Хуадад-Сьюрэс

То и дело хлюпая носом, юнец мелко дрожал, сжавшись под изучающим взглядом. — Боги, подбери ты уже сопли и успокойся! —рявкнул Летан, кинув мальчишке платок на колени. Он надеялся, что громкий окрик выведет загадочного укротителя огня из шокового состояния. Если это не поможет, придется дать пареньку пару пощечин. — Простите, — едва слышно пискнул мальчишка. Резкими, неестественными движениями он принялся вытирать рукавом лицо, продолжая смотреть в пол и отбивая зубами быструю дробь. Платка он не заметил. Вдруг замер, обхватил макушку руками и, совершенно скрючившись, разразился громкими рыданиями. — Пожалуйста, господин, — выл он куда-то в свои колени. — Не лезьте ко мне в голову. Пожалуйста… не надо… Летан медленно откинулся на спинку сидения, не веря своим ушам. Стоило ему не увидеть лица чистокровного стия, и он даже не усомнился, что перед ним бастард герцога Ларса-фиро, всегда имевшего слабость к противоположному полу. А Ларс мог как сглупить, доверив женщине самой прервать свою беременность, так и проникнуться чувствами к отпрыску, тайно от всех благоволя ему. В этом случае неприятная ситуация, в которой мин застал мальчишку, оказывалась соответственно попыткой стереть напоминание об ошибке или чьей-то надеждой получить выкуп за неожиданно ценного для знатного господина юнца. В среднем один из десяти полукровок первого и один из ста второго поколения могли, не слыша стихию, каким-то внутренним чувством умудряться не насиловать ее. Разумеется, это мог быть сын и не Ларса-фиро, а другого наполненного стия, но Летану было трудно обвинить в подобном поступке кого-то еще. В любом случае, это не меняло в целом складной картины. А вот жалкие мольбы меняли. Выждав полминуты невнятного скулежа, мужчина сдернул перчатку и схватил ладонь вскрикнувшего мальчишки. Это подействовало лучше пощечины: полные слез стеклянные глаза заблестели сознанием. Однако мин отметил это лишь мимоходом: он сам был близок к ступору, раз за разом с нажимом проводя пальцами по чужой мозолистой, грубой коже. Отпуская жесткую ладонь и отстраняясь, Летан тяжело вздохнул. Мальчишка мог врать, преследуя свои цели, притворяться напуганным не происшествием с напавшими на него людьми, а суеверным страхом перед стием, свойственным самым низшим сословиям. Но его руки врать не могли. Это были руки работного мужика. Редко ошибаясь, сейчас Летан потерпел полное поражение. Никто из стиев не стал бы трогать крестьянку: грязную, грубую, полную предрассудков. А если б кто и стал — какая мерзость, — то в живых свидетельство такого порока не оставил бы. Не то что позволить выносить ребенка. Варианты загудели в голове, как рассерженные пчелы, и каждый был невероятнее другого. — Рассказывай, — приказал мин, успешно скрывая растерянность в голосе. На мгновение оторвавшись от лицезрения пола кареты, мальчишка кинул на Летана испуганный взгляд и не издал ни звука. «Хорошо, давай начнем с чего попроще». — Как тебя зовут? Слово за слово, медленно, но постепенно набирая ход, беседа задалась. Южный говор юнца был неплохо сглажен и особо не досаждал, кроме тех моментов, когда заклинатель огня спохватывался и начинал заикаться, подчеркивая начало слов. Его звали Джорри, он был беглым крестьянином, выглядевшим немного младше своих лет, и рассказывать он умел действительно хорошо: говорил складно, имел удивительный для мужика словарный запас, не лгал и очень умело недоговаривал. К тому же он прекрасно понял, какой из аспектов его жизни больше других мог интересовать стия. Юноша в целом проявил большую зрелость суждений и ясность идей, не говоря уже об открытости взглядов, благодаря которой смог успокоиться и критически отнестись к поверьям о стиях, которым следовал всю жизнь. По крайней мере, за время разговора он начал опасливо поглядывать Летану в лицо, а не только на свои и чужие ноги. К сожалению, его история лишь породила больше загадок, но мин решил дальше не мучить мальчишку расспросами: эмоциональное затишье все еще выглядело хрупким. — Хорошо. Так и будешь говорить, если кто спросит. Пока я не прикажу тебе иного, — сказал Летан, когда Джорри закончил свой рассказ. — А теперь покажи, что ты умеешь. Пробормотав какие-то невнятные извинения, мальчишка выставил вперед руки и закрыл глаза. Когда он открыл их, пальцы заиграли по воздуху, словно по клавишам фортепиано, — не то движение, какого ожидаешь от мозолистых кистей. Чувство охватило Летана в третий раз — никакой случайности не могло быть и в помине. Мальчишка явно волновался и однозначно мог лучше, при этом совершенно не понимая, что в действительности делает. Мина обуревали чувства: волнение, замешательство, восторг. Юнец был целиком наполнен силой. «Кто же ты такой? И что мне теперь с тобой делать?» Ответ на второй вопрос, неожиданно родившийся в голове, стал озарением, которого так ждал стий. Конечно, стоит все обдумать, но… — Жеварно! Все же не совладал с нарастающим возбуждением и поговорил с кучером слишком резко. Плевать. — Скажи мне, что значит «мин на каблуках»? — обратился Летан к Джорри, когда экипаж в очередной раз сменил курс. За окном светало. — Дык, так кажут ро человека, в ком с-с-спеси с-с-слишком м-много. Кто ничего не п-п-представляет из себя, а ведет так, будто… — А «никто не говорит о маланийцах Правителя»? — перебил мин. Не то чтобы еще один вопрос был так уж необходим, он уже услышал, что хотел, но для уверенности… — Что-то, о чем се з-знают, но не гутарят об этом. Потому что не п-принято, не лицеопрятно. Летан был впечатлен и озадачен. Мальчишка не просто объяснил все правильно, но и продемонстрировал невероятную для простолюдина — более того, крестьянина — способность к абстрактному мышлению. То есть раскрыть смысл поговорки, выросшей из сословных различий в нарядах, вовсе не упоминая одежды, — стий знал господ, которые так не смогли бы. Летан больше ничего не спрашивал, а совершенно растерявшийся мальчишка сам ни о чем не говорил Так дальше и ехали, погрузившись каждый в свои мысли и наблюдая в окно за рассеивающимся сумраком и отступающими под стены тенями. Карета остановилась. — Прибыли, господин. Корнеграф. — Жеварно соскочил со своего места и поспешил открыть дверь. Несмотря на то что флора лишена жизни, а разума и подавно, растения обладают подобием памяти, получая из окружения информацию и затем храня ее какое-то время — так же, как они поглощают воду из почвы или свет из воздуха. Сильные заклинатели имеют доступ к этой «памяти», а после упорного развития дара некоторые из них учатся читать информацию даже с отдаленных растений, связанных с тем, с которым «общается» заклинатель материи, только корнями. С учетом этой особенности во второй год XVII Эпохи был основан корнеграф, являющийся, по сути, высаженными по определенной системе среднематериковыми йастлэндскими яблонями — деревьями, отлично приспосабливающимися к самым тяжелым условиям и обладающими феноменально обширной корневой системой. Разумеется, корнеграфических станций — просто «корнеграфов» в обиходе, — где с помощью заклинателей можно общаться с собеседником на другом конце континента практически в реальном времени, было относительно мало, как и заклинателей растений, способных поддерживать это средство коммуникации. Но в Хуадад-Сьюрэс их хватало и они не сидели без дела, что вынуждало чистокровного стия содрогаться от одной мысли о царящем там «скрипе». — Отвези мальчишку ко мне домой, — велел Летан, покидая экипаж. — Передай Енке, чтоб ногами его занялась и накормила, если попросит. После этого повернулся к юнцу, таращащемуся на него огромными глазами, да еще и с приоткрытым ртом. Не удержался и кинул ошарашенному мальчишке: — Я надеюсь, моя прихоть не нарушает твоих планов? После чего, не скрывая улыбки, захлопнул дверь, кивнул слуге и в на редкость приподнятом настроении двинулся в сторону одного из самых ненавистных зданий в Хуадад-Сьюрэс, которое всегда велел объезжать за версту.