5.
27 января 2024 г., 22:41
За всё хорошее приходится платить, и в моём случае цена неоправданно завышена.
Я вернулся домой около десяти утра, благо похмелье пощадило мой молодой организм, и обошёлся режущей головной болью, что нельзя сказать про моего отца.
Я нашёл его утром спящим в ванне. В обблёванной сверху донизу, смердящей ванне. Видимо, он был настолько в хламину, что даже не умудрился попасть в туалет, и так и уснул, с застывшей струйкой слюны в уголке губ.
Мне не впервой видеть его таким, но от этого не легче. Каждый раз часть меня умирает, стоит мне увидеть его в таком состоянии. Поначалу, когда это происходило реже, когда мама была с нами, а я ребёнком, мне было чертовски жаль его, я был так сильно напуган тем, что он болен или умер. Но мама была со мной, приводила его в порядок и каждый день начинался заново; по всем канонам классической американской семьи. Мы забывали про это на следующее же утро, обмазывали тосты сливочным маслом или апельсиновым джемом и вели обычные будничные беседы по утрам. Так, словно вся наша семья не трещала по швам.
Мне казалось, что это нормально, что так у всех, но детская обида не проходила, пока мама плакала по ночам, думая, что я уже сплю, а стены их спальни достаточно толстые, чтобы оградить свою боль от чужих ушей и глаз.
Сейчас же я видел отца в таком состоянии слишком часто, чтобы удивляться, пугаться или испытывать что-то кроме ненависти и разочарования.
— Давай, пап, просыпайся, — я легонько шлёпнул его по лицу, на что он неразборчиво ответил, но хотя бы встал. — И иди уже в душ.
Я закинул его одежду в стирку и начал оттирать засохшую рвоту. Чтоб вы понимали, водку крайне тяжело смыть даже самой ядовитой кислотой. Крайне.
— Прости, Фрэнки, что видишь меня таким, — мне не нравилось, когда меня так звали. Только из маминых уст это звучало искренне, все же чужие "Фрэнки" были произнесены либо с издёвкой, либо чтобы задобрить меня и выпросить что-то. В случае отца — он считал, что так смягчит мой гнев. К сожалению, это работало. — Я постараюсь быть лучше, я даже сходил вчера на собеседование, — заявил он, выходя из душа.
— Я заметил.
— Ты покрасил волосы?
— У тебя с этим проблемы? — съязвил я, водя старой щёткой по засохшим каплям на стене у раковины.
— Я бы не был таким грубым на твоём месте. Ты не знаешь, как сложно мне всё это даётся. Когда мама уш...
— Да, я знаю, пап. Хватит постоянно её упоминать и дай мне просто убрать за тобой, раз сам не в состоянии, хорошо?
Он хотел сказать ещё что-то, но не решился, за что я был неимоверно благодарен. Жалко, конечно, что выходной снова пропадёт, но я всё равно планировал потратить его на бессмысленное валяние на кровати под музыку.
Закончив, я ушёл к себе, чувствуя за грудной клеткой ноющую тяжесть.
***
Родные три-на-четыре-метра встретили меня своей пыльной темнотой. Окно полностью закрывало уже расцветшее дерево, не дающее солнечным лучам и шанса проникнуть внутрь. Я с ходу вытащил из небольшой шкатулки спрятанный карманный ножичек. Привычным движением приспустил штаны, оголяя место на ляжке, полностью изрисованное белыми, розовыми и фиолетовыми толстыми полосами, налезающими друг на друга, образуя уродливую сетку выпуклых шрамов. Глубоко вдохнув, резкими движениями я сделал несколько глубоких надрезов. Три, два, один...и почувствовал такую знакомую боль, что с тонкими струйками молчаливо уносила всю мою ненависть, каплями вытекая на грязный пол. Хотел бы я, что всё было по-другому.***
Я успел миллион раз пожалеть о своём спонтанном желании сменить образ. Каждый учитель в этой грёбаной школе принимал мою прическу за личное грубейшее оскорбление в адрес его матери. Забавно, но если бы я не выглядел так, как выгляжу сейчас, они бы даже не заметили моё возвращение. Большая часть всё ещё думает, что моё имя "Айеро" или "Энтони". Я также пару раз получил от одноклассников, которые думают, что что-то изменят своим насилием. Хотя, я и не жалуюсь. Твержу себе, что эти придурки не стоят того, чтобы изменять себе или закрываться, как это сделал Майки и добрая половина школы. Вполне вероятно, Джерард в их числе. Возможно, на словах идея идти против всех, поддаваясь подростковому максимализму, и может показаться вам привлекательной и романтичной. Но поверьте моему опыту, на деле, когда ты абсолютно один, это очень больно. Во всех смыслах. Хотя я однозначно не жалел, что обратился к Джерарду. Впервые чьё-то человеческое присутствие не вызывало у меня неприязнь. Может, потому что он был единственным кроме Майки, кто не пытался осудить меня, вытереть об меня ноги или проигнорировать, словно я просто навязчивая реклама, недостойная даже взгляда. Мне нравилось это чувство. Я хотел испытать его снова.***
Неделя пролетела совсем незаметно, и в последний учебный день не произошло ничего суперплохого, что уже было достижением. Я натянул на себя толстовку и вышел на улицу, решая не просиживать выходной дома, а хотя бы пройтись до заправки. Так уж вышло, что там, где я живу, она считалась достопримечательностью. Погода была невероятно приятной. Я впустил в свои легкие свежий весенний воздух, закрыв глаза и простаивая на пороге несколько блаженных мгновений. По дороге включил на плеере девятый студийный альбом KoЯn, полностью давая себе раствориться в тяжелый гитарных риффах. Машин почти не было, и из-за такой идиллии я мог отчётливо услышать каждый аккорд, неосознанно стараясь запомнить мотив и сыграть его в возможном будущем. Вибрирующий и мощный голос Джона Дэвиса, периодически переходящий в затяжные крики, помогал мне полностью отвлечься от собственных мыслей. В какой-то момент даже начало казаться, что это моя душа кричит посредством их музыки, высвобождаясь, как бы банально это ни звучало. Я дошёл до заправки, когда плейлист подошёл к концу, и зашёл в призаправочный магазинчик. Окинул взглядом витрины, на которых было, наверное, всё, что только может понадобиться для самой скромной жизни дальнобойщика. Хотел бы я вести такой кочевой образ жизни, ездить по разным штатам в охотничьей шляпе и из всех живых существ видеть только забродивших коз да пасущихся овец. Я прошёл до стеллажа с пивом, надеясь, что сегодня за кассой будет Стив, а не его противный братец, стреляющий курицам в головы от скуки. Стив был шестидесятилетним хмурым владельцем этого кафе, прошедшем Афганскую войну и там же лишившимся ступни. Несмотря на всю его местами излишнюю грубость, он был довольно добродушным отцом троих прекрасных дочек. К тому же продавал пиво раз в неделю, взяв с меня обещание, на которое я беззаботно забил в первый же день – не пить в одиночку. Я нажал на противный звонок, зовя сотрудника. Чей-то знакомый голос "любезно" попросил Роберта подойти к кассе, что тот и сделал. Это был не Стив, но и не его противный заносчивый брат, а Берт МакКрэкен. Я бы даже удивился, будь у меня на то силы. — Привет, Фред... — Фрэнк. Не Фредди, не Форрест и не Филлип. И тебе того же. — Ха-ха, прости, Фрэнк, — сказал он, широко улыбнувшись. Я не так часто его видел, но могу сказать, что этот тот человек, который может унизить одной своей улыбкой или взглядом. Не знаю, специально он так делал или неосознанно. — Так что тебе пробить? — я протянул ему упаковку пива. — А что случилось со Стивом? — Уехал в отпуск с семьёй, я его подменяю, — он вернул покупку и взял мои смятые купюры. — К тому же отец сказал, что я уже достаточно взрослый, так что мне пора бы съехать и перестать раздражать всех своим существованием, — добавил он, всё ещё улыбаясь. Такая открытость меня немного пугала, но я откинул эти мысли подальше. — Хочешь, отойдём на перекур? — Разве тебе не устроят выговор? — Попрошу Джи постоять на кассе, — он вынул сигарету из-за уха и повернулся в сторону двери, из которой сам недавно вышел. — Джи! — Джерард здесь? — немного ошарашенно спросил я. — Конечно, где ему ещё быть? — спокойно ответил он, пока я собрался перечислить как минимум десять возможных мест, но не успел, переключившись на высунувшуюся голову Уэя. Он бросил на меня взгляд, поприветствовав односторонней улыбкой. — Постоишь здесь, пока мы с Фрэнки отойдём на перекур? — скорее поставил перед фактом, нежели попросил Берт. И вот опять. Фрэнки. Джерард кивнул, ненароком оголив розоватое пятно на шее. В голове начала зарождаться навязчивая мысль, но я смог её проигнорировать. Это не моё дело. Мы вышли с Бертом на уже успевшую нагреться после полудня улицу и закурили, молча наблюдая за тем, как редкие птицы чёрными галочками расчерчивали сухое бледное небо, придавая пустынной местности хоть какой-то оттенок жизни. Я опустил потяжелевшие веки. — Клёвый причесон, — прервал тишину Берт. — Спасибо, — о том, чья это была работа, я умолчал. — А ссадина на скуле к нему прилагается? — Вау, да у тебя талант читать людей. — И не такому научился за девятнадцать лет, — он снова усмехнулся своей ядовитой улыбкой. Это такая защита? Интересно, он всем так улыбается? А Джерарду? Или не улыбается вовсе? Я посмотрел в его обведённые чёрным карандашом, такие же сухие, как и пустошь вокруг, глаза, не найдя ответа ни на один из своих вопросов. Только огонёк слабой провокации поблескивал в широких серых радужках. — Где ты учишься? — спросил я так, будто мне было действительно интересно. — У твоего отца уроки гитары беру, — снёс он очередной бред, улыбнувшись, видимо, в ожидании моей реакции. Знает же, что он не работает. — Круто, — равнодушно ответил я за неимением сил на выяснения отношений. Я сделал последнюю глубокую затяжку и почувствовал под пальцами тепло фильтра, и, неожиданно для самого себя, впечатал недотлевший окурок в выпирающую косточку на запястье, снимая появившееся из ниоткуда напряжение жгучим ожогом. — Ауч! — забавно сморщился МакКрэкен, словно это об его загорелую кожу только что потушили сигарету. — Показушник хренов. Я усмехнулся, уже проходя обратно в низкое помещение заправки, оставляя Берта наедине с мыслями и одинокими галочками птиц. Помещение встретило глухим светом, прохладой, запахом моющих средств и только что заваренного в турке кофе. Почти как у Майки в комнате, разве что относительная чистота и порядок резали глаз. Я прошёл до кассы, подхватывая упаковку пива и встречаясь со скучающим Джерардом. — Как ты? — Я в порядке, — выглядел он ещё более уставшим, и я предпочитал не думать о том, с каких пор меня это так волнует. — Выглядишь дерьмово, если честно. — Знаю, — он коротко улыбнулся и зевнул, отчего его глаза забавно и совсем по-детски сморщились. — На каникулах мне нужно будет съездить на пару дней в Нью-Рошелл к Елене. Можешь поехать со мной. Если у тебя нет планов поважнее просиживания своей задницы в четырёх стенах, конечно. — Почему не позовёшь Майки? — Говорит, что хочет остаться следить за домом. — Берт? — Ему это неинтересно. — Почему мне должно быть? — Не должно. Я просто предлагаю, — ответили мне без единой капли раздражения. Я задумался. В том, что другого применения свободному времени у меня не было, он не ошибся, и меня это раздражало. И всё же, съездить вечером до велопарка и обратно — не тоже самое, что проехать тридцать миль до Нью-Рошелла в компании брата вашего друга, которого вы видите от силы пятый раз. Причём всего один в трезвом состоянии. С другой стороны, больше всего на данный момент я хотел поскорее выбраться отсюда. У меня не было чёткого представления, что значит "отсюда"; из города, дома, школы или привычной жизни меня тянуло навсегда уехать. Думаю, всё вместе. Призрачная надежда почувствовать на языке вкус свободы соблазняла. Пусть даже на пару дней. Вряд ли посещение больной бабушки Уэя окажется чем-то невероятным или захватывающим, но опять же... Чувство, что я в это время буду не один, могло того стоить, пусть чуть позже пришлось бы заплатить вдвойне. — Я согласен, — и мне снова улыбнулись.
