Dunkelheit

Из аэропорта Вильнюса Брагинский выбирается уже достаточно уставшим, чтобы ехать куда-то дальше, но других вариантов у него не было, кроме как арендовать машину до Гродно. В конце концов его сестра попросила приехать и ненадолго, на две ночи, заменить во время Иванщины. Неожиданные сторонние дела, которые подразумевали наличие двух тварей, желательно родственниц. Оля с Наташей для этого подходили, а Ивану оставалось работать за них. Никакой сложной работы в две ночи на Ивана Купалу не подразумевалось, разве что проследить, чтобы не совершалось никак преступлений на расовой почве и желании попробовать человечину — логично, если помнить, что обычно на этом празднике присутствовали в основе своей оборотни разных мастей, русалки и упыри. Полудикий контингент, проще говоря. Не самый сильный, но достаточно многочисленный, особенно это касалось местных ваукалаков, мавок и упырей, едва дотягивающих до приличных для общества вампиров. Обычные кровососы, гули, стригои и кто ещё по мелочи, никаких Первых, Древних и всех остальных действительно высших. Телефон в кармане пальто вибрирует, вынуждая достать средство связи, чтобы за долю секунды понять, кто может ему звонить. Удивительно, но не Людвиг, который в последнем своём звонке ясно дал понять, что у него имеются свои вампирские планы и поехать с Брагинским у него не получалось. Иван мог бы опечалиться, но пылкое чувство внутри намекало на то, что долго по своему вампиру скучать он не будет. И своей интуиции он доверял как никто другой. — Да, Нат? — за все три сотни лет они редко общались друг с другом. Работа, работа и ещё раз работа, на которой их ценили, но всё же редко давали встречаться друг с другом. Тварям в целом редко позволялись контакты друг с другом вне сезона размножения, когда лучшие самцы и самки удостаивались почести продолжить род с такими же избранными особями. Некоторым только оставалось мечтать о подобном, кто-то плевать на это хотел и "устраивал личную жизнь" с созданиями тёмного мира, а то и людьми, лишая себя возможности на получение потомства. Сам Брагинский об этом думал и ждал, но пока решение о себе со стороны начальства Третьего отдела не слышал. И его сёстры делали то же самое. — С тобой никто не едет? Никаких, — он слышит улыбку Наташи, — попутчиков? — Если ты о той новенькой из следственного, то нет, её со мной нет. Или ты о том парне на стажировке? Он своеобразный, но точно твой тип: неловкий и глупо шутящий, — ещё немного глуповатый и его неловкость местами переходит границы. Увы, долго он не проживёт. Твари почти неуязвимы к большинству урона, будь то падение с высоты или серебряная пуля, но они не бессмертны. И если тебе не хватает навыков на то, чтобы увернуться от стола, то что тут говорить о разъяренном оборотне или каком-нибудь гуле? Но Наташе он понравился. Жаль, что им не по пути. — Нет, я о том, вдруг на тебя запала какая-нибудь самка и она едет с тобой, — Брагинский мог бы сказать правду, но сестре бы она не понравилась. Не из-за чистоты крови — такое у них невозможно, — но из-за фактов, что, во-первых, Иван встречается с парнем, во-вторых у них всё серьезно и в-третьих Людвиг вампир. Высший вампир, мысли о чьей родословной иногда роятся в голове, поднимая непонимание, любопытство и страх. Дополнение к третьему факту Брагинский никогда не озвучит. Для безопасности, для их общей. — Я совершенно один и пока не планирую искать себе девушку. — Жаль. Но если вдруг перепадёт от какой-нибудь горячей оборотницы, то в дупле на сосне ты можешь поискать ключи от небольшого домика в лесу. Найдёшь. Повеселишься, — от подобной заботы Иван закатывает глаза. Будь его воля, он бы обходил оборотней по большой дуге в эту ночь. Если обычно убывающая луна убавляла ярость зверя, то в этот праздник нечисти сила только росла, независимо от состояния луны. И чем больше силы, тем больше звериной ярости, а значит оборотни перестанут выглядеть людьми, станут волками и создадут Брагинскому ещё больше проблем. Веселье? Едва ли. — Спасибо, запомню. Вряд ли использую, но всё же. Наташа фыркает в трубку: — Я лишь сказала. Ладно. Давай, удачи. — Удачи, — отвечает Иван и завершает звонок, нажав кнопку. Удача, возможно, ему понадобится. Позднее, к тому моменту, как он приедет на место. Позднее, уже по приезду, оказывается, что всё будет легче, чем ожидалось. Его встречают несколько семей на оборудованном участке леса, приветствуют и знакомятся, не сразу поняв, что он тварь. Даже после этого они не кривят лица — хотя он ожидал подобного, это было бы вполне привычно, — вместо этого показывают кучке детей, что «вот этот дядя помогает таким как мы». И это приятно. Даже внимание более приятное, когда ему не говорят, что он монстр и весь его род должен был вымереть пару веков назад. К тому же окружающие его щенки ведут себя как приличные дети, а не потомство диких волков, нуждающихся в укусе посильнее и попытке сбежать в лес. В итоге оказывается около двадцати семи волкалаков, семи мавок, шестнадцати упырей разного сорта, пара фей и одинокий кицуне, вполне довольный отсутствием пары. Достаточно большое количество "людей" в соответствии с которым оформили поляну и всё ей необходимое. В центре уже успели поставить костёр, ещё не горящий, но уже достаточно крупный, оставляющий маленький шанс обычному человеку перепрыгнуть его. Много еды, много игрушек и целое маленькое море разнообразного алкоголя, который в меньших дозах не успел бы оформиться в хоть сколько-то весомую дозу веселья. Понятное желание, которое, впрочем, Иван не разделял. Как и некоторые участники подступающего веселья, план которого был прост: зажечь костёр, попрыгать, поесть, напиться и делать то, что захочется, в пределах разумного и с учётом детей, которых больше интересовала ближайшая речка, совершенно безопасная для любого. По сути Брагинскому оставалось... следить за детьми? Что-то вроде того. За детьми и пьяными взрослыми. Пьяные взрослые, по итогу, случились уже к закату, когда готовились разжигать костёр. Половину жидкости для розжига успели распить, но костёр всё же загорелся, на радость толпе. И началось то, за чем Иван пристально следил: праздник. Бегающие в венках дети, прыгающие взрослые, показывающие то, как они способны обернуться в воздухе, прыгая людьми и приземляясь крупными волками самых разных окрасок. Русалки выбрали себе игры у реки, и их смех, визги и стрекот было слышно достаточно хорошо, как и детский шум, больше рык из-за кучки щенков, бегающих под ногами. Брагинский за этим наблюдал стоя в тени, опираясь спиной на осину и потягивая самогон из предложенного стакана. По вкусу чуть кислее воды и столь же вреднее для разлагающего любой алкоголь организма. — Тебе не скучно? — рядом появляется тот самый кицуне, виляющий кончиком рыжего хвоста. Иван щурится — кицуне существа хитрые и во многом беспринципные, когда дело касается того, что им нужно. Не все, исключений достаточно, но многие. — Нет, — отвечает Брагинский, прислушиваясь к внутренним ощущениям. Те рычат и скалятся, пуская чёрный смог в лёгкие. Значит, что-то с этим кицуне не так. Но что? — Нужна помощь..? — Дан, — назвавшийся клыкасто улыбается, протягивая руку, которую Иван спустя пару секунд пристального разглядывания всё же пожимает. — И нет, мне не нужна помощь. Просто ты тут стоишь в одиночестве, пока все веселятся, и я подумал, почему не подойти и познакомиться. Брагинский кивает, мысленно закатывая глаза. Этому кицуне на вид лет двадцать, по шерсти на хвосте и наличию только одного из возможных двенадцати — лет семьдесят. Молодняк ещё, наивный и верящий в то, что звериное обаяние поможет ему завоевать сердце и кошелёк любого. Может на кого-то янтарные глазки и пушистые уши и хвост сработают, но не на него. Его типаж это зубы-иглы, лёгкий флёр эгоизма и кровопускание — Людвиг, если коротко. К тому же любые оборотни, в том числе кицуне, вызывают у него нервную дрожь из-за его собственной сути. Это они волки, лисы, тюлени и птицы, а он... Это он. Внимание Ивана отвлекает высокий визг откуда-то сверху, который пугает нескольких волкалаков и детей, вызывая рефлекторный рывок в сторону костра, во время которого он достаёт пистолет. В небе прямо над пламенем по кругу вьётся фигура, при виде которой Брагинский кривит губы, убирая пистолет обратно в кобуру на бедре. Вампир. Высший. Очень даже знакомый. Эти движения в полёте он хорошо узнаёт — его упырь всегда закладывает левое крыло, когда спускается по кругу против часовой стрелки, как сейчас. "Люди" вокруг костра с подозрением смотрят на медленно спускающегося вампира, бросая взгляды на расслабленного Ивана, ожидающего, когда Людвиг перестанет выделываться и спустится на землю. — Показушник, — произносит Брагинский, когда вампир всё же опускается, складывая крылья и подбираясь ближе, с ритмичными тихими щелчками, чтобы позже уткнуться безглазой мордой в протянутую ладонь, незаметно для окружающих мазнув по ней языком. — Всё хорошо, он мой знакомый, — от этих слов все выдыхают, разбредаясь по своим делам. — Знакомый? — интересуется Людвиг, быстро обернувшийся человеком. На его лице Иван замечает следы недосыпа и недоедания. Слабые, недостаточно серьёзные, чтобы как-то навредить вампиру, но вызывающие слабое чувство сочувствия. — Я думал, мы что-то большее. — Я пока не готов это говорить вслух в огромной толпе, — он осторожно касается губами бледной скулы. — Прости. — Потерплю, — отвечает упырь. — Рад меня видеть? — Очень, — честное признание, от которого теплеет на сердце. — Как давно ты ел? Людвиг пристально смотрит Брагинскому в глаза вместо дачи ответа, а затем отводит взгляд, фыркая и качая головой. Бездну зрачков затапливает ярко-красный цвет, за которым не видно привычной серости, а сам зрачок стал похож на иглу. Три с половиной недели, если не больше. Месяц без еды для вампира не летален, но как минимум болезнен и опасен для окружающих. Голодный кровосос — большая проблема, которая в состоянии безумия способна убить десятки человек, чтобы насытиться. Высшие вампиры — высшая проблема, имеющая возможность убить сотню человек без каких-либо потерь для себя. Разве что, конечно, будет потеря в литрах человеческой крови. — Тебе нужно. — Ну не во время же праздника, — Людвиг морщится. — Потерплю пару дней, потом схожу на охоту. — Нет, у меня есть идея, — Иван осторожно берёт вампира за запястье, беззвучно прося следовать, что тот с подозрением делает. Ключи в сосне они находят легко, как и небольшую хижину. Простенько обставленную, но зато с огромной кроватью, очень хорошо показывающую цель этого домика, чью дверь Брагинский закрывает изнутри, зашторивая немногочисленные окна и включив старенькую керосинку. Свидетели не нужны, тем более свидетели-дети. Людвиг многозначительно щурится, усевшись на кровати по-турецки. — Секс? В хижине в лесу? — в полумраке блестят острые клыки. — Если бы это был хоррор, то... Иван не особо вслушивается. Стягивает пальто, скидывает перчатки — которые поднимаются в воздух, вешая пальто на крючок и мягко падая в карман, неприемлев подобное обращение, — и развязывает галстук, под удивленный взгляд упыря, в конце расстегнув пару пуговиц рубашки. Людвиг любит кусать в плечо, он это прекрасно помнит, но все укусы ранее носили исключительно игривый характер. — Не секс, — Брагинский медленно подходит к кровати, следя за тем, как вампир становится более настороженным с каждым шагом. — Я даю тебе разрешение питаться мной, — Людвиг в ответ рычит. Низко и недовольно, чем-то напоминая рык кота с чёткими шипящими нотками. — Серьёзно? Я отказываюсь. — Почему? — Иван хмурится. — Я не против. — Я... — вампир сжимает ладони, запинаясь, а затем добавляя тихое: — Я боюсь сорваться. — Я тварь, Meine Liebe, — приходиться напомнить. — Ты не сможешь навредить мне даже если попытаешься, — он опускается на кровать рядом, оттягивая ворот рубашки. — Если ты не сможешь оторваться, я остановлю тебя. Согласен? Людвиг долго смотрит на обнажённое плечо, тяжело сглатывает и чуть дёргается в сторону к Брагинскому, медленно и осторожно касаясь губами кожи. Его затяжка ощущается неприятным чувством, похожим на страх — чувством ожидания боли, которая приходит, едва упырь выпускает клыки, вскрывая кожу и врезаясь в вену, чтобы затем убраться, оставив кровоточащую рану, из которой Людвиг питается, всасывая и слизывая выступившую кровь. Иван тихо стонет, но отнюдь не от боли. Боль если и ощущалась, то как неприятный фон, который было легко игнорировать. Что нельзя было игнорировать, так это горячий язык и когтистые ладони, упирающиеся ему в живот в странном двухстороннем жесте: то ли попытке оттолкнуть, то ли притянуть ближе. Он пробует второй вариант, слабо пихая вампира и вынуждая его лечь, на что тот рычит, вновь недовольно, и этот рык отдаёт от шеи мурашками вдоль позвоночника. Его собственные ладони оказываются на бёдрах Людвига, слабо сжимая их сквозь джинсы, разводя ноги в стороны и позволяя вклиниться между ними, вжимая упыря в постель. Зубы вновь возвращаются, принося лёгкое онемение, когда вампир делает ещё один укус, чуть глубже и сильнее, ненадолго задерживая клыки под сытое урчание. Брагинский чуть поворачивает голову, тычась губами в подобии поцелуя, не ожидая, что Людвиг ответит настоящим поцелуем, давая ему попробовать едкость собственной венозной крови на вкус. — Meine Liebe, — шепчет, и его вампир затыкает его новым поцелуем, обхватив его за шею руками, поглаживая кожу кончиками пальцев, и согнув ногу в колене, почти уткнувшись им в пах. Напряжённый от прилившей крови, но недостаточно, чтобы с этим пришлось бороться подручными методами. — Ш-ш-шс... — Людвиг облизывается, шипит и вновь целует, едва не разодрав нижнюю губу, когда Иван цепляет молнию джинс, задевая заметный бугор на них. — Was tust du mir an? — Liebe, — со стоном отвечает Брагинский, толкаясь в колено, чтобы получить хоть немного трения. — Sehr. — Извра-а-а... Ах, — вампир сбивается, едва ладонь Ивана оказывается под джинсами и нижним бельём, медленно поглаживая скованный тканью член, истекающий смазкой. Сорванное подобие оскорбления вызывает у Брагинского улыбку, которую он стирает о чужое горло, оставляя множество маленьких поцелуев, натыкаюсь губами на слабый, едва имеющийся пульс. Высший вампир — и это его радует. — Укуси меня, — просит Людвиг, поймав его за подбородок. — Пожалуйста. Брагинский выполняет просьбу, со стоном прикусывая бледную шею. Недостаточно, чтобы пустить кровь или оставить след, но достаточно, чтобы вызвать у его упыря судорожный вдох и усиление хватки. Хочется укусить сильнее, оставить заметную метку, которую не излечит даже вампирская регенерация, но нельзя. Как бы сильно не хотелось дать всему миру понять, что это его пара, почти что... Нет, это уже эмоциональное, почти звериное, которое нужно контролировать. Вместо метки на чужом горле, он освобождает член Людвига от джинс и белья, обхватывает у основания и медленно ведёт к головке, растирая смазку по всему органу, слабо царапнув ногтем пульсирующую венку. Вампир отвечает ему резанной какофонией ультразвука, ударяющей по ушам, и Иван только стонет в ответ, отираясь о колено. Горячо, в одежде становится неудобно и в брюках почти на грани с дискомфортом жмёт, но ему нравится. До сладкой дрожи в позвоночнике и тянущей боли в паху. Пальцы ласкают головку, гладят устье и нежничают, прежде чем сжаться под крайней плотью, туго пройдясь вниз по смазке, поглаживая мизинцем мошонку. Людвиг скулит, стонет и показывает клыки, на которые Брагинский напарывается языком, разделяя кровь и острый, нуждающийся поцелуй. — Bitte, — шепчет упырь. — Пожалуйста, я хочу кончить, — звучит настолько умоляюще, что ритм меняется, переходя из нежного и медленного в быстрый и чуть грубый, которому Людвиг не против. Он дрожит, толкается бёдрами навстречу ладони и скулит, скатываясь в долгий стон, когда Иван кусает его до крови, провоцируя кончить в ту же секунду. Брагинского на секунду ослепляет вкус железа на языке и ощущение чужого оргазма, бьющее через слабую непреднамеренную связь, от которой он чувствует оседающее тепло в собственных штанах. Людвиг сдвигается, позволяя упасть рядом с собой, чтобы отдышаться. Сам вампир приходит в почти норму — шальной блеск в глазах, слабый румянец на щеках и растрепанную причёску можно не учитывать — и тихо смеётся, прикрыв глаза руками. — Что ты говорил про «не секс»? — Это вышло случайно? — усмехается в ответ Иван. — От таких случайностей случаются дети, если ты не знал, — упырь хмурится, оглядываясь. Им нужны как минимум салфетки. Более желательно, душ. Ни первого, ни второго в хижине не подразумевалось, хотя вроде бы снаружи стоял летний душ. — Но мне понравилось, — Людвиг целует его в щеку, добавляя в этот жест благодарность и, самое главное, любовь. — Мне тоже, — Брагинский слабо принюхивается. Пахнет сексом, спермой и кровью — сильные запахи, которые лучше отмыть, прежде чем идти к существам, которые их учуят. Судя по тому, как Людвиг хмурится, повторяя его действия, им действительно нужен душ. — Сходим на речку? Подальше от щенят и мавок. Знаю одно местечко, где нам никто не помешает, — интонации в голосе вампира вынуждают задуматься о втором раунде. Или даже о третьем. — Потом посмотрим, что никто на празднике не умер, и... — пальцы Людвига многозначительно и игриво прыгают по чёрным пуговицам рубашки, упираясь в конце в пряжку ремня. — Сначала душ, — Иван ловит чужое запястье, прежде чем оно опустится ниже. Хочется ощутить пальцы ниже, почувствовать, как они обхватывают самую чувствительную часть, но позже. У них впереди ещё целая ночь.