Чистые голоса серебряных труб

— Так вы с Бродяжником собираетесь играть свадьбу? — невинно интересуется Пиппин.              Утопая в снегу, они медленно взбираются по склону Карадраса. Вместе с Арагорном он потратил час, расчищая тропинку через глубокие сугробы, и теперь с Пиппином, цепляющимся за его спину, и Мерри, сидящим на закорках Арагорна, они медленно восходят на гору.              Боромир пристально разглядывает затылок бредущего перед собой Арагорна. Он разительно отличается от образа предполагаемого наследника Исилдура. Боромир думал, что он первым же делом потребует передать себе бразды правления над отрядом, будет властен и бескомпромиссен в указаниях и станет искать любую возможность добиться личной славы в их походе, чтобы потом было с чем триумфально въезжать в Минас Тирит.              Но Арагорн не пытается оспаривать авторитет Гендальфа, довольствуясь тем, что к его мнению прислушиваются в моменты, когда происходит невероятное и знаний старого волшебника оказывается недостаточно. Следопыт вообще ведёт себя удивительно тихо и сдержанно, часто проводит вечера, сидя в некотором отдалении костра и покуривая трубку, наблюдая, а не участвуя в разговорах соратников. И он проницателен, всегда смотрит на землю или прислушивается к ветру с задумчивым выражением на лице, всегда быстро понимает, когда хоббиты отстают.              Иногда Боромир чувствует на себе этот самый взгляд и против воли сжимается под его тяжестью, гадая, что же такое в нём видит Арагорн.              Из раздумий его вырывает нетерпеливое ёрзанье Пиппина.              — Так собираетесь, да?              Боромир устало вздыхает, удобнее перехватывая хоббита под коленями.              — С чего ты вообще это взял?              — Я слышал одну старую песню о женитьбе гондорского наместника — это ты — и вождя Севера — это уже Бродяжник.              — Я не наместник, — терпеливо отвечает Боромир.              — Но ты им обязательно станешь! — обнадеживающе заявляет Пиппин. — Так же как Бродяжник — королём.              — Когда… если Арагорн станет королём, в Гондоре не будет наместника.              — Ясен пень! — нетерпеливо восклицает Пиппин, явно с трудом удерживаясь от желания выплеснуть руками и свалиться в ближайший сугроб. — Потому что к тому моменту ты уже будешь его мужем.              Подобное заявление заставляет Боромира обречённо закатить глаза.              — Кстати, раз наш разговор зашёл в такие дебри… — Пиппин многозначительно прищуривается. — У хоббитов тоже имеется неплохая свадебная песенка. Послушаешь?              — Нет, — но Пиппина уже не остановить:              — О, поющий народ, собирайся под дубом,       Ведь сегодня счастливейший день.       Солнце, звезды и травы, и прочие луны       На брачующихся наших пришли поглазеть.              Цепляющийся за плечи Арагорна Мерри присоединяется к пению:              — Как ладоням везёт, что нашли свой очаг,       Как ногам хорошо по дорожке идти,       И как счастливо нашим теперь голубкам       Свои жизни теперь на двоих разделить!              В безопасности сердце в надёжных руках,       Так давайте же громко кричать:       Что за радость и смех, ликованье и благо,       Видеть счастье во влюблённых глазах.              — Мы обязательно исполним её целиком на вашей свадьбе, — выдержав важную паузу, не иначе как чтобы слушатели лучше прониклись песней, заявляет Мерри.              — Только прежде нам всем надо спуститься с горы, — резковато подытоживает Боромир, и они продолжают путь в молчании, сгорбившись под сильным ветром.              Когда они добираются до особенно большого снежного заноса, они опускают хоббитов на землю. Пользуясь минутной передышкой, Боромир делает шаг к краю, глядя вниз, на отвесный обрыв. Ему кажется, что он видит таинственных птиц, которых заметил ещё днём, и он наклоняется вперёд, пытаясь разглядеть их получше.              Сильные руки обхватывают его поперёк груди и рывком оттягивают назад ровно в тот момент, когда из-за неожиданно закружившейся головы он начинает терять равновесие. Ноги подводят, и он вместе со своим спасителем заваливается в близлежащий сугроб. Боромир тут же скатывается с Арагорна и, быстро встав, протягивает руку. Тот благодарно принимает помощь, но, поднявшись на ноги, не спешит отпускать ладонь.              — Выглядишь измученным, — без обиняков говорит он. — Не сочти за упрёк, но, кажется, ты слишком много на себя берёшь.              — Не больше, чем ты, — подмечает Боромир.              Арагорн кивает и запоздало отпускает его руку, и они поворачиваются, чтобы вернуться за Сэмом с Фродо. При обратном спуске Арагорн спотыкается, и Боромир успевает подхватить его под локоть, не давая упасть в снег.              — Возможно, нам обоим нужно лучше заботиться о себе, — дипломатично подмечает он.              — Возможно, — Арагорн смаргивает налипшие на ресницы снежинки. — Но мы не можем всегда следить за тем, что происходит впереди, и за нашими собственными шагами одновременно.              Гнетущая ответственность окутывает его тяжёлым плащом. Каким-то образом это осязаемо, и Боромир может чувствовать это, когда смотрит на него, может слышать это в каждом его слове. Он сам кое-что знает об этом бремени и одиночестве, которое оно приносит.              — Значит, будем присматривать друг за другом.              Арагорн выглядит удивлённым, но уже через мгновение приподнимает уголки губ:              — Тогда договорились.              Когда они возвращаются с Сэмом и Фродо на спинах, Боромир снова ловит себя на том, что его взгляд прикован к плечам Арагорна, более узким, чем его собственные, и задаётся вопросом, как они выдерживают весь возлагаемый на них вес — и речь сейчас идёт не об упитанном хоббите.              Но он также подмечает, что мысленно то и дело возвращается к моменту, когда они с Арагорном повалились в сугроб и тому, какими, оказывается, тёплыми были его ладони. И сами собой в памяти всплывает пиппиновский куплет о руках у огня и ногах, нашедших свою тропинку.