4.
27 января 2024 г., 22:40
Я разлепил глаза, пытаясь сообразить, где я и на чьей кровати. Оглядевшись, увидел на стенах знакомые надписи и плакаты. Память и резкая головная боль ударили в мозг, возвращая в реальный мир. Я ощупал локоть, но с ним всё было в порядке.
От просочившегося под одеяло холода я сморщился, плотнее укутываясь в тёплую ткань. За открытым окном была уже поздняя ночь, а острый кусочек растущего месяца скромно выглядывал из-под плотных облаков. Несмотря на это, в комнате было светло из-за неярко горящей лампы на столе. Я поднял голову и потянулся головой к источнику света, прищурившись, увидел спину Джерарда, рисующего что-то в своём блокноте.
— Уже проснулся? — спросил он, не оборачиваясь. — Сейчас всего половина третьего.
Я сел на кровати, устало потирая сонные глаза. Засыпать днём и просыпаться посреди ночи — то ещё дерьмо, я вам скажу. Я встал и подошёл к столу Джерарда, заглядывая ему через плечо. На небольшом листе блокнота была изображена молодая тощая девушка, с тёмными кругами под глазами, чёрными волосами, почти как у Джи. Она лежала на больничной койке, завернувшись в такое же белое, как и её кожа, одеяло. Ткань в районе живота была измазана кровью, которая кривыми струйками стекала до самого пола, образуя вокруг кровати большие бордовые лужи, плавно перетекающие в крупные узоры и буквы. Её глаза были закрыты, и вся поза казалась если не неживой, то крайне неестественной. Над её головой резкими прямыми линиями было выведено "we spark and fade. they die threes", а нижние строчки были либо недописаны, либо слишком неразборчивы. На другой же страницы были в основном зарисовки, видимо, коллег и однокурсников Джерарда.
— Что скажешь?
— Мне нравится. А почему она умерла? — спросил я. Джерард, видимо, также решил проигнорировать вопрос и захлопнул блокнот, наконец повернувшись ко мне лицом. Что ж, это его право. — А, кстати...
Я отошёл за своим портфелем, ища в нём краску для волос. Каждый раз, стоило к нему прикоснуться, значки и булавки на нём звонко бились друг об друга. По-хорошему, мне стоило ещё и переодеться, так что я заодно вытащил кигуруми в виде динозавра. Кажется, я выиграл его в каком-то локальном музыкальном конкурсе вместе с медиатором Уэса Ричмена. Понятия не имею, кто это, но любая вещь может вызвать куда больше восхищения, если вы добавите к ней чьё-то имя.
— Ты не мог бы покрасить мне виски? — спросил, кладя краску и кисточку прямо на стол. — Не знаю, красился ли ты сам или с кем-то, но у тебя явно больше опыта.
— Почему ты не попросил Майки? — спросил он без наезда.
— Оу, на самом деле я не думаю, что он таким увлекается.
Джерард усмехнулся и достал из выдвижного ящичка маленькую фотографию, где на фоне Бельвиллской школы стояли белобрысый Джи и Майки, с мать-его наполовину бирюзовой головой.
— О. Мой. Бог. Это была твоя идея?
— Удивительно, но нет, — ответил он, хихикая над моей реакцией. — Но после этого он больше ничего не делал с собой. Не говори, что я тебе показал.
— Так ты мне поможешь?
— Так уж и быть, Пэнси, — сказал Джерард, а я, довольный, сгрёб всё со стола, в том числе и попавшиеся под руку кружку и карандаши, и помчал в ванну. — Эй, подожди, пока я найду нам перчатки! И верни мои карандаши!
2:45
Я сидел в ванной, потягивая уже шестую за день сигарету. Хотя бы для приличия открыл маленькое окно напротив раковины, надеясь, что это волшебным образом спасёт маленькое пространство от отходов моей жизнедеятельности.
Такая необходимая доза убийственного никотина ударяла в мозг, вызывая лёгкое головокружение и першение глубоко в горле, выбивая часть скопившегося напряжения. Стоило мне нажать на кнопку, как ароматизированный вкус разбавил горьковатый дым, а заметные одному мне подгорающие в полумраке искорки сигаретной бумаги отражались в зеркале. Я окинул своё отражение взглядом, усмехаясь тому, насколько нелепо сейчас выглядел.
Яркий, почти детский костюм динозавра, местами застиранный и обесцветившийся, контрастировал с красными от плохого сна, спрятанными под тёмными мешками глазами. Под зелёным капюшоном с забавными белыми фетровыми зубками скрылось лохматое чёрное нечто, которое ни гаврошем, ни полноценным ирокезом назвать было нельзя. А пирсинг и почти догоревшая сигарета только добавляли образу сторчавшегося детского аниматора выразительности.
Я начал свои неудачные попытки бросить почти сразу же, как впервые распробовал отцовский классический Винстон, но отсутствие воли и постоянно происходящее дерьмо вокруг убивало любое моё минутное желание позволить себе лишних 12 лет жизни.
Убивало любое желание жизни, даже так. Тем более я сильно сомневаюсь, что смог бы потратить все эти годы на что-то действительно стоящее.
За дверью послышались шаги, я быстро докурил и лёгким движением выкинул ещё дымящийся окурок в мусорку. Хоть я и веду себя как ублюдок, посреди ночи разводя вонь в чужой ванной, но выкидывать мусор в окно даже мне казалось неуважительным. Благо, это всего лишь Джерард, вернувшийся с перчатками и кружкой чёрного остывшего кофе.
— Будешь? Я добавил туда коньяк, — он протянул мне напиток так близко, что я мог почувствовать запах и сразу же вспомнить этот горький привкус, рефлекторно сморщившись. Он заметил мой читаемый отказ, безразлично подкинул плечи и отпил сам, опустошив за один глоток аж половину содержимого, прикрыв глаза от наслаждения. — Итак, что от меня требуется?
— Желательно не набухаться и случайно не покрасить меня всего в красный, — сказал я, шутя всего наполовину, — По возможности.
— О, я не такой безответственный, как Майки тебе рассказывал.
— Тебе же лучше, чтобы это было правдой.
3:16
Холодная краска щекотала виски и затылок, заставляя меня периодически дёргаться, на что я получал сердитое бормотание за спиной.
Мне нравилась та странная атмосфера, царившая вокруг нас. За окном стали намечаться еле заметные солнечные тени, голова тяжелела под собственным весом, а тёмные мысли как посещали меня как по расписанию, стоило на секунду остаться в тишине.
Я снова задумался о том, где сейчас может быть моя мама.
Одна часть меня отчаянно хотела встретиться с ней, поговорить, убедиться, что она в порядке и её уход был вынужденной мерой. Мне хотелось услышать, что все эти полгода она думала о нас и волновалась так же сильно, как сейчас о ней волнуюсь я, каждый день, каждую ночь мучаясь от бессонниц и постоянных тревог, постоянных поисков её среди прохожих и мыслей о том, что же я мог сделать такого фатально плохого, что она решила бросить меня с отцом, не отправив даже одного жалкого письма. Я уж точно не был идеальным сыном, и непроходящее чувство вины не давало мне порой сделать даже заслуженного вдоха.
Другая же часть, наоборот, до краёв была наполнена ненавистью и отвращением к этому человеку. Я понимал, что, вероятнее всего, она оставила нас, ушла в другую семью и пресекла любую возможность связаться с ней, как последняя трусиха.
Неизвестность и неопределённость убивали куда быстрее, нежели мои гадкие привычки.
Думать, что моя мать, как и отец — конченная тварь, было намного легче, чем переживать и травить себя мыслями о том, что, вполне вероятно, сейчас она уже лежит бездыханная в абсолютно забытом Богом месте.
Меня передёрнуло от этих мыслей, руки затряслись, а слёзы защипали глаза. Но я слишком часто испытывал подобное, чтобы не суметь скрыть всё это от Джерарда. Я в очередной раз замял все свои негативные мысли, переключившись на что-то другое.
Чем-то другим в этот раз оказался Джерард.
Через зеркало я посмотрел на него, с моей сигаретой в зубах, сосредоточенного и хмурого, будто от того, как равномерно он покрасит мои волосы, зависела его собственная жизнь. При таких обстоятельствах он даже больше походил на художника, нежели сидя за своим рабочим столом, карандашом выводя на бумаге надгробные надписи и лица исхудавших мертвецов. Он периодически отходил, чтобы вынуть дымящуюся палочку яда изо рта и посмотреть на проделанную на моём затылке работу, словно я действительно был его произведением искусства.
Я откровенно пялился на него, пока он не закончил с моей головой и не перевёл на меня взгляд.
— Свою задачу я выполнил, тебе остаётся самое сложное — просидеть в ванне тридцать минут, не изляпав всё вокруг красными пятнами, чтобы мама или Майки утром не словили сердечный приступ, — он присел на закрытую крышку туалета, довольно запивая сигарету уже третьей кружкой своего "кофе". — Уверен, что не хочешь попробовать это французское чудо?
— Уверен, что французским рецептам стоит слепо доверять?
— Конечно.
Я неуверенно принял у него кружку, отпивая пару глотков и чувствуя невероятную смесь из тёплого, древесно-карамельного вкуса коньяка и кислого освежающего кофе, мягко ударившего в голову. Чёрт, это было по-настоящему хорошо.
— Боже, и как после такого ты находишь привлекательным пить со мной дешёвое пиво? — Джерард усмехнулся, явно довольный моей реакцией на его творение.
— К сожалению, в последнее время я слишком много пью и слишком мало зарабатываю, чтобы часто позволять себе подобное. Считай, сегодня я сделал для тебя исключение.
— Как мило, ты спаиваешь несовершеннолетних, объясняя это ценами на качественный коньяк.
— Тогда я могу не идти за второй кружкой?
— Ублюдок, — сказал я, улыбнувшись, когда Джерард нагло отобрал у меня чашку и спустился в кухню.
3:30
— Не хочешь рассказать, что за стрёмное дерьмо тебе сегодня приснилось? — мой локоть в очередной раз навязчиво зачесался, а в животе словно что-то звонко треснуло. Настолько громко и резко, что никто даже не услышал. — Ты в какой-то момент так закричал, я уже начал думать, что это пришли считаться по мою грешную душу.
— Уже не помню, — слукавил я, но из-за алкоголя и усталости выдал своё враньё. Джерард недоверчиво свёл брови к переносице. — Вампиры-бунтари сожгли заживо мою жирную задницу. Пойдёт?
— Какое извращенство. Будь я на их месте, ни за что бы не выбрал такой способ убийства.
— А что бы ты выбрал? — спросил я через время, поудобнее пристроившись в ванне, попивая уже скорее коньяк с коньяком, нежели слегка разбавленный кофе.
— Сделал бы это в стиле Виаго из "Реальных упырей". Застелил бы весь диван одноразовой клеёнкой, предварительно угостив жертву горячими червивыми макаронами и вином двухсотлетней выдержки.
— Ха, вегетарианец.
— Кто бы говорил. Я хотя бы помню мясо на вкус, — сказал он, а от последней фразы его улыбка понуро пропала с бледного лица.
Мёртвая тишина между нами звонко треснула от чьего-то женского крика, донёсшегося из отрытой форточки. Джерард дёрнулся и подскочил к окну.
— Ну что там?
— Ха-ха, кажется, командировка жены Лесси сорвалась и она наконец застала Лесси с любовницей, — послышались очередные ругательства и звук разбитого стекла. — Думаю, тебе стоит на это посмотреть.
Я подлетел к форточке, поставив ступеньки-подставку, в очередной раз проклиная свою карликовость, и высунулся в малюсенькое окошко. Джерард был прав, это стоило увидеть; из окна соседнего дома водопадом сыпались одежда, крики и всевозможные маты, из которых можно было составить предложения. Под окном стояли испуганный до чёртиков Лесси в пижамных штанах и миниатюрная блондинка в одном бельё и, видимо, его футболке.
Джерард хихикал в стороне, и я засмеялся, словно чужая разрушенная семья была самым смешным, что могло сейчас произойти.
— Что за пиздец вы здесь утроили? — возмущённо ворвавшись в ванную, спросил сонный Майки, решивший отлить посреди ночи. Он перевёл взгляд сначала на ржущего меня с чёрно-красным бардаком на голове, а потом на такого же весёлого Джерарда с чашкой спиртного в руке. Нахмурился. — Боже, даже в школьных туалетах так не смердит сигаретами.
— Боюсь, тебе придётся спуститься на первый этаж, братец.
— Ненавижу тебя. А тебя, Фрэнк, я больше вообще не буду пускать домой, — он хлопнул дверью, мы переглянулись с Джерардом и заржали уже в полный голос. — И хватит смеяться как угашенные!
4:??
Я лежал на постеленном на полу одеяле, тупо пялясь в потолок, обсуждая с Джерардом насущные проблемы, если наш пьяный бред можно было так назвать.
По телу текло приятное тепло, конечности обмякли, а мысли о том, как сильно мой отец будет обозлён, получив очередной выговор и предупреждение от директрисы за "неподобающий внешний вид" почти не лезли в голову. Может, он в очередной раз сорвётся и "выбьет из меня всё дерьмо", но от этого меня ограждают ещё сладкие восемь часов сна, проведённые в компании Джи.
Глаза уже слиплись, язык отчаянно заплетался, и я почувствовал, как чем-то тёплым и приятным заботливо накрыли моё тело, прежде чем провалиться в сон.
