ним не спала и я. Как только мои глаза слипались от изнеможения, он активизировался, изматывал кошмарами, физической болью, парализующей мышцы. И я все чаще стала задумываться о том, чтобы его распечатать, лишь бы прекратить эти зверские муки. Останавливала неизвестность. Что будет, если я действительно его распечатаю, сколько жизней он сумеет забрать моими руками в первые минуты на свободе? Что, если он решит мстить и бессовестно заберет жизни моих любимых людей? Я не могла так рисковать, я не могла идти на такие жертвы. Пока он под печатью, никому ничего не грозит. Разве что только мне. Но на вторую неделю я передумала. Когда недосып начал сильно сказываться на здоровье, а встать с кровати стало страшной мукой, просто потому что ноги не держали. Я сильно похудела, визуально ушло килограмма два, не меньше. Это испугало. Но ещё больше пугали взгляды окружающих. Тогда я решила действовать — идти за помощью Учихи. Но его не оказалось в деревне, его мать любезно объяснила, что Шиуси отправился на какую-то долгую миссию, а куда — неизвестно. Попутно она то и дело предлагала мне поесть и интересовалась здоровьем. Её забота и жалость были великодушны, но я, к сожалению, за последнее время уже наелась ими досыта. После недолгого разговора в голове снова появилась установка — «справлюсь сама». План действий придумался сам собой. Если Кунай хочет крови — он ее получит. Тем же вечером я заступила на смену, а под ее конец втихаря вынесла пару пакетов из банка крови. Дом встретил такой привычной, гнетущей пустотой. Пару дней назад мать отправилась в город на окраине страны огня, чтобы провести обучение ирьянинов и забрать пару способных в Коноху. Название города совсем выбилось из головы, впрочем, оно мне и не требовалось. Что касается Шизуне, она пошла вслед за наставницей, решила постепенно принимать дела. Видимо, устала сидеть дома. Я же осталась в доме за главную. Закатное солнце близилось к земле, постепенно пропадая из вида. На улицах лежали снежные сугробы, пробраться через которые постепенно становилось проблематично. Но я уперто шагала к дому через заваленную снегом тропинку, тянущуюся от скрипучей калитки, которая сегодня будто примерзла к петлям. Когда я поднялась в комнату, руки и ноги дрожали, но не от холода — от усталости. И я, героически выдавливая из себя последние крохи энергии добралась до письменного стала, решительно раскрыла нижний ящик и извлекла свиток. Я знала, как их распечатывать, но колебалась. Когда я почувствовала подступающий сон и близящиеся пытки, я вновь наполнилась решимостью довести задуманное до конца. На пол легли два пакета крови, я раскрыла свиток, уложила его рядом, сама присела на колени, сконцентрировала чакру в руке и мысленно произнесла «извлекаю». В маленьком облачке дыма появился безмятежно лежащий кунай. По венам разбежался адреналин, внутренний животный страх вгрызся в селезенку. Я схватилась за рукоятку и проткнула первый пакет. Удивительно, но его содержимое не брызнуло в разные стороны, а начало всасываться в голубое острие. По руке пришла приятная вибрация, во рту натекла слюна, а в груди потеплело. Я внимательно следила за тем, как кунай ест, жадно, быстро высасывает пакет. Когда первый закончился, я проткнула второй. В груди все замирало в ожидании конца трапезы. Что будет, если эта проклятая вещица не насытится и ему потребуется куда больше? Но, вопреки моим опасениям, ничего не произошло. Он всосал в себя ещё литр крови, и рука обмякла. По телу растеклось сказочное блаженство, я завалилась спиной на ковёр, раскинула руки в стороны. Внутри будто снова циркулировала жизнь, а все недомогание вмиг пропало. И я заснула. Вот так просто, на полу, наверное, самым блаженным из всех моих снов.

***

Утром я убрала все последствия вчерашнего вечера. Кунай умиротворено лежал в кармане, сквозь дрем будто следил за всем, что я делаю, и мне даже казалось, что я слышу, как он мурчит, будто какой-то уличный котенок, которого только что покормили. Он будто вмиг перестал пугать, стал чем то родным, почти неотъемлемым. И эту незримую связь я все никак не могла себе объяснить. Когда я вновь вернулась в комнату и легла на кровать, что-то было не так. Воздух будто ощущался гуще. И вдруг... Он появился. Фигура — тень — из ниоткуда. Как будто сама тьма собралась в одном человеке. Чёрная форма. Белая маска. Кошачья. Бледные прорези глаз — и я не могла понять, куда он смотрит. На меня ли? Сквозь меня? Я отползла к стене, кунай в руке. Это был он. АНБУшник, что пожаловал ко мне в дом, заставил подписать бумаги и хотел убить. — Снова ты? — я повысила голос. Внутри кипела злость, перемешанная со страхом. Кунай отзывался в руке, тоже чувствовал угрозу. — Встань, — Голос, будто камень срывался со скалы. Мужской. Ровный. Без намёка на эмоции. — Что?.. — я отшатнулась. — Поднялась — или я подниму тебя. У тебя шесть секунд. Пять. Моё сердце застучало, как барабан в пустой пещере. Я не сдвинулась — но он уже был рядом. Рука смерти обвила шею, и прежде чем я осознала происходящее, мы уже были посреди заснеженного леса. Я упала на колени. Не больно. Но резко. Пальцы зарылись в мокрый снег. — Ты когда-нибудь слышала о том, что АНБУ — это выбор? — Холодный голос, пронизывающий до самых костей, вновь резанул ухо. — Это ложь. Ты поставила подпись. Ты — собственность. Я резко подняла голову. — Что ты несёшь? — Я вскочила на ноги. Босые ступни обжигал холод. Он подошёл ближе. — Твоё имя уже в списках. Отныне ты — тень. Молчать. Слушать. Выполнять. Первое правило АНБУ. Я открыла рот, чтобы возразить, чтобы закричать, чтобы — хоть что-то! — но не успела. Первый удар — в рёбра. Глубоко, с хрустом. Я вскрикнула. Второй — по колену. Боль резанула, я потеряла равновесие и упала. Лёд разливался по позвоночнику. В груди пульсировало от гнева и ужаса. Тело мерзло. — Ублюдок, — простонала я, сжав зубы от боли и чувствуя, как в уголках глаз уже собираются горячие слезы. — АНБУ не будет ждать, пока ты вырастешь. Они убьют тебя. Или ты станешь одной из нас. — Черта с два я буду одной из вас! — Я сжала кунай крепче в руке, дрожа от боли поднялась на ноги. Первым порывом было бежать, но я знала. Он точно догонит. Поэтому я бросилась вперёд, на него. Моя атака была быстро отбита, а сама я улетела в ближайший сугроб, который смягчил падение. Я сжала зубы, начала разгонять по телу чакру, чтобы согреться. Почему ты мне не помогаешь, глупый кунай? Почему, когда не надо, ты готов порвать всех и каждого на своем пути, а когда мне так нужна помощь, становишься самой обычной безделушкой? Дальше были часы боли. Он не объяснял, не говорил, не комментировал. Только снова и снова бросал меня в снег, пинал за ошибки, давал удар за попытку — и молчал за попадание. Я пыталась использовать все, что знала и умела когда-то. Но он как будто читал мои мысли, предугадывал шаг. Он не убивал — он учил. Я не сдалась. Я не могла. Но руки дрожали, когда я поднималась в пятый, в седьмой, в десятый раз. Слёзы текли, оставляя на щеках горячие дорожки. Не от боли. От унижения. Я захрипела, но не заплакала. Слез больше не было. Только прижатые к земле кулаки. — Ты не АНБУ, — сказал он, стоя позади. — Но можешь им стать. Он бросил что-то рядом. Я подняла голову — это была маска. Белая, с тонкими линиями. Кошка. — Надень. Завтра начнём по-настоящему. И исчез. Так же бесшумно, как и появился. Я шла домой, как будто под ногами не дорога, а болото. Тело горело, но странно… Оно — знало. Понимало. Все это только начало. Самая вершина айсберга, мне придется нырять все глубже и глубже. И никто не знает, что ждет там, внизу. Выбраться из леса было непросто, я шла на чистой интуиции и наконец вышла к деревне. Весь путь до дома я прижимала маску к груди, а она впитывала мою злость, ненависть, будто для неё это был самый сладкий наркотик. Я открыла дверь и вошла в дом. Всё было по-прежнему — тишина, слабый запах сушёных трав, который витал со стороны кухни, стопка папок на тумбе, плед, небрежно сваленный на подлокотник кресла. И всё это вдруг показалось мне чужим. Искусственным. Я больше не вписывалась в эту картинку. В ванной я отмывала кровь — свою. Ссадины, синяки, разбитые колени, ребра, на которые теперь нельзя было даже дышать. Каждый мазок мыла по коже вызывал гримасу боли, но я продолжала, уперто, почти ритуально. Как будто, если я смою грязь с тела, всё остальное тоже исчезнет — и этот ночной кошмар, и голос, и маска. Маска… Она лежала на столе, повернутая ко мне. Белоснежная, чистая, с тонкими полосками. Как и я — чистый лист, на котором собирались писать кровью. Я села напротив, завернувшись в полотенце. Глядела ей в глаза. Или она — мне? «Ты не АНБУ. Но можешь им стать». Эти слова резонировали где-то глубоко. Раньше я думала, что АНБУ — это особые люди. Те, кого выбирают. Отборные бойцы, бойцы в тени. Но теперь… Теперь я поняла: тень выбирает тебя, не наоборот. Я смотрела на маску — и вспоминала всё, через что прошла. Всё, что было. Всё, что сделало меня мной. И теперь всё, что ломало и перекраивало меня заново. Может, я и вправду не создана для покоя? Для медпунктов, капельниц, бланков? Может, я — не та, кем притворяюсь? С этими мыслями я взяла маску. Провела пальцем по её гладкой поверхности. И почувствовала отклик. Я — тень. Я — без имени. Я — без страха. Я — сталь под кожей, я — яд под сердцем. Надев её, я замерла. И впервые за долгое время — не услышала шороха в голове. Кунай молчал, бренно лежал в кармане и грел ногу. Он... одобрял. Со стороны окна послышался скрежет. Будто когти оцарапали металический отлив. Я вздрогнула, метнула быстрый взгляд на окно. За стеклом сидел черный ворон. Я выдохнула, отвела взгляд на пол. Мир в маске ощущался иначе. Обзор порядком сужался, и все вещи вокруг смотрелись странно, как будто плоско, но фокус зрения отчетливо заострялся на одной конкретной и въедался в нее, будто пытался рассмотреть под микроскопом. Клюв ворона настойчиво ударился о стекло. Я раздраженно обернулась, сталкиваясь взглядом с птицей. Ну и что ему от меня нужно? Никакого ответа с его стороны не последовало. Птица какое-то время внимательно вглядывалась вглубь комнаты, озадаченно крутя головой, а после начала снова стучать клювом о стекло. Внутри закипело раздражение, назойливый звук бил по вискам, как молот по наковальне. Я психанула, поднялась с пола. Боль прострелила ноги в трех местах, ребра заныли. Я решительно схватилась за ручку оконной рамы и, провернув, дернула на себя, впуская в комнату птицу и зимний мороз, тотчас уколовший кожу. Ворон вальяжно приземлился на стол, распушил крылья, стряхивая с себя немногочисленные снежинки, еще не успевшие растаять. — И что тебе нужно от меня? — я захлопнула окно и врезалась требовательным взглядом в птицу. Он раскрыл клюв, и из него вырвалось злое «кар». Кажется, я не нравлюсь даже птицам… — Либо плати посуточный съем жилья, либо проваливай. — Я сложила руки на груди, на любезность не осталось совсем никаких сил. Ворон снова издал истошный крик протеста, разозлился и сильнее распушил крылья. Тогда-то я заметила, что к его лапе было что-то привязано. Это уже интересно. Я подошла ближе, хоть и каждый шаг давался с трудом. Потянула руки к ворону, но он уклонился и вновь заорал. — Можно как-то потише! — Я начинала злиться. — И покажи, что там у тебя! Он неторопливо подошел на край стола и раскрыл свой рот в ожидании. — Есть что ли хочешь? Он одобрительно каркнул. А я задумалась, чем кормить этого вымогателя. Чтобы добыть еду, нужно было спуститься на первый этаж, но я не думала, что мои ноги сейчас переживут спуск по лестнице. Что ж, делать нечего. — Пошли. — Бросила я ворону, и медленно направилась к выходу из комнаты, стараясь двигаться как можно аккуратнее, чтобы не причинять себе лишнюю боль. Чуть позже займусь своей починкой, сейчас чакра на нуле. Проворное животное взмахнуло крыльями и перелетело со стола на мою голову, неприятно цепляясь когтями за волосы. Я попыталась смахнуть его рукой, но получила укус и тихо зашипела. — Ты меня бесишь! Дорога до кухни была долгая и мучительная. Ноги не хотели гнуться, были ватные, слабые, я переступала по одной ступени в минуту. Я быстро нашла батон засохшего хлеба и разрезала его на мелкие кусочки. Ворон бестактно спрыгнул на разделочную доску и начал выборочно поглощать отдельные куски. — Отдавай мне, что принес, — я оперлась о столешницу, метнула уставший взгляд на ворона и чуть тише добавила: — Вымогатель. Ворон никак не отреагировал, лишь продолжал свою трапезу. Тогда я потянула руки к его лапе и отцепила маленький футлярчик для передачи писем. Мне ни разу не доводилось держать его в руках до сегодняшнего дня. Разве что я только слышала, как им пользоваться, из уст одной из коллег. Я вытащила мелкую записочку, развернула её. «Мито, Не бойся ничего, все идет по плану. Я рядом, и я наблюдаю. Шисуи» Я сделала глубокий вдох и выдох. Все вокруг начинало невозможно сильно бесить. Я сжала записку в кулаке. И как, понравилось ему наблюдать за тем, как меня избивают? Может, больше понравилось наблюдать за тем как я мучаюсь, лишь бы накормить эту тупую птицу? А может, ещё больше ему доставил удовольствие просмотр того, как я зимой бреду по лесу босая? Урод. — Возвращайся к своему хозяину и передай ему, что он придурок! — я почти закричала на ворона. Он оторопело обернулся ко мне. — Да, ты правильно услышал! Доедай и возвращайся к Учихе с посланием о том, что он придурок каких ещё поискать! Я ушла в гостиную и осторожно легла на диван в надежде поспать и заодно не тревожить свое израненное тело, позволить ему немного восстановится. Сон пришел быстро, связал по рукам и ногам, и утащил в свою тягучую пучину, из которой я не смогла выбраться до следующего утра. На удивление я выспалась. Хоть тело все ещё и ныло, но наполнившийся чакрой очаг помог мне быстро разобраться с частью последствий. Вечером я снова была в госпитале. Работа продолжалась. Но теперь всё вокруг казалось… нереальным. Будто я больше не часть этого мира, а наблюдатель, временно вернувшийся в привычную обстановку. Сестра в приёмном сказала, что у меня глаза стали пустые. Непроглядные. И добавила с улыбкой: — Красивые, конечно, но… как будто ты уже не здесь. Я не ответила. Только кивнула и пошла дальше. Мои пальцы были такими же ловкими, как раньше. Уколы, перевязки, сканирование чакрой — всё отработано до автоматизма. Но каждый раз, когда я брала в руки скальпель или касалась чьего-то пульса — я вспоминала, как меня учили драться. И каждый раз задавала себе один и тот же вопрос: А кого я теперь спасаю — и кого буду вынуждена убить? Ночь пришла быстро. Я вновь оказалась в доме. Ветер гудел в щелях, за окном завывала пурга, но внутри было спокойно. Чересчур. Я достала маску. Поставила её перед собой. — Ты говоришь, что я могу стать одной из вас… — тихо прошептала я, глядя в темные прорези, будто маска действительно могла мне ответить. — Можешь. Испуг острым лезвием врезался в легкие. Я спрыгнула со стула. Кунай был в руке. В углу комнаты стояла темная фигура, лица нет, вместо него белое пятно — маска кота. — Снова в мой дом врываешься без приглашения! — Из уст полился яд. Все тело отозвалось болью при виде треклятого АНБУшника, а тонкий страх уколол спину. — У тебя есть пять минут на сборы. — Он швырнул какой-то мешок в центр комнаты. — Будешь тянуть время — снова окажешься босая в снегу. Я волком глянула на него и взяла в руки мешок с одеждой. Внутри была форма бойца АНБУ. — Выйди, я не буду переодеваться при тебе. — Твоё тело тебе отныне не принадлежит. — Он неподвижно стоял. Я не могла не заметить, как его слова зловеще отозвались в моей груди. Но я лишь сжала зубы и развернулась спиной, чтобы он не видел, как дрожат руки. Я бы хотела закатить истерику, попробовать убежать, подраться, все что угодно, чтобы не испытывать это унижение, но я не могла даже пошевелиться. Он слишком быстро сломал меня, подчинил. Я начала быстро переодеваться, параллельно глотая ком отвращения. Я чувствовала, как его глаза, скрытые маской, неотрывно следят за каждым моим движением. Словно хищник, который уже выбрал жертву. Я быстро переоделась, стараясь не тратить ни секунды, и когда я повернулась, он всё ещё стоял, как статуя. Напряжение в воздухе было таким плотным, что я могла бы разрезать его ножом. — Пошли, — коротко отрезал он и направился к окну. Мои мышцы были напряжены, будто я готовилась к броску. На глаза навернулись непрошенные слезы, когда мигом навалилось осознание того, что мной теперь будут играть как вздумается до конца моих дней. Я не я. Я больше не человек. Я раб. У меня нет имени, нет мыслей, нет желаний. Есть только тело, подчиняющееся приказом. Ноги крепко вросли в пол, кулаки сжались. — Я не рабыня. — Ну вот, опять объяснять тебе всё заново, — расстроенно вздохнул человек в маске. — Видимо, только через боль ты чему-то научишься. Я крепко зажмурилась, когда его рука потянулась ко мне, и не успела опомниться, как вновь оказалась в неизвестном месте. Это был какой-то огромный зал, подземный полигон, и он был совершенно пуст. На полу темная плитка, на потолке желтые жужжащие лампы, стены из бетона, зеркала вдоль стены и одна единственная дверь, за спиной моего врага. Тень мелькнула — и кулак врезался мне в скулу. Кунай вылетел из рук. Я отлетела назад, ударилась о плитку, прочесала спиною пол. Воздух вышел из лёгких, и на миг всё померкло. Но я поднялась. Тяжело, медленно, будто с меня только что содрали кожу. Но поднялась. — Будешь и дальше препираться или начнешь учиться? Я знала: сопротивление — это самая большая глупость, но я никак не могла усмирить гнев и гордыню, жгущую сердце раскаленным металом. — Что сделаешь, когда попадется враг сильнее? Будешь умолять его? — Он шел ко мне медленно, словно хищный зверь, выбирая, куда лучше укусить. — Снова изобьешь меня? И это все обучение? — я хмыкнула, вытирая кровь с разбитой губы — тратить чакру на её лечение не очень-то и хотелось. — Покажи мне, что умеешь, Мито Сенджу. Докажи, что ты достойна помнить свое имя. Последние слова пробили дыру в груди. Внутри все сжалось, чакра в животе всколыхнулась. В три шага я достигла АНБУшника. Пальцы вцепились в его маску. Перед глазами встали голубые крылья бабочки. Я почувствовала страх, жгучий, липкий, пробирающийся под кожу, въедающийся в мышцы, застревающий в костях. Взрослый крепкий мужчина, волосы белые, форма шиноби. Его тело болтается на толстой веревке, перекинутой через балку на потолке. Лицо белое, почти синюшное, без эмоциональное. Под ним зловонная лужа из продуктов жизнедеятельности. Сердце рвется из груди, руки немеют, в горле застревает вдох. А в голове набатом бьет: «Это сон. Это сон. Это сон». Но это не сон, это страх, который маринует его изо дня в день. Его не выгнать из тела, он тут заточен на долгие годы. Заточен в Какаши Хатаке. Нас быстро выкидывает обратно в реальность. Мои пальцы мелко дрожат, сжимают белую кошачью маску в руках, почти до хруста в суставах. Лицо АНБУшника закрыто черной маской, белые растрепавшиеся волосы прилипли к вискам, на меня смотрит лишь темный, как ночь, глаз, готовый убить в эту же секунду. — Ты ведь специально позволил мне это? — я тяжело перевожу дыхание, во рту сухо, в горле стоит тошнота. — Молодец. Он похвалил? Казалось, мои глаза сейчас вывалятся из глазниц от удивления, но радость была лишней — в следующую секунду я разбила головой одно из зеркал. В глазах плясали цветные круги, в кожу головы впились мелкие осколки, по вискам текла кровь. — Но ты забываешь о том, что я по-прежнему твой враг. — Он медленно подошел, взял из моих дрожащих рук маску и закрыл свое лицо. — Поднимайся. Я, шатаясь, поднялась на ноги. — Нападай.