It's like a chemical burn

      Мир кажется в разы неприветливее и агрессивнее, если ты голоден. С каждым утром я только больше в этом убеждаюсь.       Мы с отцом полностью лишены умения готовить, даже обычная варка каши при соблюдении всех канонов вызывала трудности и в результате превращалась во что-то крайне безвкусное. Для таких, как мы, мама была натурально спасением. После её пропажи в кухню уже не хотелось бежать как можно скорее, усаживаясь на стулья в ожидании порции горячей домашней еды, вкус которой давно забылся, а запах выветрился со временем. Эта была одна из тех мелочей, о которой я сильно жалел, что не ценил, пока мама была с нами.       Кроме того, отец быстро лишился работы и мы уже не могли часто заказывать нормальную еду на дом, поэтому Майки не шутил, когда говорил, что мне пиздецки повезло, ведь я не заработал себе язву или что похуже с таким питанием.       На часах предательски моргали красные «7:40», обозначая несработавший будильник. Я встал с кровати, оделся в чёрную толстовку с незамысловатым принтом и самые приличные дырявые джинсы, которые у меня были. И так влетит за опоздание. Приклеил на ушиб на лбу пластырь и скрыл сие чудо за чёлкой.       Зайдя в кухню, я увидел на столе всё так же похрапывающее тело отца, в таком же неестественном неудобном положении. Я приготовил себе и ему хлопья, подвинув к нему порцию, стакан с водой и таблетку от мигрени, откинул опустошённые бутылки в сторону. Он что-то болезненно пробубнил, но продолжил спать. Алкоголь сильно старил его, и даже по хрипу это было заметно.       На самом деле, мне не было его настолько жаль. Я просто не хотел однажды стать таким же. Он был хорошим человеком. Ну, наверное... Но выпивка вымыла всё живое и положительное из него, превратив в несоображающее существо без чувства меры хоть в чём-то. Я понимал и это, и то, что с моими генами далеко от отца не уйду, но сейчас будущее и последствия меня, как и любого другого подростка, абсолютно не волновали. Я отпил то, что осталось на дне одной из бутылок, и поехал в школу на своём «новом» велосипеде. ***       Моё появление, по большому счёту, заметила только Джамия и ещё пара придурков, которые имели несчастье сидеть рядом со мной раньше. Она со всей своей ненаигранной приветливостью и интересом встретила кучей вопросов, на которые я мог и не отвечать.       На самом деле, я бы хотел иметь с ней больше общего. Была в ней необъяснимая притягательность, как внешняя, так и внутренняя. Своей энергией и улыбкой она бессознательно располагала к себе, но при этом в ней было и что-то такое панковское и не вписывающееся, что только добавляло очков

привлекательности. В отличие от меня, вызывающего одним своим внешним видом у окружающих агрессию и непонимание.       Под конец учебного дня Майки пригласил меня в гости, на что я без энтузиазма согласился, но всё лучше, чем выслушивать посреди ночи проблемы отца, который любые просьбы дать поспать воспринимает как личное оскорбление. Мы заскочили ко мне, я вынул учебники и закинул в портфель сменную одежду, почти пустую упаковку пшеничных хлопьев, сигареты, кисти и краску для волос. То, из чего состоит моя жизнь в последнее время. Я оставил на столе краткую записку, понадеявшись, что этого предупреждения папе будет достаточно.       На улице было холодно, всё небо обтянуло грузными облаками, а в доме Уэев было тепло и приятно. Их мама вернулась из командировки и наготовила гору вкусной еды, чего мне так не хватало дома.       — Бедный мальчик, да у тебя уже ключицы вовсю выпирают! Возьми себе ещё добавки, sole*. А ты, Майки, оставь хоть немного салата остальным, — ворковала она, пока я уплетал спагетти за обе щеки, опустошая уже третий стакан апельсинового сока.       — Мама, дай ему хотя бы пережевать, — устало сказал Джерард, потирая лоб. Она обернулась в его сторону, сердито что-то проговорив на итальянском, после чего Джерард только сильнее потёр виски.       Они сидели так за соседними стульями, из-за чего казались ещё более непохожими. Донна была белобрысой блондинкой в леопардовой блузке и с тяжёлым широким ремнём на поясе, а Джерард имел чёрные волосы до плеч, весь в тёмной одежде и с напульсниками на запястьях. Ему очень шёл чёрный цвет волос, на их фоне кожа казалась ещё бледнее, и я уже представлял, как бы на его голове смотрелась моя красная краска.       Джерард, так ничего и не съев, встал и вышел из-за стола, хлопнув по плечу Майки. А Донна решила переключиться на меня.       — Ну так что, Фрэнки, — фальшиво улыбнулась она, обнажая зубы со следами помады. — Как ты провёл время в санатории?       — О чём вы?       — Ну как же, Майки сказал, что тебя направили в санаторий из-за проблем... эпилептического характера, — сказала она, пытаясь не задеть меня и на секунду отвернулась, чтобы налить себе ещё кофе. Я стрельнул молниями в Майки, одними губами спрашивая "какого-хуя", а он ответил мне растерянным взглядом "я-не-знал-что-сказать", и всё это за пару секунд, пока Донна не развернулась обратно.       — Ах, точно... Всё было замечательно, поверьте, мне там сильно помогли, — хотел бы я действительно полежать месяц-другой в санатории. С больным раком ветераном у нас бы сложился более содержательный диалог, нежели с моим настоящем соседом, который считал меня своей матерью, бросившей его двадцать лет назад. — Наверное, я пойду наверх, спасибо за чудесный полдник! Майки, пойдём со мной?       — Вообще-то я ещё не...       — Майки, идём со мной, — уже не спрашивая перебил я и схватил его за плечо, всё ещё улыбаясь Донне широченной улыбкой.       — Хорошо, мальчики. Фрэнки, если тебе что-то понадобится, я буду здесь.       — Ещё раз спасибо, — сказал я уже из коридора.       — Эпилепсия, серьёзно? Она же теперь будет навещать нас каждые пять минут.       — Прости, Фрэнк. Если в следующий раз ты решишь сыграть в ящик, я так ей и скажу, чтобы тебе вообще запретили к нам приходить.       Майки пошёл в свою комнату, а я к Джерарду, надеясь, что он согласится помочь мне с покраской волос. Я был в его комнате всего пару раз, но даже так заметил, что тут изменилось почти всё.       Начнём с того, что большая часть мебели была переставлена, и, судя по царапинам на полу, им же единолично. Окна, как я ранее заметил, были заклеены чёрной изолентой, но не вплотную, а так, чтобы остались треугольники света. Рисунков на гладких, исписанных надписями стенах почти не осталось, но присутствие старых плакатов и появление новых всё же порадовали. Я стал рассматривать каждый из них, мысленно ругая себя за то, что не интересовался его вкусами в музыке, которые, как оказалось, так схожи с моими.       Быстро осмотревшись, я упал на кровать, раскинул конечности в стороны и прикрыл глаза. Полумрак в его комнате был таким приятно успокаивающим, что я сам не заметил, как заснул. ***       Поверхность подо мной была накалена до предела, обжигая голые ступни. Кожа на ладонях и губах сохла и трескалась, оставляя ранки. Жар был настолько сильным, что, казалось, мою кожу вот-вот расплавит, останутся только натянутые на кости мягкие мышцы, которые позже также сгорят под влиянием больших температур. Весь в поту, я пытался переступить с ноги на ногу, когда боль стала совсем невыносимой, но в итоге только больно упал на бок, а плоскость подо мной в мгновение сожгла тонкую футболку, горячими ладонями ошпаривая кожу спины с противным шипучим звуком, режущим слух.       От крика и тепла горло и лёгкие саднило так, что я уже не мог издать ни звука, не испытывав при этом жгучую боль. Слёзы обжигали лицо, словно кипятком, белые шипучие искры жгли глаза, звонким роем осыпая всё вокруг, и я не мог увидеть ничего, кроме своих горячих век с подпалившимися на кончиках ресницами. От всеобъемлющей предсмертной паники моё сердце, казалось, уже должно было остановиться, но отчего-то смерть и болевой шок всё не приходили.       Из последних сил я дёрнулся, разбив локтем накалённое стекло где-то рядом, чувствуя новый прилив боли. Кровь стала сочиться мелкими каплями, неожиданно охлаждая кожу и давая надежду. Я потянулся в сторону битого стекла, стараясь поранить себя как можно сильнее, чтобы кровь, вытекавшая из тела, дала такую необходимую прохладу.       Боль была такой сильной, что я перестал её чувствовать и не отдавал отчёта действиям, умываясь в собственной крови в надежде выжить. От перепадов температур, страха и бреда происходящее выцветало, смешивая всё в мутное месиво. По ощущениям, моё сердце уже вылетело из грудной клетки, подобно свободолюбивой птице, оставляя между жизнью и смертью, не давая сдвинуться ни на миллиметр в одну из сторон.       Проснулся я уже от собственного крика, потный, но живой и не сгоревший заживо. Мне не было так до одури жарко; окно, видимо, было открыто.       Хотя я всё ещё плохо видел, было точно понятно, что вокруг меня нет ни капли крови, только выстиранное Донной одеяло с Бэтменом и обеспокоенные глаза Джерарда.       Он вытер с моего лба и щёк пот и слёзы, и я снова почувствовал это. Словно получил наконец необходимую прохладу, но мне не нужно было причинять себе боль, чтобы спастись. Я расслабился от этой мысли, прикрывая глаза. Видимо, Джерард заметил это и задержался ладонью на щеке, слегка поглаживая, пытаясь найти в моих глазах подтверждение того, что я в порядке, что это всего лишь страшный сон.       — Это всего лишь сон, — сказал кто-то из нас. Кажется, это произнёс я, прежде чем снова повалиться на кровать и заснуть, но уже без сновидений.