Коллекция бабочек

Тренировки выматывали, перекручивали мысли в голове, ломали тело как вздумается. Я чувствовала себя марионеткой в чужих руках, видела, как меня рушат и заново отстраивают. И как на шее постепенно затягивается строгий ошейник. Отрицание. Гнев. Торг. Депрессия. Принятие. Пока что я застряла на четвертом пункте. Нехилый прогресс за почти месяц истязаний. И почему-то в голове все чаще возникали мысли о том, что я все это заслужила. Да, вот так просто, заслужила. Своими мыслями, действиями, намерениями. Или это просто злая шутка от вселенной в стиле «никогда не говори никогда». А я говорила. Притом очень и очень часто. «Шиноби — это не моё. Никогда не встану в их ряды. Они жалкие глупцы, отнимают жизни, не знают им цены». Это все были мои слова. Но сейчас осознание больно било наотмашь. У них нет выбора — есть только приказ. И ты либо слушаешься, либо тебе отбивают почки. И это в лучшем случае. Худший всем давно известен. Я поднялась с кровати на одной силе воли. Волоча ноги, прошла по коридору и залезла в ванную, пуская по телу кипяток. Скоро в Коноху должны были вернуться мама и Шизуне. Дом за время их отсутствия уже успел покрыться приличным слоем пыли, а в холодильнике было пусто, как в Суне. Я почти не жила дома, изредка приходила, чтобы переночевать в перерывах между сутками в госпитале и тренировками. Питалась я вне дома — либо это была еда в госпитале, либо быстрые перекусы в первых попавшихся забегаловках. Поэтому совсем не удивительно, что дела с бытом обстояли так плачевно. И все же, надо было как-то исправлять ситуацию. Навести дома минимальный порядок и приготовить какой-то еды, чтобы уставшие с дороги родственники не утруждались ещё больше. Вмиг по спине побежали неприятные мурашки, я нахмурилась. Что делать с АНБУ, я так и не решила. Скрывать от матери и дальше не получится, но тогда как рассказать? Обрекать себя на её праведный гнев не хотелось. А он будет. За то, что поступила так глупо. За то, что вовремя все не рассказала. За то, что сунулась в опасную авантюру. Я сжала кулаки, чуть глубже ушла под воду. Будь что будет. Мне не избежать этого разговора. Она и сама все узнает, когда Шизуне передаст ей, как редко я бываю дома, когда сама увидит свежие ссадины, синяки, раны. В таком случае все вскроется очень скоро, тогда к чему оттягивать эту казнь? Вода шумела, обволакивая меня теплом, но не спасая от холода внутри. Он жил где-то глубже кожи, под слоями мышц, под плотью, там, где ни пар, ни тепло, ни даже человеческая забота не могли пробраться. Я провела рукой по синяку на ребрах — уже почти зажил, осталась только тонкая нить боли при каждом повороте. Он напоминал. О том, кто я теперь. О том, кем я быть не хотела, но стала. Иногда мне казалось, что я смотрю на себя со стороны — как на чужую. Эта девочка, с кругами под глазами, с запавшими щеками, с вечно сжатыми губами — кто она? Где та, что была когда-то? Та, что смеялась, глядя в небо, и верила, что можно жить иначе, не через кровь, не через бой, не через боль. Я вытерлась, натянула чистую одежду и пошла на кухню. Холодильник встретил меня пустотой и мерзлым дыханием, и я лишь хмыкнула, будто сама себе подтверждая — да, мир вокруг не изменился, всё по-прежнему. Я поставила воду на рис и принялась разбирать засохшие травы с полки. Запах чабреца, шалфея, мяты — всё это пахло домом. Тем, каким он был до АНБУ, до тренировок, после которых не чувствуешь пальцев. И всё это так остро кольнуло, что захотелось завыть. Рис был постный, чай тоже. В последнее время все чувства будто притупились, я стала ощущать меньше боли, эмоциональный диапазон прилично сузился, и даже вкус еды будто пропал. Но это уже неважно, я быстро свыклась с таким порядком вещей. Видимо, все это побочка становления АНБУ. Поэтому я быстро доела, лишь бы забить желудок. Я натянула куртку, шерстяной шарф, спрятала уши под капюшон и шагнула в зиму. Коноха дышала холодом. Снег ложился на крыши, укрывал дороги, скрипел под ногами. Воздух был резкий, прозрачный, как тонкий лёд на воде — достаточно хрупкий, чтобы разбиться от одного глубокого вдоха. Я шла по улицам, застывшим в снежной тишине, и каждый мой шаг казался громом. Редкие прохожие кутались в пальто, отряхивали варежки, обменивались короткими репликами, которые тут же исчезали в воздухе вместе с паром дыхания. Рынок всё ещё жил своей жизнью, хотя и медленнее. Продавцы кутаются в одеяла, а над лотками поднимается пар — кто-то продаёт жареные бататы, кто-то варит сладкий саке. От прилавков пахло корицей, печёными орехами, и почему-то — дымом хвойных дров. Я вдохнула и на миг почувствовала, будто вернулась в детство, в те редкие спокойные зимы, когда можно было просто кататься с горки и возвращаться домой в заледеневших варежках. У прилавка с овощами я остановилась. Помидоры были чуть сморщенные — не сезон. Но всё же взяла несколько, привычка. Лук-порей, морковь, пучок кинзы. Продавщица — всё та же — узнала меня и вздохнула, глядя исподлобья: — Ты совсем пропала, девочка. Щёки ввалились. Мать, поди, в обморок упадёт, как увидит. Я только кивнула. Опять. — Занята была, — мой голос прозвучал тише, чем хотелось. Она не настаивала, только положила мне сверху мешочек сушёного имбиря. — Отвар с ним сделай. Тело прогреет. И сердце. Снег хлопьями ложился на плечи, на ресницы, и я уже не знала, от холода ли колет внутри, или от её слов. Дальше — к лавке с рыбой. Потом — за хлебом, яблоками, немного сушёных грибов и мисо. Всё, что можно превратить в простую еду. Всё, что хоть как-то пахнет домом. Холод пробирался под одежду, пальцы немели, но это был хороший холод. Честный. В отличие от того, что теперь жил во мне. Обратный путь до дома был коротким, но каким-то тяжелым. Будто в сумках не продукты, а камни. Будто в каждый шаг вплеталась мысль — она вернётся. Они обе вернутся. И тебе придётся говорить. Подойдя к двери, я остановилась. Сердце застучало так громко, что казалось, его услышат и соседи. Вдох. Выдох. Снег продолжал падать, засыпая следы, стирая улицы. Я зашла в дом, оставила продукты в прихожей. Сил не было совершенно ни на что, но я мысленно пинала себя, чтобы поскорее закончить с уборкой и вновь завалиться спать. Не успела я далеко уйти от двери, как в нее постучали. Слишком рано для Шизуне и мамы. Я нахмурилась, медленно пошла к двери прислушиваясь, но ничего, кроме свиста морозного ветра и чьего-то присутствия уловить не удавалось. Тогда я глянула в глазок. За дверью стояла Хино. Я выдохнула и отворила дверь. — Привет, — она поздоровалась, улыбнулась и прошла в дом. — Привет, Хино, — ответила я, тоже улыбнулась и закрыла дверь. — Ты чего пропала? Не заходишь, на записку, которую оставила в регистратуре, не отвечаешь. Что-то случилось? — она внимательно обвила меня взглядом, выискивая зацепки. Точно, записка, совсем забыла о ней. Она так и осталась лежать в кармане больничного халата. Совсем забегалась и забыла про Хино. — Прости, замоталась с работой. — Я вновь улыбнулась, но уже виновато. — Ладно, ничего, я не в обиде. — Она начала снимать верхнюю одежду. — У меня тут беспорядок, сейчас только думала убираться. — Ничего страшного, видела бы ты мой. Я подхватила тяжелые пакеты и понесла их в кухню: — Ты по делу или просто пообщаться? — Да повидаться хотела, давно с тобой не пересекались, то у меня миссии, то у тебя госпиталь. — Она быстрым шагом пошла за мной. — Да, есть такое. — Я начала быстро раскладывать продукты по полкам. — Так что с тобой происходит, Сенджу? — Хино оперлась о столешницу, внимательно наблюдая за моими действиями. — Ничего, все как обычно. — Я закончила с первым пакетом и потянулась ко второму, но моя рука была перехвачена. — Вот только мне не надо рассказывать! — Хино сжала мою ладонь. — Ты себя вообще видела? — Она потянула мою руку вверх, позволяя свободной кофте соскользнуть по локоть. Вся рука была разукрашена разноцветными синяками. — Что это? — Тяжелый период. — Я постаралась соскользнуть с темы, знать ей про АНБУ было совсем не обязательно. — Кто это с тобой сделал, Мито?! — она вцепилась в меня взбешенным взглядом, голубая радушка выжигала во мне дыру. Я молчала, тихо глядела на неё, не зная даже, что ответить. — Может, уже расскажешь мне, что происходит?! Я это так не оставлю, ты знаешь! Я и правда знала. Хино во чтобы то ни стало доберется до сути, пускай даже с помощью манипуляций, шантажей и обмана, и ничто ей не помешает. — Ладно, пошли. — Железная хватка пропала с руки. Я бросила продукты, дела и поплелась на второй этаж, в комнату. Хино следовала за мной, словно тень. Быть может, если я поделюсь своей тайной хоть с кем-нибудь, мне станет легче? Дверцы шкафа тихо скрипнули, его содержимое осветилось дневным светом. Я вытащила из шкафа вешалку с формой и белой кошачьей маской. Я повернулась лицом к Хино. Она стояла неподвижно, словно её тело обратилось в камень. — Вот что со мной происходит. Повисла гробовая тишина. Казалось, Рицки даже не дышала, только её глаза быстро бегали от формы до меня и обратно. — Обалдеть. — Ответила Хино, выдержав паузу. — Это как так? — Я не выбирала, обстоятельства сложились слишком погано. Я сунула форму обратно в шкаф, захлопнула дверцы. Сердце вдруг уколол страх: что, если Хино станет завидовать мне ещё больше? Что, если это её разрушит? — И как оно? — она присела на кровать, все еще восторженно хлопая глазами. — Паршиво. — Я вздохнула. — Это то ещё болото, из которого не выбраться. Поверь, оно тебе не нужно. — Считаешь, я недостаточно сильна? — В ее голосе я проследила нотки задетого самолюбия. — Нет, ты сильна, намного сильнее меня, просто там не место таким как мы — людям, которые хотят жить свою жизнь и распоряжаться ей самостоятельно. Попадая туда, ты лишаешься сразу всего. Это не дар, это горе. — Не дар, а горе... — повторила Хино, будто пробуя слова на вкус, тяжело, как раскрошившийся лёд на языке. Она отвела взгляд, скользнув им по полкам с книгами, старой фоторамке на столе, и снова вернулась ко мне. — А ты всегда была хороша в том, чтобы скрывать боль под выверенной логикой. Я села рядом, чувствуя, как слабость после признания медленно оседает в теле, как пепел после пожара. Сказать — оказалось куда сложнее, чем представить. — Это как жить с зажатым горлом, — продолжила я, глядя в никуда. — Когда каждое утро — подвиг, каждая тренеровка — смертный приговор, отложенный до следующего раза. Я больше не смотрю в зеркало. Там нет меня. Только кто-то, кем я стала, чтобы не умереть. Хино молчала, но я знала — она слушает. Каждую дрожь в голосе, каждый отголосок того, что я пыталась прятать. Друзья знают, когда не надо перебивать. — Иногда мне кажется, что я просто исчезаю, — прошептала я, — будто меня стирают. Сначала из жизни, потом из памяти. Я сама себе становлюсь незнакомкой. — Но ты всё ещё здесь, — тихо сказала Хино и положила руку мне на плечо. — Ты всё ещё борешься, как можешь. Это не слабость. Это сила. Жить, даже когда не хочется. Проходить через ад, зная, что назад дороги нет. Я не выдержала. Глаза предательски заслезились, и я отвела взгляд. Только не это. Только не сейчас. — Я не знаю, сколько ещё протяну. — Тогда я буду рядом, пока можешь.— Её голос был твёрд, будто клятва. — А когда не сможешь — подставлю плечо. Мы ж не просто так друзья, верно? Я кивнула. Без слов. И впервые за долгие недели — по-настоящему глубоко вдохнула. В комнате было тихо. Спокойно. Ни страха, ни крика, ни лязга металла в голове. Только мы. И этот маленький остров тишины среди шторма. — Ладно, — Хино поднялась. — Дай мне веник и тряпку. Если уж всё рушится, пусть хотя бы пол будет чистый. Я хмыкнула, вытерла щеки и пошла на кухню. Впервые за долгое время на сердце стало чуть легче. Может, всё-таки не зря рассказала.

***

К вечеру Хино ушла, на душе было необычайно легко, будто весь груз разом свалился с плеч. Дома стояла чистота и свежесть, на плите был горячий ужин, а в душе штиль. Я лежала на кровати с закрытыми глазами. Спать не хотелось, есть тоже, только наслаждаться этими мгновениями умиротворения. Но все испортил стук клюва о стекло. Я распахнула глаза, села на кровати. В окне стоял черный ворон. Снова Учиха что-то прислал. Я поднялась, открыла окно, уже традиционно пропуская птицу в комнату. — Что на этот раз ты мне принес? — Я достала из ящика мешочек к сухарями. Ворон громко каркнул, широко открывая рот. Я высыпала на стол содержимое мешочка. Пока он жадно ел, я выудила из его лапки записку от Шисуи. «Как ты? Как твои тренировки? Я скоро вернусь в Коноху, покажу тебе пару приемов. Если, конечно, попросишь :) ». На губах появилась улыбка, но я, тем не менее, закатила глаза. Этот Учиха слишком много о себе думает. «У меня все нормально. АНБУшник спуску не дает. Насчет приемов, решай сам, бегать за тобой я не намерена ;) » Когда прилетал ворон, в губы въедалась ухмылка непонятной этиологии и не сходила с них до тех пор, пока ответ не будет отправлен получателю. Я не могла ее ни с чем связать, кроме как с игрой между мной и Шисуи. Я не знала, не понимала, как правильно реагировать на его юмор, комментарии, порой даже какой-то странный флирт? Хотя, не исключено, что я все себе надумала. Просто читаю со странной интонацией? Вполне возможно, да? Ворон вновь каркнул, как будто усмехнулся по-своему, забрал мой ответ и выпорхнул обратно в вечернюю темноту. Я закрыла окно, прислонилась к раме. Тихо. Ни ветра, ни шорохов. Только отражение в стекле — лицо с мягкой улыбкой и чуть нахмуренными бровями. Я покачала головой и вернулась на кровать. Села, подтянув колени к груди. Эти переписки… Вроде ничего серьезного. Что он вообще хочет? Просто болтает со мной от скуки? Или это стиль общения у него такой странный? Вечно какие-то двусмысленные фразы, озорство? Может, он сам по себе такой? Этот Шисуи. А может, это я накручиваю. Опять. Как в старые добрые времена, когда сердце само выдумывало поводы биться чаще. Я выдохнула и откинулась на подушку. Нет. Я не буду в это втягиваться. Лишние проблемы мне не нужны. Тренировки завтра с рассвета. АНБУ не дремлет, как и мои внутренние демоны. Вонзаются в покой, как кунай в дерево. Я должна быть сосредоточенной. Прочной. Холодной. С этими мыслями я закрыла глаза. Сон не шел, но и тревоги уже не было. Только тень ворона на стекле и короткая строчка, всё ещё горящая в памяти: «если, конечно, попросишь :) ». Да не дождёшься ты, Учиха.

***

Проснулась до рассвета — по привычке или потому, что в глубине уже знала: сегодня будет тяжело. Вода в душе была ледяной, как и должно быть. Пусть кожа просыпается так же быстро, как разум. На тренировочном полигоне было тихо. Ни звука. Только назойливое жужжание ламп над головой. Я пришла первой — как всегда. Размялась, растянула мышцы. Проверила бинты на запястьях, затянула пояс потуже. Сегодня будет спарринг. Я это чувствовала. — Рано, — раздалось за спиной. Его голос, как всегда, без эмоций. Суровее стали, спокойнее ветра. Я не обернулась. Только кивнула. — Я готова. — Это мы ещё посмотрим. — Сухо. — Атака. Он не дал ни секунды. Раз — и я уже уклоняюсь, чуть не срубив подбородком собственное плечо. Он не жалеет. Никогда не жалеет. Это ведь АНБУ, тут не учат — тут проверяют, выживет ли. Я бросилась в сторону, прокатилась по земле, удар ногой снизу — заблокирован. В ответ — локтем в плечо, и мне снова приходится отступать. Адреналин стучит в висках. В теле что-то рвётся, просыпается. Ярость? Нет. Решимость. — Быстрее. Меньше колебаний. — Он бьёт снова, и на этот раз не промахивается. Ладонь — как молот в висок. Мир на мгновение рассыпается искрами, я падаю на колено, но не даю себе упасть полностью. В горле привкус крови — лопнула губа. Дышу через зубы. Холодно, хотя всё тело пылает от напряжения. Он идёт, не даёт передышки. Пинок — в бок. Я пролетаю пару метров, ударяюсь плечом о бетонную стену. Хруст — неважно, ничего не выбито. Пока. Поднимаюсь, вытираю кровь тыльной стороной ладони. — Слишком медленно. — Всё так же спокойно. — Если бы это был враг, ты была бы уже мертва. — Но я не мертва, — прошипела я, и бросилась вперёд, как хищник, с короткой, резкой атакой, цепляя его предплечье кунаем. Мне удается распороть ткань. Мгновение торжества — и ошибка. Он перехватывает моё запястье, выкручивает, и я снова на земле. Спина горит — удар. Потом ещё один. Воздух выходит из лёгких с хрипом. «Вставай», — шепчет голос в голове. Не его — свой. Не приказ, а необходимость. ВСТАВАЙ. Я не просто поднимаюсь — я врываюсь вверх, через боль, через всё. Иду в лоб, удары по корпусу, по шее — он отбивает, но один проходит — локтем в солнечное сплетение. Он делает шаг назад. Первый раз. Первый за всё время. Он смотрит. Без слов. Без намёка на похвалу. Только снова: — Продолжай. Я иду. Сломанный ноготь, кровь стекает по запястью. Бок колет — возможно, трещина. Он бьёт в живот — с такой силой, что я снова теряю равновесие, лечу, глотаю пыль. Только сейчас понимаю: плитка подо мной алая от капель. Моя кровь. Его равнодушие. И всё же я поднимаюсь снова. Потому что АНБУ не ломаются. Потому что я — Сенджу. Потому что если сегодня — проверка, то я её пройду. Или сдохну. Он не ждёт. Он не позволяет отдышаться. Следующий удар — вскользь по щеке, но остро, как лезвие. Кровь течёт мгновенно, капля за каплей капает с подбородка. Я ощущаю, как она скатывается по шее, щекочет кожу, обжигает. Ничего не вижу левым глазом — кровь залила. Неважно. Один глаз — достаточно, чтобы видеть врага. Два — чтобы сомневаться. Один — чтобы убивать. Он приближается снова — как тень. Я чувствую его, прежде чем вижу. Поворачиваюсь, выставляю руки — блок, но поздно. Его колено в живот — снова выбивает воздух, и я ощущаю, как что-то внутри рвётся. Может быть, мышца. Может быть, что-то большее. Легкие парализованы. Я не кричу. Ни звука. Только стиснутые зубы и страх больше никогда не суметь сделать вдох. Плитка снова принимает меня. Лицом вниз. Кулаки дрожат, как и колени, но я цепляюсь за воздух, как за последнюю нитку. "Ты не имеешь права лежать." — Неужели всё? — Слышу. Его голос. Ровный. Почти разочарованный. И в этой ровности — что-то щёлкает во мне. Я поднимаюсь. По сантиметру. Сначала руки. Потом ноги. Голова ещё гудит, но я уже не думаю. Я чувствую. Только ярость, только боль и жар, исходящий от куная в руке. — Нет, — прошипела я, — я ещё стою. Я не вижу, но чувствую. Он улыбается. Не по-настоящему — уголком губ, как хищник. — Вот теперь начнём по-настоящему. Он исчезает. Я успеваю только на миг наклониться, прежде чем его кулак прорезает воздух там, где была моя шея. Подсечка — я переворачиваюсь в воздухе, на этот раз падаю на ноги. Он уже сзади. Удар в почку — вспышка боли, почти белая. Я поворачиваюсь, вслепую. Бью. Он ловит мой кулак. Второй. Третий. Колено — в пах. Он отступает. Первый настоящий сбой. Моё окно. Я врезаюсь в него всем телом. Мы падаем. Он сильнее — всегда был — но я быстрее. Я кладу кунай к его горлу. Рука дрожит. Он смотрит на меня. Долго. — Ну? — хриплю. — Мертва я или нет? Он молчит. Потом мягко перехватывает моё запястье, с силой прижимает к земле. Кунай вылетает из пальцев. — Почти, — говорит он. — Но ты ещё не там. И, не поднимаясь, бьёт меня по лицу. Мрак. Боль. Тишина. Но я всё ещё чувствую, как сердце стучит. Значит, ещё живу. Значит, будет ещё шанс. Голова гудит, поднимаюсь на четвереньки, пальцы размазывают кровь по кафелю, я смотрю на АНБУшика. — Ты же поддался мне, да? Я бы никогда не могла завалить тебя. — Собственный голос тихий, вымученный. — Ты заслужила маленькую победу, — хмыкает он. — Звучит очень жалко. — Я ещё перевожу дыхание, собираю по телу оставшееся крупицы чакры, чтобы направить их на восстановление хотя бы лица. В госпитале не поймут. Он молчит. Смотрит, как я с трудом поднимаюсь — с каждой каплей достоинства, что ещё осталось во мне. Его глаз в прорези маски холодный, внимательный. Он видит всё: и боль, и дрожь в пальцах, и то, как я стискиваю зубы, чтобы не застонать. — Жалко, — повторяет он. — Это не слово для выживших. Я опираюсь на колени, голову всё ещё качает. Перед глазами плывёт, но чакра начинает циркулировать — неровно, рвано, как будто кровь в ней всё ещё вскипает от боли. Тело изломано, но я жива. — Тогда, — говорю, — лучше быть жалкой… чем мёртвой. Он не отвечает сразу. Только подбирает мой кунай, вертит в пальцах. Лезвие покрыто его кровью — тонкая линия, почти незаметная, но настоящая. След моей воли. Моего удара. Удивительно, что кунай все ещё держится и не поглощает её. Видимо, хочет запечатлеть мой успех. — Помни это, — произносит он наконец. — Потому что в следующий раз я не остановлюсь. — А ты… — я поднимаю голову. Вся грязь, вся кровь, весь хрип в голосе — но в глазах только одно: огонь. — А ты думаешь, я остановлюсь? Он смотрит. В его взгляде — нечто, похожее на уважение. Или, может быть, сожаление. Мелькнуло — и исчезло. Он подходит ко мне, кладет руку на плечо. — Это не жалость. Это мера. Прежде, чем я успеваю что-то сказать, пространство вокруг сжимается. Миг — и я на полу в собственной комнате. Тишина. Мрак. Пол покрыт отблесками ночных теней. Он рядом — ещё на секунду. — Завтра. Та же площадка. Четыре утра. И исчезает. Я остаюсь одна. Всё тело пульсирует болью. Голова гудит как под водой. Но я жива. Медленно подползаю к стене. Оперлась спиной. Дышу часто, рвано. Пальцы всё ещё дрожат. Слышу тишину. Слышу кровь, стекающую с подбородка. Вижу своё отражение в оконном стекле — дикое, разбитое, но живое. Завтра — четыре утра. И я приду.