Хуадад-Сьюрэс

Тьер Огастин умирал. Медленно, мучительно и неохотно. И что бы там ни говорил о молодом организме, о жажде жизни, о достижениях на поприще целительства мудрый ученый муж, направляющий руку краснеющей девицы, толкущей травы в ступке, Бенэрикт не сомневался в том, что бандит умирал. Следователь видел это в розовой пене по углам сухих надтреснутых губ, по подергиванию белесых ресниц, по восковому налету липкого пота на отдающей синем коже. Бенэрикт медленно отвернулся от койки. Он ожидал от себя всплеска злости и отчаяния, но не чувствовал ничего, кроме печального смирения. Все эмоции уже прошли. Ночь с четырнадцатого на пятнадцатый день была богата на события: случился пожар на три дома, выродок Евсо Младший где-то раздобыл целое стадо свиней и нашел забавным выпустить их в центре города, а еще какие-то королобые идиоты рискнули напасть на экипаж мина Летана-акве. Но толковали в городе со вчерашнего утра только о последнем происшествии. Среди людей сложилась версия, что это пропущенные стражниками беглецы с юга по незнанию полезли, к кому не следовало. Бенэрикт, услышав новости, лишь посмеялся чужой неудаче. Его куда больше волновало, зачем его вызывает судья раньше назначенного срока, да еще к конкретной дате, на следующий день, и времени — к восьмому светлому часу. Следователь догадывался, что Сишель захочет аккуратно предложить ему одуматься, будет ждать извинений и, возможно, скажет, что знал, что у подчиненного ничего не получится, и уже отправил письма в соседние дэминии. От одной мысли об этом кулаки и зубы сжимались, и Бенэрикт не был уверен, что не ударит судью, если подобное признание прозвучит. Он прокручивал ситуацию в голове раз за разом, надеясь, что в случае возникновения ее в реальности сможет все-таки не вспылить. На самом деле он прикидывал очень многие варианты диалогов, думал о том, в курсе ли Сишель договора Паука с торговцами и стоит ли раскрывать обладание подобным знанием. А сегодня утром Бенэрикт услышал от Арициана, что двух из трех нападавших опознали, кроме бородатого здоровяка, пускающего слюни, мочащегося под себя и вообще непонятно почему еще дышащего. Растоптанный лошадьми был Эварист Юдо — грабежи, вымогательства, драки. Его повезло опознать по характерной татуировке на запястье — от головы не так много осталось. Со вторым, который метался в лихорадке с явственным бульканьем в груди, было проще — он являлся достаточно важной птицей, чтобы каждый следователь знал, как он выглядит и как его зовут, но не настолько важным, чтобы перед ним заискивать. Бенэрикту не было нужды проверять слова друга, но он не мог не убедиться собственными глазами. Вот тогда — по пути в больницу — его просто разрывали эмоции. Он не мог поверить, чтобы Тьер оказался так глуп и полез к стию. Во что этот белобрысый сукин сын ввязался? Зачем? Почему сейчас? Когда он был по-настоящему нужен единственному человеку в мире и мог помочь совершить доброе дело, возможно, единственное в своей жизни?! В насколько он паршивом состоянии? Он может говорить? Он уже узнал имя торговца? Боги, пусть да. А если нет? Идти и запугивать всех портных города? Да его самого после третьего уже арестуют за превышение полномочий. А никто из торгашей ничего не скажет — бандитов они однозначно боятся больше. Почему Великие так жестоки? Зачем они играют с ним так беспощадно? Дают надежду, а потом отбирают ее? И повторяют раз за разом. Это слишком тяжело. Почему Сишель в самом начале не мог ему отказать в задержании? Или потом в шансе на расследование? И зачем, когда он уже решил сдаться, к нему явился этот белобрысый ублюдок, чтобы просто взять и все испортить? Но, когда следователь увидел Тьера, внутри словно все исчезло. Дело было кончено. Даже если бы бандит вдруг решил в ближайшие четыре дня заговорить и даже если бы он знал интересующее Бенэрикта имя, то вряд ли бы его произнес. Он звал бы свою бабу, или мать, или на помощь. Но следователь искренне надеялся, что Тьер не будет мучиться еще целых четыре дня. Бенэрикт пришел к ратуше задолго до назначенного судьей времени и просидел на ступенях у подсобного входа, глядя в никуда. Он чувствовал себя полностью опустошенным. В нужный час отозвавшееся на стук в дверь кабинета Сишеля «войдите» резко вернуло следователя в реальность. Оно прозвучало странно сдавленно. Бенэрикт сразу вспомнил, как назначение времени показалось ему подозрительным. Обычно целый день проводивший в ратуше судья посылал распоряжения вроде «зайди немедленно» или «зайди, как будет возможность». Оказавшись в кабинете, следователь сразу приметил черноволосый зализанный затылок в кресле с высокой спинкой, что рядом со столом Сишеля, а не с длинным столом, за которым обычно проводились сводки. Сам судья, уперев кончики пальцев в столешницу, нависал над письменными принадлежностями. — Бенэрикт! Любезный! А вот и ты! — воскликнул Сишель с непривычным напускным радушием. — Подойди. Приближаясь, следователь не сводил глаз с затылка, в котором легким напылением блестела проседь. Дойдя же до стола и остановившись между двумя креслами — пустым и занятым, — Бенэрикт поспешно отвел взгляд и вперился в судью, судорожно соображая, должен ли он сейчас поклониться. Сидящий в кресле господин, заставивший колени следователя подкоситься, — мин Летан-акве, — также смотрел прямо на Сишеля и будто бы не замечал вошедшего. Его сцепленные пальцы лежали на набалдашнике трости, а прямая осанка заставила Бенэрикта невольно расправить плечи. «Меня вызвали из-за нападения на экипаж? Нет, тут что-то другое. Сишель явно нервничает». — Ты отучился с отличием, — голос судьи вырвал Бенэрикта из задумчивости, — и выступал от своего училища на соревнованиях по фехтованию. Имел самую высокую оценку по техничности и, отмечаемую многими, классически правильную подачу, пусть и шедшую иногда в ущерб результату спарринга. — Совершенно верно, — растерянно подтвердил следователь, догадавшись, что бумаги, лежавшие перед судьей, были на него. Он очень старался не поворачивать голову, чтобы не встретиться глазами с чистокровным стием, хотя и знал, что его мысли не будут прочитаны и это простое суеверие. Бенэрикт почувствовал на себе изучающий взгляд, от которого буквально веяло холодом. — Один из моих лучших людей. Исполнительный, пунктуальный, умеет донести свою мысль до не самого высокого контингента и, говорю на личном, — он подчеркнул слово, — опыте, совершенно не болтливый, — обратился судья к мину, и Бенэрикт почувствовал, как чужой взгляд отпустил его. Словно он по горло зашел в ледяную воду, сдавившую трахею, а теперь волна отступила, позволив ему сделать вдох полной грудью. — Весьма умен, легко выходит на контакт. — Сишель продолжал бы и дальше притягивать странные достоинства, но Летан-акве раскрыл ладонь, заставив судью замолчать. Сколько было в одном этом жесте! Бенэрикт видел движение только боковым зрением, но его все равно прошиб пот. Столько силы, спокойствия, достоинства. Наверное, так только дэмин смог бы. Да не просто дэмин, а в ранге землеправителя. И то не каждый. — Хорошо, — сказал мин, и тон его соответствовал жесту. Следователь мысленно поклялся, что больше никогда не будет называть людей-заклинателей стиями. Летан встал и повернулся к Бенэрикту. Следователь знал, что ростом вышел немалым, но никак не ожидал, что худощавый аристократ нисколько не будет ему уступать. Смотреть прямо в эти серо-зеленые глаза было невыносимо, но он справился, надеясь, что это произвело благоприятное впечатление. — Жду тебя завтра, любезный, в своей резиденции в четвертом светлом часу. — Слушаюсь, господин Летан-акве. — Мужчина низко поклонился, а когда выпрямился, мин уже был у выхода. Стоило двери за представителем старинного рода закрыться, как Сишель несколько виноватым голосом обратился к Бенэрикту: — Ни о чем не спрашивай. Мин Летан-акве тебе все сам объяснит. Бывай. — Эм… Сишель Леровки. Насчет моего дела… — Вспылил. Как всегда. Я так и понял. Извинения приняты. Держи, — судья достал из стола уже, казалось бы, знакомый звякающий сверток, — и можешь идти. Взяв деньги, Бенэрикт в полной растерянности покинул кабинет.