Коллекция бабочек

Я пришла на полигон как всегда рано. Подземные залы АНБУ порой вгоняли меня в тоску. Эта бетонная коробка с зеркалами и жужжащими лампами с каждым разом казалась всё меньше и меньше. Наверное, дело в том, что и спарринги стали обширнее? Да, пожалуй. Простора катастрофически не хватало, особенно когда приходилось использовать чакру в полную силу. Иногда хотелось вырваться наружу, почувствовать воздух и пространство, но… мы не выбирали, где нас закаляют. Я разминалась, когда скрипнула дверь. В полутьме показались две фигуры — обе в масках. Первый — выше, с привычной и спокойной походкой. Сенсей. Я сразу узнала его по манере двигаться: всё так же расслабленно, как будто он пришёл просто постоять в углу. Второй был меньше ростом и вёл себя настороженно. Двигался точно, но без лишней дерзости. Новенький. Его чакра ощущалась иначе — в ней было нечто упругое, сдерживаемое, и… живое. Я чувствовала природу в ней. Дерево. Необычно. — Соперник сегодня новый, — коротко сказал сенсей. Его голос, искажённый маской, звучал отстранённо. — Его имя Ямато — проверь его на прочность. Я молча кивнула. Противник тоже ничего не сказал. Мы оба знали правила: без слов, без имен. Только бой. Только техника. Я заняла позицию, отступив на пару шагов. Маска плотно прилегала к лицу, скрывая мимику, но глаза… глаза выдавали многое. Он не был испуган. Он был готов. Пространство между нами вибрировало от напряжения. В подземном полигоне было душно, бетонные стены глушили звук, но я слышала, как капает где-то вода. Сенсей дал знак — движение двумя пальцами — и исчез в тени, оставляя нас наедине. Ямато не стал тянуть. Он пошёл в атаку сразу, жёстко, без прелюдий. С пола вырвались деревянные шипы, острые, как клинки. Я перекувырнулась в сторону, почти не касаясь земли, и метнула кунай — он отбил его куском древесной брони, выросшей на руке, будто это было частью его тела. — Ты не новенький, — пробормотала я сквозь маску и прыгнула вперёд, атакуя серией быстрых ударов. Он блокировал, отвечал с удвоенной силой. Не церемонился. Его дерево било, ломало, царапало кожу даже сквозь одежду. Один из ударов рассёк мне бок — кожа горела, горячая кровь пропитала форму над рёбрами, но я не позволила себе ни звука. Ответила ударом ноги в живот, но он выдержал. — Быстрее, — пробормотал он, — ты же АНБУ. Я зарычала. Это было не ради победы — это было испытание на прочность. Я уходила в тень, в подножия колонн, прыгала, маскировалась. Он шёл следом, как хищник — неуклонно, целенаправленно. Стену за моей спиной пронзили острые колья. Один прошёл слишком близко — кровь брызнула из плеча, горячая, острая. Я едва не потеряла равновесие. Ямато приблизился. Его чакра давила. Его маска была неподвижной, как у статуи, но я чувствовала: он полностью контролирует бой. Он подмял меня под себя. И в этот момент… …что-то сорвалось внутри. Моя чакра — плотная, напряжённая, как сжатый кулак — дрогнула, сорвалась с привычной структуры. Мир на секунду замер, затем вздрогнул — как перед бурей. Я почувствовала, как внутри что-то расправляет крылья. Из моего тела — будто вырвавшись сквозь кожу — вспыхнул поток света. Чистый, хрупкий, неземной. И из этого света, прямо у меня на ладони, родилась бабочка. Она была сделана не из чакры. Или… не совсем. Она дрожала, как живая, искрилась, и пульсировала светом. И она сорвалась с места. Быстро, словно вспышка. Ямато поднял руку, собираясь атаковать снова, но бабочка коснулась его маски. Легко, как лепесток. И он замер. Совсем. Он не шевелился. Его чакра остановилась. Ни одного лишнего движения. Только тишина. Бабочка сидела у него на лице, вровень с глазом, и будто смотрела в душу. Я тяжело дышала. Плечо и бок ныли, кровь капала на пол. А я стояла — не двигаясь, не веря в то, что только что произошло. — Любопытно, — раздался голос сенсея откуда-то сбоку. Он подошёл ближе, его глаза скользнули по моей руке, по бабочке, по Ямато. В его голосе не было насмешки. Только интерес. Я не знала, что ответить. Бабочка растаяла — медленно, будто испаряясь в воздухе. Ямато отступил на шаг, тяжело выдохнул. Его чакра дрожала. — Это не гендзюцу, — сказал Ямато. — Продолжайте, — парировал Какаши. И мы продолжили. Боль. Кровь. Бой. Картинки менялись одна за другой. Кунай крепко лип к руке. Я уверенно то сокращала, то расширяла дистанцию. Старалась взять хитростью, обмануть клоном, переиграть подсечкой, но его древесная защита почти не оставляла шансов. Силы уже были на исходе, и тогда я решилась. Это было рискованно, но почему-то все внутри подсказывало, что действовать нужно именно так: я заманила его, отвлекла, заставила защищаться. Следом я направила всю свободную чакру в руку и что есть сил метнула кунай в Ямато. Он со свистом пробил древесную защиту. Повисла тишина. Я ждала. Щит упал на кафель. Боец держал мой кунай в руке, голубое лезвие порвало его ладонь, кровь стекала по локтю и жирными каплями приземлялась на пол, большой палец куском мяса свисал вниз. Я победила? — Достаточно. — Между нами встал сенсей. Я почти не дышала. — В медпункт, — коротко бросил он Ямато. Голос был холодным, отстранённым. Ямато молча кивнул. Кунай свалился на пол с таким звуком, будто весил килограмм десять. Ямато даже не посмотрел на меня. Его шаги были тяжёлыми, будто он выносил не физическую боль — а что-то другое. Его чакра всё ещё была искривлена. Он ушёл, растворяясь в коридоре, оставляя после себя тишину и тень. Какаши подошёл ко мне вплотную. Я чувствовала, как его взгляд прожигает сквозь маску. — За мной, — приказал он. Ни эмоций. Ни объяснений. Я подхватила кунай, спешно сунула его в подсумок и послушно пошла следом. Воздух в переходах АНБУ был тяжёлым, затхлым. Свет ламп гудел в голове, как давка внутри черепа. Чем глубже мы спускались, тем плотнее становилась тишина — будто здание само глотало звуки. И воздух. Остановились у массивной двери. Стена — с рельефами древних печатей. Без слов Какаши приложил ладонь к сигилям. Механизм щёлкнул, заскрежетал, и двери открылись внутрь. Холодным дыханием потянуло изнутри. Комната была почти пуста. Только один человек — сидел в тени, спиной к источнику тусклого света. Повязка на глаз, плащ. Вокруг него стояла тишина, будто время здесь не двигалось. — Ты привёл её, — голос главного был как затхлая бумага. Сухой. Давящий. — Данзо-сама, она готова, — ответил Какаши. Его голос стал ещё тише. Моё сердце стучало глухо. Я чувствовала — в этом месте эмоции… умирают. Здесь не было радости, не было даже страха — только холодная, чёрная пустота. Всё, что ты знал о себе, растворялось в ней. Данзо медленно поднялся. Его глаза — один настоящий, другой скрыт — впились в меня. Он смотрел не просто внутрь. Он разрывал взглядом. — Что ты сделала сегодня? — неужели он тоже наблюдал? — Я… не знаю, — призналась я. — Это вышло само. Я не понимала, что делаю. — Это и есть сила, — ответил он, не моргая. — Когда тело и душа подчиняются не разуму… а инстинкту. Он сделал шаг. Потом ещё. Его чакра давила. Не грубо — хирургически. Как будто он сдирал с меня маску, слой за слоем, не спрашивая разрешения. — Ты больше не ученица. Не инструмент в тренировке. Ты — оружие. И ты прошла испытание. Он протянул мне свиток. Красная печать. Холод от бумаги будто просачивался в пальцы. — После завтра, на рассвете. Твоя первая миссия. Классификация — S. Имен не будет. Вопросов — тоже. Только результат. Он снова сел. Спокойно. Механически. Как марионетка, которая знает своё место в системе. Какаши исчез так, будто его и не было. Ни взгляда, ни поддержки. Здесь, в этих стенах, каждый был один. А я стояла в тени, с кровавой повязкой на плече, со свитком в руках, и чувствовала, как что-то внутри уже никогда не вернётся назад. — Твоё имя мертво, — произнёс Данзо, и его голос эхом прокатился по каменным стенам. — Мито Сенджу больше не существует. Я сжала свиток сильнее. Молча. — С этого дня ты — Кагэму. Тень, что не оставляет следов. Лезвие, которое не нуждается в славе. Ты не носишь клан. Ты не носишь честь. Только долг. На плечи будто надавили, я ссутулилась, стало тяжело. Это груз необратимости и бесповоротности тянул меня к ядру земли. — Иди к своему наставнику, он подготовит тебя. — коротко приказал Данзо. Я подчинилась не думая. Быстрым шагом вышла за дверь, где меня ждал Какаши. Он ничего не спрашивал, не смотрел на меня, просто молча пошел вперёд. Я не отставала. Длинные, затхлые коридоры лабиринтами вели куда-то, а я глядела под ноги, не желая запоминать дорогу. Внутри все вновь сжималось от осознания, что назад дороги нет, что я теперь не я. Ладонь потела, прилипала к свитку в руке. Я знала — он изменит все окончательно. Мы зашли в комнату. Она была небольшая, плохо освещенная, как и все в подземелье. По периметру стояли высокие стеллажи забитые всем подряд. В середине комнаты стояла небольшая кушетка и пару стульев. На одном из них сидела девушка и курила. И без того душная комнатка стала ещё и удушливой. — Кто это тут у нас? — девушка хищно улыбнулась, обнажая свои слишком острые для обычного человека клыки. — Твой клиент, — коротко ответил Сенсей. — Ну присаживайся, — она кивнула на кушетку. Я подчинилась. Села, чувствуя, как жесткая поверхность кушетки давит в спину. Девушка стряхнула сигарету в жестяную банку, завязала свои светлые волосы в хвост и достала откуда-то из-за спины металлический поднос, усыпанный иглами, красками и бинтами. — Звать-то тебя как? — Она облила свои ладони антисептиком, в нос проник родной, бодрящий запах. — Ми… — я споткнулась на полуслове. Больше не Мито, точно не здесь. — Кагэму. — Уже прошла через Данзо? Что ж, теперь точно готова. Она повернулась к инструментам, зажгла тусклую лампу, обработала мое плечо антисептиком и приступила к работе. Игла туго входила под кожу, сигаретный дым обжигал нос, свежие раны ныли. Я боялась пошевелиться, просто тихо кусала губы и старалась задерживать дыхание. — Нежная лилия, судьба которой завять в подземелье… — хмыкнула девушка, подпаливая очередную сигарету и параллельно меняя иглу на новую. — Тебе бы на татами танцевать да мужиков с ума сводить. Я подавилась, откашлялась, такие фразы о моей персоне я слышала в первый раз. — Чего смотришь так? Хороша собой, это правда. Не удивлюсь, если в медовые куноичи в конечном итоге занесет. — Что за медовые куноичи? — Я ни разу не слышала о подобных шиноби. — Один очень элитный отряд девиц, которых подкладывают под политически невыгодных мужиков. — Девушка рассмеялась, пепел с сигареты упал на поднос. — За раскрытие такой информации и языка лишиться можно, — тактично бросил сенсей, поглядывая на нас из угла комнаты. — Вечно ты, Акари, не следишь за тем, что произносишь. — Самый правильный у нас, Какаши? — она закатила глаза. В воздухе зависло протяжное молчание. Видимо, ему нечего было ответить. Акари работала точно, быстро, без ошибок выводила иглой узор АНБУ на моем плече. Нет, не узор — метку, которая будет со мной до конца. Моих дней. И даже когда я умру, а меня положат в гроб, узор будет со мной. Как клеймо, как вечная память о том, кем я стала. — Готово! — торжественно воскликнула девушка. — Поздравляю, теперь ты в рядах доблестных агентов деревни! Теперь ты та, кем мечтают быть многие, но суждено единицам! Носи эту метку с гордостью, служи Конохе верой и правдой, положи свою жизнь ради её защиты! — Она сделала короткую паузу, будто хотела в конце добавить нечто воистину грандиозное и мотивирующее. — Ну и на чай ко мне заходи, поболтаем. На моих губах вдруг прорезалась улыбка. Я кивнула головой, опустила глаза на кушетку. Почему-то домой идти не хотелось. Хотелось запереться в этом затхлом подвале, дышать пыльными книгами и тихо мечтать о чем-то далеком. Но я встала, поклонилась и ушла вслед за сенсеем. Он же завел меня в местный медпункт и удалился, бросив напоследок: «Не облажайся с заданием». Здесь я была не впервые, и здешний мужчина-лекарь был мне знаком. Он как обычно оглядел меня с ног до головы своим холодным равнодушным взглядом и молча приступил к лечению руки. — С боком справишься сама, — изрек он, когда закончил с рукой. — Без проблем, — кивнула я в ответ и вновь погрузилась во тьму длиннющих коридоров. Они путали, обманывали, но, к счастью, за месяцы тренировок в подземелье я научилась в них ориентироваться. Хоть по началу и было тяжело, но я запомнила нужные повороты, где что находится. На улице было непривычно свежо и ярко, я даже зажмурилась, хоть солнце уже давно прошло свой пик и клонилось к горизонту. Я шла медленно, ноги тихо ныли от крепатуры, ставшей уже чем-то вполне обыденным. Если подумать, это самая приятная боль из тех, что я испытывала… Я свернула в проулок, дабы сократить путь, хотелось поскорее лечь в кровать и с головой забраться под простынь. Чтобы не думать, не слышать, не чувствовать. — Не читаешь мои письма. — Голос был тверд, но с весьма уловимой усмешкой. Я вздрогнула, челюсть патологически сжалась, ногти впились в ладони. — Соскучилась по личным визитам? Он стоял, оперевшись о фасад здания плечом. Когда я встретилась с ним глазами, сердце дрогнуло. Колючие мурашки пронзили спину и ноги. — Нет, просто твои письма не информативны. — Я настойчиво опустила глаза, врезалась взглядом в землю под ногами, стараясь зарыться в ней по горло. Но не выходило. — Думаешь, они не достойны твоего прочтения? — Тон был задумчивый. Он лениво отступил от стены, медленным шагом двинулся ко мне навстречу. Я вновь уперлась взглядом в его лицо, непроизвольно попятилась назад, еле дыша от напряжения. — Думаю, нам нужно общаться только по делу. — Я искренне хотела поставить точку. — А не по делу, что же, нельзя? — а он упорно рисовал запятую. — Я думаю, твоя невеста и родители не будут в восторге, если узнают, что ты водишься с Сенджу. — Голос поддался эмоциям, стал приторно ядовитый. — Пусть знают. — Его голос был тверд, глаза горели раздражением. — И у меня нет невесты. Он слишком быстро оказался рядом, одним резким рывком подхватил на руки. Бок заныл, я тихо промычала, сжалась. Мир смазался, я закрыла глаза, чтобы не затошнило. — Может, сначала поговорим. — Его голос был уже более легким, теплым, не таким, как в переулке, но, тем не менее, с хорошо замаскированным раздражением. Я открыла глаза. В лучах закатного солнца старое святилище выглядело как-то особенно волшебно. — И давно тебя к богу тянет? — Мой голос был наигранно равнодушный, это к лучшему. — И, может, поставишь уже на землю? — Может перестанешь меня обнимать? — Мои руки были крепко обвиты вокруг его шеи, пальцы цепко держали ворот его футболки. Я как ошпаренная отдернула руки, тут же скрещивая их на груди и опуская взгляд. Шисуи тем временем осторожно поставил меня на ноги и отступил на шаг назад. — И что тебе от меня нужно? — я взглянула на него со смесью скепсиса и раздражения. Да, я ненавидела себя за то, что приходится врать, за то, что приходится быть с ним грубой, закрытой, отстраненной, но я обязана вырвать этот чертов росток. Хоть и будет больно. — Для начала я бы хотел выслушать твой доклад. — Видимо, он сдался и решил играть по моим правилам. — Тебе за какой период? — За все месяцы нашей разлуки. — Я в ответ на такое заявление тихо поперхнулась. — За пять месяцев?! — Да, твои короткие сообщения через ворона были не особо информативны. — Он пожал плечами. Один один… Я закатила глаза, но все же начала так называемый доклад, специально растягивая слова, подливая воды, чтобы он поскорее захотел заткнуть мне рот. Но Учиха держался, как назло, внимательно вслушивался в каждое слово, задавал уточняющие вопросы, и тогда у меня не осталось иного выбора, как говорить скорее. — Недурно. — Он сделал шаг обратно ко мне. И еще. — Но я хочу взглянуть сам. Интересно, как ты смогла одолеть шиноби с такой редкой стихией. Если он, конечно, вообще существует. — Не нужно. — Я быстро выставила между нами руку, зажмурила глаза. — Ты знаешь, что бывает если использовать на мне гендзюцу. — А если ты врешь мне? Как я могу подтвердить твои слова? — Я хотела протянуть ему свиток, но замерла, его ладонь осторожно легла мне на плечо. — Не бойся, Мито. Я… буду аккуратен. И я поверила. Мои глаза медленно встретились с его глазами. Мир пошатнулся, будто вырвали точку опоры. Всё, что окружало меня — проулок, закат, святилище — исчезло. Вместо него пришёл холод подвалов АНБУ, хлесткие удары, жажда выжить, выиграть. Вот в углу безмолвный Какаши. Вот я, рвано дышу от боли, накатывающей волнами. Вот и Ямато, не ждет, нападает. Реальность вдруг пошла волнами, подземный полигон вспыхнул голубым, холод окутал руки и ноги. Крылья бабочки застелили глаза. Холод и тишина. Сухая трава под ногами. Свинцовое небо, обнажённые деревья, недвижимый воздух. Я стою чуть поодаль, будто не нарушаю границу, в которую не звали. Шисуи — в чёрной форме АНБУ, без маски, с повязкой, спущенной на шею. Лицо каменное, застывшее, как высеченное из гранита. Он стоит в ряду — неровная линия шиноби. Все молчат. Глаза опущены. Перед ними — гроб. Простой. Деревянный. Закрытый. По центру, на подставке, лежит маска лисицы. Треснувшая пополам. Кровь впиталась в ткань белого плаща, который теперь служит саваном. Нацуи. Голова Шисуи чуть склонена. Он не плачет — не умеет, или не позволяет. Но в нём что-то надломлено. Тихо. Без крика. За спиной мелькают тени. Кто-то из старших АНБУ, кто-то из её команды. Я вижу её как будто сквозь пелену — девушку с короткими тёмными волосами, в форме, запорошенной пеплом. Она стоит за его спиной. Смотрит. Улыбается. И медленно исчезает, как догорающий огонёк. Шисуи шевелится. Поднимает голову, как от тяжёлого сна. Его глаза на миг встречаются с моими. Я резко втянула воздух, отшатнулась — сердце бешено колотится в груди. Шисуи всё ещё держит ладонь на моем плече, но взгляд его рассеян, словно он ещё наполовину там. — Кто она тебе? Ты… любил её? — вырывается у меня. Внутри меня бушует ураган, сердце звонко стучит. Боль, сожаление, горечь, ревность. Все смешалось воедино. Он молчит. Долго. И только потом: — Я… уважал её. Больше, чем себя. Она…была моим другом. Очень близким. Он убирает руку. Тишина между нами растягивается, натянутая, как проволока. В ней есть сожаление. Но не из-за Нацуи. А из-за того, что я это увидела. Снова. — Я говорила, гендзюцу — плохая идея. — Я вздыхаю, на душе тяжело. Смотрю на Шисуи. Он кажется слишком беззащитным, уязвимым. Мне хочется подойти, обнять, спрятать от всего мира, забрать боль. Но я не могу. В голове набатом бьет: «вырвать росток». Шисуи смотрит на меня. Тихо, внимательно. — Раньше я хотел мести, лез куда не стоит. Подставлял себя, и… тебя, — Шисуи наконец заговорил. Голос спокойный, ровный, почти равнодушный. — Это в прошлом. Нацуи мертва. И всё, что было связано с ней, тоже мертво. Он встретился со мной взглядом, твёрдо, не отводя глаз. — Хватит страдать из-за мертвых. Мы не должны. Мы не имеем права. Внутри меня что-то сжалось. Эта отрешённость… она была хуже боли. Хуже любых признаний. Потому что в ней — тишина. Окончательная. Обрезанная. Он действительно всё похоронил. — Вот так просто? — прошептала я. — Отрубил и пошёл дальше? — Именно так. — Его голос не дрогнул. — Потому что иначе покойники заберут нас с собой. Я хотела что-то сказать, возразить, ударить, уйти — сама не знала, что именно. Но он сделал шаг вперёд. Медленно, почти лениво, как всегда. А потом — ещё один. Остановился вплотную. Настолько близко, что я почувствовала тепло его тела. — Ты живёшь. — Он наклонился чуть ниже, его дыхание едва коснулось моей щеки. — А значит, это важнее. Мои пальцы дрогнули. Я хотела удержать холод внутри, остаться сдержанной. Но вместо этого я шагнула навстречу. Просто — шаг. Грудью к груди. И всё. Он ничего не сказал. Только обнял. Не резко, не ярко — так, будто тянулся к этому давно, но не позволял себе. Его рука легла мне на затылок, вторая — чуть ниже лопаток. Движение было почти неощутимым, будто он боялся, что я исчезну. — Тебе нужно научиться выживать, не убивая в себе всё человеческое, — прошептала я в его ворот. — А тебе — перестать притворяться. Он немного отстранился, встретился со мной взглядом. Мы стояли, дыша почти в унисон, и в этом напряжённом, плотном, тихом мгновении было больше, чем в тысяче слов. Он провёл пальцами по моей щеке — почти жестко, будто хотел стереть с лица что-то чужое. Но остановился. — Если бы всё было иначе… — сказал он почти беззвучно. — Но всё именно так, — ответила я. Бок снова затянул, будто моё тело нарочно создавало отрезвляющие болевые сигналы. Я нахмурилась, отстранилась, прислушиваясь к себе. Правый бок ощущался как-то слишком мокро. — Мне нужно идти, — быстро и коротко сказала я. — Не нужно. — Он легко притянул меня за руку к себе, затем схватился за мой плащ и быстро его расстегнул. Белая майка и резинка тренировочных штанов уже успели хорошо пропитаться кровью. — Шисуи, я справлюсь сама. — Мой голос был тверд, но он не слушал. — Я думал, хотя бы к своему здоровью ты не относишься так безответственно. Я снова ошибся. И, между прочим, из нас двоих медик тут ты. — Не поучай меня. — Я одарила его строгим взглядом. Он покачал головой, осторожно усадил меня на ступени, ведущие в старое чистилище, сам же встал на колени, чтобы было удобнее. Я не сопротивлялась, не было сил, да и желания. Я все равно не смогу, у меня не получится противостоять всему этому… я не могу заставить себя не смотреть на него, не слушать его, не говорить с ним. Пока Шисуи ловко доставал из подсумка все для перевязки, я впервые не смогла отказать себе в том, чтобы наконец хорошенько его разглядеть. Не быстро, смазано, не мельком. Он был сосредоточен. Нет, очень красив и сосредоточен. Его черные глаза, обрамленные темными ресницами, смотрели с какой-то теплотой, тягой, неясным мне смирением. Пальцы, сильные, в побелевших шрамах, осторожно тянули край залитой кровью майки вверх, заставляли меня хмуриться и сдавленно дышать. Не столько от боли, сколько от слишком тесной близости. Он работал хорошо, быстро, умело. Но мой взгляд снова переместился на его лицо, красивый нос, спустился к розовым губам… — Ты хоть знаешь, каким взглядом на меня сейчас смотришь? — он отнял внимание от раны, запрокинул голову вверх. Слишком близко. — Я не смотрю на тебя! — щеки вспыхнули от стыда. Надеялась, он не заметит. — Еще как смотришь, — он усмехнулся. — Как мой обжорливый ворон на хлеб. — Ты меня сейчас сравнил со своей глупой птицей?! — Не дергайся, все испортишь. — Он подался еще ближе, казалось, наши носы сейчас соприкоснутся. Очередные возмущения застряли в глотке, я была абсолютно немая, только тихо открывала и закрывала рот, пока мои глаза врезались в глаза Шисуи, безжалостно тонули в них, а его дыхание на моем лице жгло нос. — Я почти закончил, — прошептал почти мне в губы и отстранился, чтобы сделать последний тур бинта. А я горела. Горела заживо. И от меня не ушла веселая и самодовольная усмешка, которой он меня наградил. Она больно резанула по живому. Ведь он просто со мной играет. Шаг вперед, два назад. Я просто его миссия и развлечение за одно... И я взорвалась. Я вцепилась двумя руками в ворот этого наглого Учихи, притянула его обратно с своему лицу и яростно зашипела, да так, чтобы он запомнил мои слова надолго! — Тебе кажется все это забавным?! Нравится играть мной? — Мой голос был стальным, внутри кипела злость. — Хочешь, я тоже тобой поиграю? Я не дала ему ничего сказать, только быстро подалась вперёд. Я его поцеловала. И в этот момент всё сорвалось с осей. Поцелуй вышел резким, яростным — как пощёчина, как вызов. Я не думала, не анализировала. Просто устала. Устала держать, устала сдерживать, устала убегать. И в этой усталости — была злость. На него. На себя. На то, как он смотрит, как не отпускает, как ставит ловушки своими шутками и улыбками, и как будто всё это — игра. Он замер. Всего на секунду. А потом — ответил. Молниеносно, будто всё это время только ждал, когда я перестану бороться. Его рука скользнула за мою шею, вторая — прижала к себе за талию, и я потеряла равновесие, оказалась между его руками. Он поцеловал меня так, будто хотел запомнить каждый миллиметр. Так, будто уже знал, что мы потом сделаем вид, что этого не было. Я задыхалась. От ярости, от жара, от того, насколько всё это неправильно, — и как чертовски правильно одновременно. Наши губы снова и снова находили друг друга. То мягче, то грубее. Его пальцы в волосах. Мои — на его ключицах. А где-то между этим я осознала, что плачу. Тихо, едва слышно, слезы текли по щекам, и Шисуи остановился. Он отстранился на пару сантиметров, но не отпустил. Его дыхание было неровным, а на губах всё ещё жила та же самая усмешка — но теперь она была осторожной, мягкой. В его глазах больше не было игры. Только тревога и что-то ещё — что-то болезненно нежное. — Я ухожу, — тихо сказала я. — Я не отпущу. — Он обнял меня крепче. — Отпустишь. — Я оттолкнула его, поднялась со ступеней, отряхнула штаны и поправила задранную майку. — И больше не подходи ко мне без надобности. И я ушла. Не прощаясь, не оборачиваясь и ничего не объясняя. Я вырвала росток.