Коллекция бабочек

Я вошла в отделение чуть раньше восьми, переоделась в белый халат, собрала волосы в пучок, спрятала их под чепчик и направилась в ординаторскую. Пахло кофе, стерильностью и немного — усталостью. Такой, что впитывается в стены. Главврач хирургии уже был там — седой, подтянутый, с бровями, вечно нахмуренными, как будто он решал шахматную партию против времени. — Доброе утро, Мито, — сухо кивнул он. — Начнём обход? — Конечно, Сугимото-сан. Обход шёл привычно: обсуждали состояние пациентов после операций, проверяли дренажи, отмечали динамику. В одной палате пожилой мужчина с ампутированной ногой жаловался на фантомные боли. В другой — мальчик лет десяти, после аппендэктомии, отходил от наркоза. Я говорила спокойно, уверенно. Помогала перевязке, уточняла назначения. Всё было правильно — как должно быть. Но мысли были совсем о другом. Встреча, случившаяся пару часов назад не давала покоя. Особенно слова Учихи: «Ты изменилась. Особенно глаза… Они стали... как у дикой кошки. Хитрые. Осторожные. Но завораживающие.» Он назвал мои глаза завораживающими. При одной мысли об этом щеки начинали полыхать, а я раздраженно хмурилась, пытаясь согнать наваждение. А это было ни что иное, как наваждение. Он мне не нравился, я не хотела иметь с ним ничего общего. Но тело и мысли не спрашивали, они стремились к Учихе, желали всеми силами быть ближе, стать частью его мира. Это было глупо, по-детски, но так непреодолимо. С этим нужно было срочно что-то делать, но я совсем не знала, чем купировать этот приступ… К обеду отделение утихло, работа закончилась, и я решила использовать короткий перерыв. Я спустилась этажом ниже. Гнойная хирургия встретила меня влажным запахом антисептика и йода, приглушённым светом, низким гудением аппаратов за стенами палат. У сестринского поста сидели две женщины в белом, листая документы и шепчась друг с другом. Я подошла ближе. Одна из них — Мидори, лет сорока, рыжеволосая, строгая, но опытная. Я знала — она здесь давно. — Добрый день, — поздоровалась я и положила ладонь на стойку. — Простите, Мидори-сан, можно на минуту? — О, Мито-сан. Конечно, — та подняла глаза от бумаг. — Что-то случилось? — Просто ищу одну медсестру. Низкорослая такая, волосы вроде темные, глаза карие. — Я очень надеялась на то, что моё скудное описание поможет найти нужную девушку. — Хмм, по описанию смахивает на Мику. — задумчиво изрекла Мидори-сан, крутя на пальце рыжий локон. — Она новенькая у нас, совсем недавно работает. А тебе зачем кстати? Натворила что-то? — Совсем нет, ищу для личного разговора, — постаралась я уйти от темы. Не хотелось бы порочить имя девушки историей о том, как за ней охотится один Учиха. Уверенна, я бы не успела переступить порог отделения, а слухи бы уже поползли. — Понятно. Ну, если это личное… Она сейчас в перевязочной, — сказала Мидори-сан, снова склонившись к бумагам. — Благодарю вас, — коротко кивнула я и направилась по коридору. Перевязочная находилась рядом с сестринским постом. Я остановилась перед ней на секунду, глубоко вдохнула запах антисептика, немного острый, обжигающий ноздри, и толкнула дверь. Внутри было светло: лампы под потолком выжигали любую темень, прячущуюся в углах комнаты. Возле кушетки, аккуратно пригнувшись, стояла девушка — та самая. Невысокая, с тёмными, собранными в низкий пучок волосами, и мягкими, но уставшими карими глазами. Она склонилась над кушеткой, тщательно обрабатывая поверхность. Я узнала её сразу. Даже не по внешности — по атмосфере. Та самая тишина, которой её описывал Изуна, — будто вокруг неё воздух становился плотнее, тише, как в снегопад. — Мика? — позвала я тихо. Она подняла голову, чуть удивлённо взглянув на меня. Несколько секунд молчания — и в них вся осторожность человека, привыкшего быть на заднем плане. — Да. Это я, — ответила она, выпрямляясь. — Простите, мы знакомы? — Не совсем. Меня зовут Мито. Я работаю этажом выше, в общей хирургии. Простите за неожиданность, но мне поручили передать тебе кое-что... от человека, которого ты, возможно, не помнишь. Она чуть нахмурилась, но в голосе осталась вежливость: — Я слушаю. Я улыбнулась, стараясь, чтобы она почувствовала — это не угроза, не странная выходка, не игра. — Пациент. Был здесь несколько месяцев назад. После ранения. Учиха Изуна. Он сказал, что видел тебя всего пару раз, но… этого оказалось достаточно, чтобы запомнить. И, видимо, не отпустить. Она вдруг опустила глаза и тихо усмехнулась — почти неслышно. — Изуна... высокий, с повязкой на плече? Всегда смотрит так, будто видит сквозь людей? — Именно он. Мику кивнула. В движении её было что-то… растерянное. Но не напуганное — скорее, неожиданно тронутое. Она тихо вздохнула и, не поднимая глаз, сказала: — Я думала, это был сон. Или, может, мне просто показалось. Он лежал в палате напротив процедурной. Несколько раз встречались взглядами. Но… у таких, как он, своя орбита. Я и не думала… — А он думал, — мягко перебила я. — Уже все уши прожужжал о том, как милая медсестра из гнойной хирургии запала в душу. Она молчала. Потом кивнула и, наконец, посмотрела на меня прямо — с лёгкой, почти невидимой улыбкой. — Скажите ему, я ещё работаю здесь, моё имя Мика Танака и я не откажусь от чашки чая и моти. — Она смущенно улыбнулась, опустила взгляд. И в этом взгляде я узнала себя. Внутри все вмиг вскипело, но не от злости —от отчаяния. Да, просто от отчаяния. Эти совершенно ненужные чувства, которые в моем случае приведут в такой закономерный тупик. Даже если нам и дадут быть вместе, что очень маловероятно, я не буду с ним счастлива, а он не будет счастлив со мной. Поэтому мне нужно оборвать это первой. Смена в госпитале тянулась чертовски долго, хотя это были даже не сутки. В шесть часов я покинула главный корпус и пошла к дому. Если поспешу, даже успею поужинать перед тренировкой с мамой. Я замерла. В груди что-то неприятно резануло, сдавило виски. Слово что я так часто привыкла произносить не только в слух, но и про себя, в мыслях, неприятно зацепилось за душу. Мама… она не моя мама. Реальность, в которой я жила уже много лет, была привычной, будто уже совсем родной. Но этот болючий отголосок, колкое осознание, что я забываю… сквозь года лица и имена всех важных для меня когда-то людей окончательно и бесповоротно стерлись. Осталось лишь далекие образы, напоминающие, что я не отсюда. А ведь правда, как только я вторглась в сюжет, перестала быть серой, тихой, незаметной, все воспоминания бесповоротно выбило из головы. На душе стало паршиво. Я шла, медленно оглядываясь по сторонам. На деревья. На дома. Магазины. Людей. Они все были тут, все были настоящие. Все, кроме меня. Ну и пусть. Пусть я не отсюда, пусть я другая. Я в этом теле, оно моё, меня не выгнать, не выжечь, не выкурить. Ни из тела, ни из дома, ни из семьи, ни из деревни. Я имею право тут быть. И я тут буду. *** Солнце уже начало клониться к горизонту, окрашивая небо в оранжево-розовые тона. Мать уже ждала. В простом тренировочном костюме, с высоко убранными светлыми волосами. Руки на поясе, подбородок чуть приподнят — как всегда, строгая и собранная. Но в её глазах — огонь. Тот самый, за который её боялись и уважали. — Опаздываешь, — сухо сказала она, не поворачиваясь. — На пять минут, — выдохнула я, сбрасывая сумку и снимая легкое хаори. Под ним — тренировочная форма, купленная по скидке. — Пять минут в бою — это вечность. Запомни, Мито. — Она подошла ближе, резко протянула мне повязку. — Глаза завяжи. Сегодня работаем на ощущениях. Я подчинилась молча, крепко затянула повязку на глазах. Мир стал чёрным. Остались только звуки: шорох травы, дыхание матери, стрекот сверчков вдалеке. — Сосредоточься, — сказала она. Я сосредоточилась. Слушала. Чувствовала. Малейшее движение воздуха, вибрации земли под ногами. Она любила так — выкидывать из зоны комфорта, сбивать, чтобы я вырастала из хаоса. Вдруг — толчок сбоку. Я едва не упала, но поймала равновесие. Рефлекторно метнулась вперёд, наугад. Мимо. — Слишком медленно. Ты отвлекаешься, — прозвучал её голос где-то за спиной. — Я не отвлекаюсь, — прошипела я. — Лжёшь себе. Ты вся в мыслях. Тело здесь, но голова — нет. — Её голос стал резче. — Это не игра, Мито. Ты или борешься, или сдаёшься. А то, что ты сейчас делаешь — это ни то, ни другое. Я стиснула зубы. Да, я отвлекалась. Перед глазами всплывали чёрные глаза Учихи, его голос, его слова, легкая улыбка краешком губ. «Глаза, как у дикой кошки» — клянусь, я уже ненавижу эту метафору. — Снова не здесь, — голос Цунаде был уже совсем близко. — Как ты собираешься быть солдатом, если твоя голова занята интрижкой? Я замерла. — Ты следила за мной? — прошептала я. — Я — твоя мать. Мне достаточно одного взгляда, чтобы понять. По спине пробежал холодок. Я расслабилась. И тут же получила удар потдых. В легких закололо, я пошатнулась. — Я видела, как ты вернулась сегодня. По тому, как держишь плечи. По глазам. Ты влюблена. — Это пройдёт, — резко сказала я. — Мне не до этого. Она промолчала, лишь хлестко ударила по спине. Я упала на землю, грудью вспахала траву. Это было не так больно, как я привыкла. Но я чувствовала беспомощность. Опять. — Поднимайся, это просто ужасно, Мито. Я поднялась. Глаза привыкли к темноте. Зубы сжаты до скрипа. Я выдыхаю, пытаюсь абстрагироваться, расслабиться, заострить все внимание на ощущениях. Слышу шелест травы справа. Ноги сгибаются, я прижимаюсь к земле. Над головой свист от предназначавшейся мне атаки. Я быстро вырываюсь вперёд, вытягиваю кулак в надежде зацепить, но ничего не чувствую. Подсечка. Я снова на земле. Я чувствовала, как она смотрела на меня сверху, молча. И я уверенна, в её взгляде не было ни жалости, ни снисхождения. Только холодная, стальная сосредоточенность. Я лежала, прижавшись к земле, дыша резко, отрывисто. Она не говорила ничего. Просто ждала. Как будто проверяла: останусь ли я на полу или поднимусь. Я резко сорвала с лица повязку — ткань хлестнула по щеке — и встала. — Стой. — Голос дрогнул, но я выровняла его усилием. — Теперь мы будем драться по-настоящему. Вместо ответа — рывок. Я едва успела отшатнуться, её кулак скользнул мимо виска. Я знала — она сдерживается. Это было хуже всего. Я сжала кулак и метнулась вперёд. Удар. Блок. Удар. Она ловит мою руку, выкручивает, бросает через бедро — и я уже снова на земле, пыль в носу. — Твоя злость — это сила. Она должна питать, не управлять. — бросила она. — Пока что ты ей только душишься. Я вскочила. Сердце билось в горле. Она ждала. И снова пошла в атаку — быстро, жёстко, как в старые времена, когда я впервые пришла на полигон. Когда она ещё молчала неделями, только била, пока тело не училось говорить без слов. Я отвечала. Удар за ударом. Мозг отключился. Осталось только тело. Мышечная память. Гнев. Жажда доказать. Мы кружили, как хищники. Она была сильнее. Быстрее. Но я упорнее. И когда её кулак почти достал мою челюсть — я схватила её за руку, вбила локоть в живот и, впервые за всю тренировку, заставила её отшатнуться назад. Она замерла. На её губах появилась еле заметная, почти неуловимая тень улыбки. Теплая? Нет. Гордость? Нет. Просто — удовлетворение. — Лучше, — сказала она. — но ещё недостаточно. Её тень ещё не успела раствориться в отблесках заходящего солнца, как она внезапно повернулась обратно. Быстро. Решительно. В глазах — то же выражение, с которым она когда-то шла в бой с легендами. Без предупреждения. Без слов. Я не успела выдохнуть — кулак пробил воздух в сантиметре от моей щеки. Второй удар — в печень, я едва успела выставить локоть. Нога — под снос, но я перекатилась, приземлилась, неуклюже, но на ногах. — Скажешь, кто этот мальчишка? — Её голос хлестал. Сердце колотилось как бешеное. Мышцы горели. Но внутри — впервые за долгое время — что-то загорелось в ответ. — Учиха, — прошипела я. Мама сорвалась в наступление. Теперь — по-настоящему. Удары были точны, как иглы. Каждое движение — чистая техника, выточенная десятилетиями. Она больше не сдерживалась. Я поняла это, когда её кулак ударил по ребрам так, что воздух вышибло из груди, и я отлетела, врезавшись в деревянный забор спиной. — Учиха… Поговорим за ужином. — Она шла медленно, шаг за шагом, как палач. — Сейчас помни, если не выдержишь меня — погибнешь от первого шиноби, который не будет тебе мамой. Я захрипела, но поднялась. Забор за спиной дрожал от удара, но ноги держали. Руки — ныли. И всё же я встала. — Ещё, — сказала я. — Бей. И она ударила. Жестко. Снова. И снова. Каждый раз я падала. И каждый раз — поднималась. Не потому что могла. А потому что не могла иначе. В какой-то момент удары начали терять форму — не у неё, у меня. Я начала действовать на автомате. Блокировать. Прятаться. Отвечать. Ловить моменты. Один из них — почти удар в висок. Она остановилась за миллиметр. Я замерла, чувствуя, как по шее скользит пот. — Хватит, — выдохнула она. И отступила. — Иди в душ первая, я займусь ужином. Я ушла в дом. Горячая вода лилась на голову, прилично отросшие волосы белой шторой отрезали меня от мира. Если она знала, что я иду куда-то в ночь, почему не остановила? И как ей так просто удалось определить влюбленность? Неужели все вокруг читают меня как открытую книгу? А если он тоже знает? Сердце содрогнулось. Меня окутал стыд. Я прислонилась лбом к прохладной кафельной стене, закрыла глаза. Усталость накатывала волнами. Не физическая — душевная. От того, что не можешь быть ни сильной, ни слабой. Ни равной, ни свободной. Только дочерью. Только солдатом. Когда я вышла из ванной, дом пах рисом, поджаренным луком, мясом и чем-то пряным. Я прошла мимо кухни, не глядя, но почувствовала на себе её взгляд. Не как учителя. Не как шиноби. Как матери. — На столе, — сказала она, не поднимая головы. Я кивнула, но не ответила, присела за стол в гостиной, взяла в руки палочки и бросила пару взглядов в кухню, на ее хрупкую с виду спину. Шизуне не было, были только мы. Вдвоем. Больше никто не сможет сглаживать углы. Только я и она. Глаза в глаза. Очень скоро мама присела за стол. Так же взяла в руки палочки, внимательно глянула на меня, и приступила к трапезе, между делом спрашивая: — Ну и как вы познакомились? — Я знала, что она спросила о Учихе, но мне чертовски сильно хотелось смахнуть на дурочку. — В академии, — сдержав себя, ответила я, утыкаясь взглядом в тарелку. — Его имя Шисуи Учиха. — Так. — Её голос прозвучал обыденно, но я знала: она запоминала каждую интонацию. — Кажется, его родителей зовут Кадзу и Рэн. Я знаю их. Косвенно. Я подняла взгляд. Она не смотрела на меня — деловито размешивала рис. — Они не были на виду, но не слабые. Закрытые, как и весь клан. — Цунаде кивнула, будто продолжала мысли вслух. — Сдержанные. Даже для Учиха. А вот их сын… интересный экземпляр. Но все равно плохая партия для наследницы клана Сенджу. Она была права. Учиха и Сенджу даже звучит смешно, как начало какого-то анекдота. — Я не хочу говорить о нём, — перебила я чуть громче, чем следовало. Она отложила палочки, глядя прямо. — А я не о нём. Я о тебе. Ты не умеешь держать дистанцию, Мито. Ты бросаешься в чувства так же, как в бой. А потом не знаешь, что делать. — Она выпрямилась, скрестила руки. — Слишком быстро открываешь сердце, а потом зашиваешь по-живому. Так ведь? — Я пытаюсь, — процедила я. — Я знаю, что это не нужно. Не вовремя. Невозможно. — Тогда перестань искать встречи, — сухо кивнула она. — Потому что, если ты дашь этому прорасти, выжечь будет больнее. А пока это ещё росток. Его можно вырвать. Я сжала пальцы до боли. Да, можно. Нужно. Я должна. Мы доели молча. Тишина была липкой, как после шторма. Я чувствовала, как она следит. Не как хищник — как врач, который наблюдает за больным, надеясь, что тот справится сам. Когда я встала, она сказала: — В твоем возрасте я тоже была такой. Тоже гналась за чувствами, и в этом всем забывала про себя. — Она чуть тише добавила: — Но последняя моя «гонка» поставила точку. После этого я решила, что теперь на первом месте в моей жизни встану только я. И ты. Я знала, о чем она говорит, что скрывается за этими метафорами, но позволить себе сказать не смогла. В этом доме тема моего отца была табу. Потому я кивнула. Ушла к себе. Легла, не раздеваясь, вглядываясь в потолок. Его глаза всплыли в темноте сами, а голос зашуршал в ушах. Я выругалась, отвернулась. Стиснула зубы. Я не буду влюбляться. Я не должна. Я не могу. Скрип. Когти оцарапали отлив. От холки до пят пробежала волна мурашек. Я вскочила с кровати, не думая бросилась к окну. За ним сидел ворон. Я потянулась, чтобы открыть ему, но одернула себя хлесткой пощечиной. В правом ухе зазвенело. Я сделала глубокий вдох и выдох: — Улетай. Я не впущу тебя, — тихо сказала я птице, и зашторила окна. Щека горела. Внутри все сдавливалось, как под прессом. И я намеренно ушла в другой угол комнаты, оперлась спиной о стену, сползла на пол. Сердце стучало в ушах, руки тянулись поймать озадаченный силуэт ворона за окном. Но я держалась, терпела. Ждала, пока назойливая птица улетит, и я снова смогу дышать. Но он не улетал. Я закрыла глаза, обняла ноги, уткнулась носом в колени. И что ему не понятно в моих словах? — Оставь меня уже, Шисуи Учиха. Я не хочу быть с тобой, и я не прийду на твой день рождения… Я просидела так пару минут, подняла глаза на шторы. Силуэт ворона пропал. Я выдохнула, но от этого стало ещё больнее. Тогда я сжала кулаки, поднялась на ноги. Я больше не могла сидеть дома, мне нужно было на воздух. Я накинула плащ, вышла тихо, чтобы не разбудить мать. Полы скрипели, но дом затаился, словно сам понимал — эта тишина нужна мне. Дверь отозвалась легким щелчком, и прохладный ночной воздух тут же ударил в лицо, разрезая кожу. Улица была пуста. Только ветер шевелил фонари и редкие кусты. Коноха спала. А я шла, не разбирая дороги, лишь бы прочь от этих стен. От взгляда мамы, от памяти о нём, от собственной слабости. Ноги привели к первому тренировочному полю. Оно было пусто, затянуто серебром лунного света. Я сняла плащ, сандалии и встала в центр, босиком на холодную землю. — Если я не могу остановить это внутри, — пробормотала я, — значит, вытрясу это из себя. Первая стойка. Первый удар. Резкий, как вспышка. За ним второй, третий — серия, выплеск, слёзы, злость. Всё слилось в движения. Я дралась с воздухом, с вороном, с собой. Я била до тех пор, пока не сбилась с дыхания, пока тело не одеревенело от боли, а грудь не сжалась от усталости. Тогда упала на колени. Взгляд застыл на избитом мной маникене. — Я не могу… — прошептала я, — но всё равно должна. Трава хрустела под ладонями. Небо над головой было чёрным, как его глаза. Я прижалась к земле, вдыхая запах сырости, и впервые за долгое время позволила себе заплакать. Тихо. Беззвучно. Так, чтобы никто не увидел. Я поняла: разлюбить — это не вырвать росток. Это каждый день стоять над ним и не поливать, даже когда руки чешутся от жажды снова почувствовать его тепло. — Ты всегда так драматично уходишь из дома, или это по особым случаям? — прозвучал слишком знакомый голос с насмешкой. Вдоль позвоночника пробежал холод. Катен. Я резко обернулась — и, конечно, он. Облокотился о дерево, как будто стоял там целую вечность, скрестив руки и наблюдая, как я сжимаю кулаки, задыхаюсь от собственной горечи. На губах — его фирменная полуулыбка, с подвохом. — Что ты здесь делаешь? — буркнула я, вытирая лицо рукавом. Хоть ничего плохого он мне и не делал, но опасаться его стоило. Хотя, временами, думая об этом загадочном человеке, я все чаще ловила себя на мысли, что так или иначе мы связаны. И злого умысла в нем ни разу я не видела. Тогда кто он? И что ему нужно? Вопрос. — Спасаю честь деревни, — невозмутимо отозвался он. — Или хотя бы твою. Видел, как ты выскочила. Подумал: «Либо нашла клад, либо сердце трещит». Ставлю на второе. Я фыркнула, отвернулась. Но он уже подошёл ближе, мягко, как тень. Не нарушая границ, но вставая рядом — слишком рядом, чтобы игнорировать его тепло. — Ты бесишь меня. — Это потому что я красивее твоего Учихи? — подкинул он с притворной невинностью. А его зеленые глаза тем временем внимательно следили за моей реакций. — Или потому что сильнее? — Зачем ты приходишь? — прошептала я. — Что тебе нужно от меня? Ответь, или я натравлю на тебя своего невзрачного, слабого Учиху. — А я думал, ты стараешься сжечь с ним все мосты. — Он подошел еще ближе, его рука неожиданно мягко легла мне на голову приятным грузом, будто забирая все лишние мысли. В груди вдруг распустилось спокойствие. Я слилась с ночной тишиной, шелестом травы, пением сверчков и с его рукой на голове. — Внешне ты меняешься, внутренне — никогда. — Он ласково погладил, опустился на корточки рядом. Наши глаза стали на одном уровне. Мои карие — его зеленые. — Так кто же ты? Почему мне нельзя знать? — Потому что ещё не время, Мито. — Он хмыкнул. Но как-то искренне. — Когда я прийду в последний раз, тебе это не понравится, но лишь на секунду. — И как мне это понимать? — Лучше не думай об этом моменте. Лучше думай обо мне. — Он ухмыльнулся самодовольно, его ладонь сжалась у меня на макушке, не сильно, но приятно, оттягивая волосы. Я резко дернулась вперёд, повалила его на траву, вцепилась руками в белую футболку. — Нет. Живо отвечай! — Я разогнала чакру в теле. Руки на футболке сжались до хруста. Ну же, проклятый дар! Работай! Из уст Катена полился шелковый смех. Я опешила. — Дурочка ты, Сенджу. Если хочешь использовать дар — развивай его, а не попросту тужься. Ну ладно, за старание пять с плюсом. Он поднялся на локтях и резко сбросил меня в траву, как клеща. Затем, не давая опомниться, навис сверху, провел пальцами по лбу, виску, щеке, почти дошел до губ. Я перехватила его руку. Уперлась стальным взглядом в зелень его глаз. И утонула. Темнота. Бабочка. Свет. Вода была прохладной, но не ледяной. Как раз то, что нужно, чтобы остыть — от жары, от мыслей, от шепота, который не давал уснуть уже вторую ночь подряд. Я зашла в реку, скинув с себя всё — одежду, страхи, предчувствия. Осталась только я и шуршащая тишина леса. Плеск. Нырок. Тело обвило приятной свежестью. Я вынырнула, откинула волосы назад, вдохнула полной грудью. — Надо почаще исчезать вот так, — пробормотала себе под нос и закрыла глаза, позволяя воде обнять меня. — О да, особенно если исчезаешь голышом. Очень поучительная тактика. — Голос раздался с берега. Легкий, наглый. Я взвизгнула и резко обернулась — в воде по шею, но всё равно чувствуя себя абсолютно обнажённой под его взглядом. — Катен?! Что ты, чёрт побери, здесь делаешь?! Он стоял, облокотившись о дерево, ухмыляясь. Его волосы были растрепанны, глаза сияли, как у кота, который только что нашёл птичку без клетки. — Гулял. Лес. Воздух. Свобода. А потом услышал плеск... и, знаешь, ожидал увидеть, ну, оленя. Или хотя бы лягушку. Но ты — гораздо лучше. — Уходи! — Я вжалась глубже в воду, покраснев до ушей. — Сенсей тебя уже заждался! — Поздно. Я уже впечатлён, — он криво усмехнулся и сделал шаг ближе к берегу. — К тому же, у меня есть встречное предложение. Ты плывёшь к берегу — а я пока… — он покосился на аккуратно сложенную одежду на траве, — …ну, просто немного подержу это. — Даже не думай! — Я чуть не захлебнулась от возмущения. — Катен, не смей, я клянусь, я… Он уже взял мою рубашку и, вертя её в пальцах, с ленивой усмешкой произнёс: — Ты клянешься? Звучит серьёзно. Тогда, может, поторгуемся? — Катен! Он расхохотался, откинулся спиной к дереву и, удерживая мою одежду на плече, подмигнул: — Ладно-ладно. Не бойся. Я благородный. Никому не скажу, что видел Сенджу в естественной красоте. Хотя… если ты вдруг решишь, что хочешь отблагодарить меня за молчание… — Я задушу тебя этой же рубашкой, когда доберусь до берега, — процедила я, не удержавшись от улыбки. Он поднял руки в театральной сдаче. — Вот и вернулся твой боевой дух. Всё ради этого и затевалось. Я только покачала головой, выдохнула, не в силах уже злиться. Он не переходил границ. Просто дразнил, как всегда. Как будто специально вытаскивал меня из собственных дум. И, чёрт возьми, это работало. — Дай мне одежду, — наконец сказала я. Он медленно подошёл к краю воды и присел на корточки, протягивая рубашку. — По доброте душевной. Но знай — ты задолжала мне ужин. — Только если ты будешь в перьях, а я — на охоте, — пробормотала я, забирая ткань. Он улыбнулся шире: — О, это уже почти свидание. Меня вышвырнуло в реальность. Мир вокруг казался необычайно серым, холодным, пустым в сравнении с видением. И только внутри по-прежнему разливалась какая-то ностальгия, давно забытое тепло. Лишь глаза Катена, все ещё нависающего надо мной, казались яркими, согревающе теплыми. — Нет-нет, не нужно благодарить, — перебил он, театрально прижав руку к груди. — Я вот благороден по умолчанию. Почти как принц. Только без трона, но с шикарными волосами и терпением святого. Я не выдержала — хриплый смешок вырвался сам собой. И он тут же подхватил: — Вот. Уже лучше. Ещё пару шуток — и ты снова забудешь, как зовут этого вороньего повелителя. Он наклонился чуть ближе, голос понизился: — А вообще, я не просто так к тебе пришел. Вижу, с даром туго у тебя идёт, с прошлой встречи никаких изменений. Могу дать пару советов. — Он ухмыльнулся. Никакого бескорыстия ждать не стоило. Я попятилась вбок; только сейчас пришло осознание, как неприлично близко мы находимся друг к другу. — Ну же, не убегай, я ведь помочь хочу. — Он скучающе опер голову о руку, все еще лежа на траве. — Хочешь помочь — помогай, а не жмись ко мне! — я вскипела. — Брось, я знаю, тебе нравится настойчивость. — Он смотрел в душу, к моим щекам пополз жар. — Прекрати! — я отвернулась от него, сжала кулаки. — Или я тебе вмажу! — Давай, попробуй, принцесса Сенджу. — Он расхохотался. Он встал легко, с ленивым движением плеч, будто пробуждался ото сна, а не собирался драться. Я тоже поднялась — резко, будто меня пружиной вытолкнуло. Всё внутри сжималось от злости и жара, скопившегося за последние дни. От воспоминаний. От его улыбки. От него самого. — Ну? — Он развёл руки. — Готова показать, насколько ты злишься? Я не ответила. Просто бросилась вперёд — быстро, бесшумно. Первый удар — в челюсть, мощный, с разворотом, — он успел отклониться, но мои пальцы скользнули по коже. Не увернулся — нет, почувствовал. — Вот это уже ближе к делу, — хмыкнул Катен, и даже не стал парировать следующий удар в бок — он просто отклонился, пропуская силу мимо. Я не останавливалась. Серия ударов — ладонями, локтями, пяткой в бедро. Он ловил ритм, отступал, подныривал под атаки, а в глазах всё равно плескалась насмешка. Он играл. Я взорвалась. — Хватит! — выкрикнула я, вкладывая ярость в каждый новый выпад. — Перестань смотреть на меня так, будто ты всё знаешь! Он ухмыльнулся — но не ответил. Молча принял мой удар в грудь — и отшатнулся на шаг назад. Лёгкий след моей ступни остался на ткани его белой футболки. — Уже лучше. — Он склонил голову. — Но этого недостаточно. Ты не хочешь бить меня — ты хочешь, чтобы я сдался. А я не сдаюсь, Мито. Никогда. Я ринулась снова — быстрее, чем раньше. Прыжок, резкий удар вниз — он поймал моё запястье, резко развернул, и мы рухнули в траву, сменив позиции в один миг. Я оказалась под ним, заперта рукой и бедром. Его дыхание чуть сбилось, но взгляд всё ещё оставался насмешливым. — Не сбалансировано, — сказал он почти мягко. — Слишком много злости, слишком мало контроля. Я дернулась вырваться — и почти получилось, но он надавил сильнее, не причиняя боли, а просто подчёркивая: он всё ещё сильнее. Пока что. — Отпусти, — прошипела я. — Или я тебе врежу по-настоящему. — Уже била, — ухмыльнулся он. — Нравится. Но ты дерёшься не со мной. А с тем, кто в тебе. И, если хочешь стать сильнее… — он наклонился ближе, — придётся научиться быть честной хотя бы с собой. Он отпустил резко — я перекатилась, поднялась, дыша часто, тяжело. В кулаках всё ещё пульсировало напряжение. Он стоял, заложив руки за голову, как будто мы не дрались, а просто сыграли партию в карты. — Так вот, про дар. Сейчас он словно дикий зверь, совсем не логичный, резкий, может приходить когда вздумается. Твоя задача — подчинить его, чтобы много о себе не думал. — Он говорил так, будто все это было проще простого. — К слову, не забывай кормить кунай, хоть он и сильнее, когда голоден. Я напряженно молчала. — Жду не дождусь времени, когда ты будешь пытаться меня одолеть каждый день. — Он помахал рукой и пропал. Я осталась одна. С кучей вопросов.