It's like a chemical burn

      Ебаные прикроватные тумбочки.       Слишком маленькие и низкие, чтобы уместить на них что-то важное, но достаточно высокие, чтобы при не самом благополучном пробуждении столкнуться с ними лбом.       Как и сейчас, свалившись с кровати, я приполз к зеркалу и наблюдал, как на ранее девственно чистой скуле расцветает розово-серое пятно.       Прошло уже больше недели, как мы последний раз виделись с Джерардом. Возможно, дней десять. А может, даже больше. Всё это время я находился в состоянии овоща, неспособного правильно ориентироваться в пространстве и времени, подобно трехмесячному ребенку, отчаянно пытающемуся сделать свой первый шаг, но раз за разом падающему в заботливые руки матери. Только в моём случае никто не пытался меня поймать. Настоящее было настолько банальным и предсказуемым, что хотелось выть от бессилия и выученной беспомощности. Серость будней придавливала к земле, не давая сделать ни шагу в сторону, заполняя всё собой, собой, собой... В какой-то момент я даже напрочь забыл о нашей с Джерардом поездке, ведь это не вписывалось в мой плотный график жевания одной и той же безвкусной каши.       Но звук раздражающего бесплатного рингтона, зазвеневшего на прикроватной тумбочке, напоминает о наших планах, а голос по ту сторону провода велит поскорее собрать вещи, поднять свою тощую задницу и выходить на улицу, выжидая, пока меня заберут.       Я стою на тротуаре, сонный и заебанный, с уродливой спортивной сумкой на плече, как яркая красная машина без единого намека на новизну подъезжает из-за угла к моему дому.       Чёрная голова Джерарда высовывается из окна водительского сидения, выглядывая из полупрозрачного облачка сигаретного дыма и огромных черных очков. Он выглядит как преступник. Уверенный в себе преступник, без смущения снимающий на улице хорошенькую длинноногую проститутку. Мне стало забавно, когда я представил себя на такой роли. Это было бы чертовски неловко.       – Закидывай вещи и поехали, — говорит он, пока я пытаюсь найти свободное место для своей сумки. Почти вся машина завалена каким-то непонятным хламом, настолько, что я даже боюсь открывать дверцу заднего сидения, ненароком вываливав все содержимое на себя. Пачки печенья, детское сиденье, ролики, бумаги и прочий хлам смотрят на меня сквозь пыльное боковое стекло, но я слишком долго знаю Уэев, чтобы удивляться или ужасаться подобному хаосу.       – Это всё обязательно для четырёхдневной поездки? – бросаю сумку в багажник и сажусь вперед, где от нарастающей скорости ветер особенно приятно щекочет лицо. То ли из-за облачной погоды, то ли от приятной ушам тишине вкупе с ужасной усталостью, глаза сами собой закрываются, клонит в сон. Глухой шум работающего мотора машины – единственный различимый звук – действует как снотворное. Кажется, что крутящиеся в голове мысли вот-вот начнут складываться в нелогичные сумбурные сюжеты, образуя поверхностные сны.       Но это не случается.       А всё потому, что ублюдок, вытащивший меня из дома, внезапно заскучал в тишине. И включил на встроенном плеере музыку на максимальную громкость; так, что сиденье начинает слабо вибрировать в такт, а стекла окон трещать, стоит приложить к ним голову.       Меня дергает в том числе и от того, что сам жанр музыки... тяжёлый, мягко говоря. Очевидно, что для меня это не проблема, но сумбурность и всесторонняя экспрессия звука, который явно слышен аж на другом конце Нью-Рошелла, даже меня заставляет сморщиться. Барабанные удары, гремящие по пять раз в секунду, не менее громкие и неразборчивые крики, пульсирующий перегруженный звук семиструнных гитар, настроеный явно не на вызывание положительных эмоций.       Я оглядываюсь на Джерарда, такого же беспечного и уверенного, периодически покачивающего головой в такт, словно это обычная попсовая песенка, играющая из утреннего радио, и пощелкивающего пальцами по рулю. Он всё так же следит за дорогой, довольно умело пряча ухмылку.       — Джерард! — выкрикнул я, не рассчитав, что от громкой музыки меня совсем не будет слышно. —ДЖЕРАРД, МАТЬ ТВОЮ! Ты можешь хоть немного убавить громкость?! Мы так попадём в аварию, — уже совсем яростно сыпятся из меня слова, так органично сливаясь с криками в песне.       — EVERYONE IS S-I-I-I-I-I-СK!!! — весело орут в ответ мне, с ядерной улыбкой подпевая и стряхивая пепел в пепельницу, рассыпая половину содержимого из-за вибраций.       — Джерард, ты же ничего не слышишь! — я стал судорожно нажимать старые кнопки проигрывателя, только ухудшая ситуацию.       — Зато на́с слышат все, Фрэнки! Расслабься и получай удовольствие, — ответил Джерард, но после всё же ненамного убавил громкость. Только для того, чтобы начать подпевать. — FEEL THE WALLS. CLOSING IN!       — Джер, ты...       — Я знаю, кто я, Фрэнк. Тебе нужно расслабиться.       Я наблюдаю за происходящим, все ещё с гримасой искреннего возмущения и гнева, пытаюсь переварить всё в своей голове, но со временем всё же успокаиваюсь. Уши постепенно привыкают к сменяющим друг друга громким звукам, разглядывая в казавшейся на первой взгляд чепухе какую-никакую мелодию. Действительно, стоит в неё вслушаться, как она начинает обретать смысл, безбожные удары и неразборчивые крики на разных языках образуют между собой какую-никакую мелодичность и уже не кажутся такими бессвязными и несочетающимися. Мелодия идёт одна за другой, меняясь в темпе, напоре и качестве записи. И я сам не замечаю, что спустя время начинаю слегка покачиваться в такт и подпевать, не зная ни единого слова, интуитивно подбирая свой собственный текст. Словно так и должно быть.       Джерард замечает это, улыбаясь глазами сквозь тьму солнцезащитных очков.       — Видишь! У тебя отлично получается! — хвалит он, похлопывая меня по колену. Удивительно, но я даже не чувствую раздражения, хотя всего пару песен назад я был готов прибить его прямо в машине. Я даже не обращаю внимание на то, что его рука ещё какое-то время покоится на моём колене, в опасной близости от ещё вчера нанесенных мной же увечий. Я замечаю только добравшуюся до барабанных перепонок музыку. ***       Выцветший мячик-стрессбол ударяется о побелку потолка в гостиничном номере, падая обратно мне в ладонь. Кровать здесь жёсткая, а застиранные шторы из органзы пускают свет практически без препятствий. На окнах стоят ограничители, видимо, чтобы особо любопытные дети не выпадали, отчего в комнате становится до одури душно. Джерард оставил меня здесь скучать полтора часа назад, коротко объяснив свой уход тем, что хочет побыть с Еленой наедине. Я из вежливости не стал озвучивать летающий в воздухе вопрос, зачем же тогда он взял с собой меня, и молча пошёл в номер отсыпаться. В такой духоте это было как минимум затруднительно, поэтому я в последний раз подкинул мячик к потолку, встал со скрипящей кровати и спустился поскорее наружу, к весеннему воздуху.       Нью-Рошшел был чуть более чище и пустыннее Ньюарка, но по большому счёту все города в нашем штате были как две капли воды. Время завалило за полдень, а облака только плотнее сгущались в темные кучки. Хорошо, что додумался взять с собой дождевик.       Я шёл в неизвестном самому себе направлении, по некрутому склону спускаясь в сторону, кажется, спальных районов, замотанных уже позеленевшими кронами деревьями, сквозь которые просвечивало отражающее небо пятно залива. Вопреки моим ожиданиям, на улице было все также же душно, как и в маленьком гостиничном номере. Мне даже начало казаться, что с каждым шагом в легкие поступает все меньше и меньше кислорода, отчего тело становится все тяжелее, а в мозг пробирается неприятное удушающее чувство тревоги. Я впервые заволновался о том, что вышел в абсолютно незнакомый город, не удосужившись остаться и подождать Джерарда, как он мне говорил. В городе было все так же тихо, пока четыре резких хлопка не разорвали царивший здесь покой. Они и последовавший пятисекундный грохот после, сопровождающийся чьим-то заглушенным жутким мычанием, прозвучали в тридцати метрах от меня, судя по ощущениям.       Я развернулся и спешно перешёл на другую сторону дороги; туда, где полоса отросших деревьев могла прикрыть меня от беглого невнимательного взгляда.       В желудке начал завязываться тугой узел, а мысли сводились к желанию как можно быстрее бежать, когда спиной я почувствовал приближающиеся шаги прямо из источника тех четырех хлопков.       – Слышь, уёбок! – я продолжил идти, наивно полагая, что это не мне.       – Оглох что ли? – я всё-таки развернулся, готовый к очередным разборкам, в которых силен не был даже едким словом.       У меня было ровно полторы секунды, чтобы разглядеть короткостриженного парня напротив, по виду даже младше меня, до того как его кулак прилетел мне в скулу, сбив с ног. Упав, я заметил второго, повыше и потолще, такого же короткостиженного, словно вылезшего из гетто нулевых. Следующий удар пришелся прямо в солнечное сплетение, на несколько секунд полностью лишив возможности вдохнуть. Ловкий же пиздюк. Подняв голову, я увидел, как он замахивается на меня, и со всей дури пнул его кроссовком в голень, расчитывая сбить с ног или попасть в больную точку. Парень сморщится и громко выругался, а я попытался встать, чтобы скорее свалить куда подальше, но меткий удар непонятно откуда взявшегося третьего кудрявого ублюдка вернул меня к земле, вызвав ужасную боль в ребрах, отчего я только сильнее загнулся. А потом снова удар в скулу. И ещё. От боли и адреналина в глазах все совсем поплыло.       – Пидор, думал, что можно просто взять и выйти сухим из воды? – сказал тот, что ударил первым, потянув меня на себя за волосы.       – Вы вообще кто? – спросил я, возвращая себе зрение и ориентацию. Напрасно. Следующий удар пришелся по второй скуле, еще более резкий и унизительный. Я сплюнул на сырой асфальт вязкую кровь.       Попытки отбиваться уже не казались чем-то разумным. Трое неизвестных стояли надо мной в такой позиции, что даже при желании я бы не успел встать так, чтобы один из них не врезал мне в лучшем случае в живот. Я всё не понимал, чего от меня хотели.       – Слушай сюда, говна кусок, – меня снова дернули за волосы. – Сказки про то, что ты ничего не знаешь и проблем не хотел будешь завтра в больнице своему ёбырю рассказывать. Ты уже становишься нихуевой проблемой, Джерард, а проблемы надо устранять. Это предупреждение – твой подарок. В следующий раз с тобой буду разбираться не я, а сам знаешь кто. И он уже не будет с тобой так любезен.       Я слушал, не понимая ни единой фразы, чувствуя, как кровь капает с подбородка на порванный дождевик. А потом мне влетел последний удар. А потом все закрылось чернотой. ***       Разбудили меня ритмичное пиканье кардиомонитора и потрескивание кондиционера. Я приоткрыл веки. Ох, черт, хоть бы не больница. За дверью послышалось катание коляски и мужской вежливый голос, пытавшийся успокоить уже женский чуть ли не плачущий голос, явно безрезультатно. Я шевельнул рукой и почувствовал иглу своим предплечьем. Да твою ж мать, реально больница. Полностью открыв глаза, я увидел в углу рядом со своей кроватью дремлющего отца с накинутым на плечи белым халатом. Интересно, сколько он тут сидит. И сколько же здесь я...       – Пап? – реакции не последовало. – Папа? – уже громче, но все ещё ноль движений. Я развернулся в другую сторону, увидев на соседней койке читающего книгу деда.       – Он тут давно? – спросил я. Дед все также пялился в книгу. Я что, блядь, невидимый?       Я уже собирался встать, но тут резкая боль заныла по всему телу, выдавив из меня страдальческое кряхтение. Под ребрами ныло, а голова кружилась. Найдя позу и изрядно побарахтавшись в одеяле, я смог сесть, нашел и отцепил от себя провод кардиомонитора. Свыкнувшись с болью, я встал с кровати и тихонько поковылял в сторону двери, опираясь на приклееную к руке капельницу. Благо меня положили на первый этаж, и я быстро нашел регистратуру больницы.       – Эм, здравствуйте. Я... Фрэнк Айеро. Можно узнать, сколько я тут нахожусь и... в каком вообще городе?       – Да, конечно, – ответила молодая регистраторша, защелкав наманикюренными пальцами по клавиатуре. Они забавно щелкали, и меня это даже немного расслабило. – Так, Айеро, вы находитесь в больнице Принстон, Бельвиль. Вас привезли сюда пятнадцатого апреля, то есть... два дня назад, ага. Ваш лечащий врач Джон Сименс сейчас находится на втором этаже в семнадцатом кабинете, можете зайти к нему.       – Понял, спасибо. Я зайду.       – Не за что. Ох, постойте! – я развернулся обратно к девушке, вопросительно вскинув бровь. – Вас спрашивал один молодой человек, кажется, Джером, но ему запрещено было Вас навещать. Он просил, чтоб я позвонила ему, как только вы сможете выйти из палаты.       – Буду очень признателен. – Я выдавил улыбку, пока девушка начала выстукивать на телефоне номер Джерарда. Как мило.       В отделении регистратуры, пропитанной запахом стерильных перчаток, пыли и стариков, кроме прочего шума я отчетливо услышал знакомую мелодию рингтона. Мне потребовалось огромных усилий попытаться откопать в памяти, где я ее уже слышал. Девушка сообщила по телефону, что я очнулся, и тут я понял, откуда знаю эту мелодию. Лохматая черная фигурка Джерарда подскочила с другого конца отделения и помчала на стойку регистрации, прежде чем наконец меня заметить.       — Пэнси! – он подбежал ко мне и бвстро окинул взглядам, смахивая рукой сальную челку. – Ой, ну и видок у тебя...       Я попытался оценить себя со стороны. Характерная больничная пижама в клеточку, забинтованое колено, руки, и, полагаю, мое лицо выглядело как дело рук опытного бойца ММА. А, и непонятно откуда появившиеся плюшевые голубые тапочки. Я словно снова оказался в психбольнице. Мне стало противно.       – Привет. А откуда это? – я приподнял левую ногу, намекая на голубое чудо, которое явно было мне не по размеру и сваливалось с ног.       – Я привез свои, здешняя обувь оставляет желать лучшего, – и улыбнулся. – У меня с собой еще персики, яблочный сок и ореховое печенье, хочешь?       Я только сейчас заметил, насколько сильно голоден, и от мыслей о печенье живот радостно забурчал, прося компенсировать ему двухдневное отлеживание в постели.       – Хочу. И курить хочу. Знаешь, где здесь столовая?